Текст книги "Моридун (СИ)"

Автор книги: Александр Прибылов

Соавторы: Владислав Кузнецов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 24 (всего у книги 28 страниц)

Стефанофора Глантауи призадумалась.

– Ну, я должна была стать правящей королевой. Почти правящей, как оказалось, но отец выучил меня, на горе подданным, по-настоящему. Так что знаю то, что может пригодиться при разделе земель. В основном как посчитать площадь плоской фигуры, закон подобия.

Немайн кивнула снова. Ненадолго задумалась.

– Меч ещё не готов, но принципы… принципы годятся для любого оружия. Геометрия сверх изложенной великим Евклидом, тут не нужна – и та требуется для того, чтобы понять, что делаешь, не для самого боя. Итак, ты знаешь принцип подобия – это прекрасно, потому что он-то и позволяет понять основы искусства превращать меч в крепость. Итак, крепость мы строим вокруг себя…

Немайн огляделась вокруг. Столы, стулья, полки со свитками. Одинокая массивная инкунабула in folio на резной подставке. Потрёпанная кожаная обложка со стёршимся тиснением: кодекс Феодосия.

– Ну, здесь я бы скорее попробовала баррикаду из мебели, – призналась она. – Может, пойдём во дворик для переговоров? Он больше подойдёт для занятия фехтованием.

Клотен хмыкнул. Потом кивнул и приглашающим жестом предложил своим воинственным дамам следовать за собой.

* * *

Разумеется, дворик для переговоров для фехтования не подходил: такое мирное место! Хорошо, у Клотена был и другой – утоптанный, как плац старого форта, с вкопанным посередине бревном для отработки ударов. Защитнику никак нельзя забывать воинскую науку!

Там же нашлись и учебные деревянные мечи. Защиты руки у них не было. Не беда – Немайн привязала к рукояти поперечную планку, которая должна была означать перекрестие, а спереди попросту навязала большой узел – вместо всех щитков и колец. Наконец, приняла базовую стойку.

Екатерина заметила, что стояла она совсем не по-легионерски, пригнувшись, а прямо и естественно. Верно – у сиды-императрицы нет большого щита, за которым нужно прятаться. И хват у неё не обычный для спаты, больше похож на персидский охотничий. Екатерина сама таким пользуется чтобы достать зверя в конце загонной охоты – или добить выдохшегося на рогатине.

На мгновение воскрес образ жуткой холмовой колдуньи или языческой богини, для которой люди – всего лишь дичь.

Только Флавия Немайн собиралась объяснять свою манеру боя – людям, да и выглядела в своей горделивой позе, скорее исполненной достоинства римской августой, чем заносчивой нечистью. Вот она вскинула правую руку, собралась показывать и объяснять…

– Стой! – вмешалась Екатерина. – Скажи, если весь меч – это крепость, то рвы – это что? Я понимаю, что можно уподобить камень и дерево укреплений железу, но ров – это же пустота?

– Ты права, – согласилась сида. – Ров это пустота, но это ещё и место, место неудобное и опасное. Помнишь старые ирландские крепости с их многими кругами из рвов и валов?

– Так и сейчас строят, когда нет времени ставить крепость в камне. Или денег не хватает. Или мастеров. Надеются, что много линий плохих укреплений послужат заменой одной хорошей.

– Мастер защиты с мечом подобен такой концентрической крепости. Рвы – это не металл, это места. Круги, которые показывают уровень и тип угрозы, и определяют то, как следует защищаться. Первый и главный ров – это круг, описанный вокруг тебя остриём твоего меча в вытянутой руке.

И она, действительно, обернулась полным кругом, и даже неуклюжий деревянный меч, казалось, прочертил нужную ей окружность – под конец выбив щепку из оказавшегося точно на его кончике столба.

– Чтобы поразить противника в этом «рву», не нужно делать выпадов, открываться, терять равновесие, рисковать. Достаточно, чтобы твой меч уже был в нужной точке – и враг напорется на него сам. Есть и другие «рвы». Наружные – тот, что позволяет сделать рискованный выпад – самый дальний, для удобных и не слишком опасных для тебя выпадов – поближе, если противник сделает ещё шаг – окажется во рву, удобном для ударов и порезов.

Немайн показывала действия, подходя на нужное расстояние к истыканному мечами столбу, демонстрируя, что на каждом названном расстоянии тот или иной способ действия наиболее удобен. Она падала в длинном – и слишком открывающем – выпаде, уходила в перекат, собирая на себя пыль истоптанного сапогами пятачка.

– Или враг был один и уже мёртв, или у тебя есть товарищи, что прикроют, или ты после такого выпада в большой беде, – поясняла, отряхивая коричневое платье. – В беспорядочной свалке такого делать нельзя, и против врага, который настороже, готов защититься, увернуться или атаковать навстречу – тоже. Но если враг расслабился в самом дальнем рву твоей крепости… Делай.

Сида говорила, показывала – и простые, известные движения в её исполнении смотрелись экзотическим танцем. Местами – слегка неприличным. Вот, Клотен теперь видел носки сиды-императрицы. У скучной скромницы в коричневом и сером, оказывается, внизу не только белейшая рубашка из шёлка, но ещё носки аж пяти изумительно вырвиглазных оттенков разом. С пурпурной полоской по верхнему краю.

Пока Екатерина думала, нет ли способа заставить жениха развидеть носки сиды, а лучше где-то достать такие же, сам Клотен Гулидиен, который тренировочный столб и исколол, задумчиво смотрел куда-то поверх его верхушки. Пока сида говорила примерно то же самое, что хороший кампидоктор в легионном лагере. Правда, местные инструкторы требовали, чтобы обучаемый искал удобные для себя дистанции сам.

– Немайн, – окликнул он сиду, – это хорошо, но у каждого свой рост, своё сложение.

– Да. И оружие может быть разной длины, с разным балансом. Но если оружие сходно, то размер «рвов» зависит в основном от роста, а их последовательность всегда та же. Лучше всего отработать удары на столбе и привыкнуть к нужным дистанциям. Что мы, римляне, и делали – даже без геометрии. С нею всего лишь проще и быстрей.

– А защита?

– Светлейшая Екатерина спросила меня про рвы, а рвы, – это уязвимость противника, – сказала сида.

Она провела пальцем по зарубкам на столбе – «шрамам» от тысяч ударов.

– Каждая защита оставляет след. Даже если кажется, что стена неприступна. Схватка любит победу и не любит продолжительности. Тем не менее, уклониться от вражеского удара не всегда возможно или желательно, потому мы нуждаемся в защите. Защита – башни и стены нашей крепости. Перейдём к ним.

Немайн провела пальцем по навязанному на деревянный клинок узлу, потом по импровизированному перекрестию.

– Меч с защитой рукояти позволяет выстроить три стены, три линии обороны. Стена – означает, что мы не допускаем меч противника дальше, закрыв путь его клинку.

Она описала вращение кистью, повернула руку ногтями вниз, потом вверх, показывая, как вращается перекрестие.

– Это как маленький кулачный щит, – сказала. – Или как умбон большего щита – самая прочная из наших стен, той же прочности, что щитки и перекрестие. Там, где наша кисть – мы можем защититься быстро и очень сильно. Это главная башня нашей крепости. И мы можем поставить эту башню там, где нам надо, как мы подставляем кулачный щит. Техника та же, только у нас из этого щита торчит полноценный клинок, и, отбив атаку, мы можем нанести контрудар.

Она повела запястьем – неторопливо, позволяя рассмотреть подробности отражения воображаемой атаки. Движение оказалось неожиданно элегантным, за кажущейся небрежностью скрывалась привычка делать его быстро. Очень быстро. Мгновение – и деревянный клинок рванулся вперёд – показывая контрудар.

Затем, также неторопливо, сида обвела рукой ещё два круга – первый от локтя, другой от плеча.

– Вот места, где мы можем поставить наши башни, – сказала она. – Первые быстрей, другие медленней. Беда в том, что при этом мы нарушаем стойку, и если мы не делаем это ради решающего успеха в единоборстве – это опасно. Тем не менее, это нужно помнить и уметь, потому что это может спасти жизнь. Что касается стен нашей крепости, то они создаются тут.

Немайн провела ладонью вдоль учебного клинка – от рукояти до середины длины.

– Помните любовь древних к рычагам? Меч противника тот же рычаг для воздействия на руку. Чем длинней варварская ковырялка, тем проще отбросить её острие. Даже слабая девчонка вроде меня справится.

Сида улыбнулась.

Судя по тому, как она держала учебный меч, не такая уж она и слабая. Может, чуть уступит тренированному легионеру.

Немайн вернулась в стойку. Снова описала круг мечом – на этот раз всего лишь от запястья.

– Примечайте круг, который рисует середина клинка. Это наш передовой щит, наши стены. Этой частью клинка мы всегда можем отбросить острие противника – а значит, защитить себя. Заметьте размер «щита». Это область, куда я точно успеваю, потому что движения кистью очень короткие и быстрые по сравнению с движениями, которые противник делает всей рукой и мечом… или хотя бы всем мечом.

– Стоп! – Клотен Гулидиен хлопнул в ладоши.

Немайн на него оглянулась недоумённо и немного обиженно, даже уши свесила. Екатерина поняла: сида-императрица увлеклась и забыла, зачем, собственно, рассказывает о своём искусстве. Теперь недоумевает, зачем прервали урок…

– У нас церемония через считанные часы. – напомнил Защитник. – Екатерину ты можешь обучить потом… А толпу нужно не учить, толпу нужно впечатлять. Ты сможешь показать защиту в действии? Так, как ты показывала, красиво и медленно, настоящий меч против меча? Нам не нужно, чтобы все научились защите. Нам нужно, чтобы все поняли, зачем она.

Все. Немайн вспомнила. Уши снова торчат горизонтально, на губах улыбка.

– Смогу.

Врать сиды не умеют – значит, сможет. Значит, и остальное получится.

Глава 22
ОБРЕТЕНИЕ МЕЧА

Когда же в мир пришли иные силы

И вновь преобразили человека,

Меч не погиб, но расщепился в дух:

Защитницею чести стала шпага

Максимилиан Волошин

Моридун. Дворец наместника. Форум.

Потом была церемония.

Лорна, конечно, предупредили. Ещё, верно, и уговаривали вести себя хорошо и не обижаться на изменения. Наверняка и досточтимый Данхэм с сыном поговорил, и Ангарат отцу похвасталась. Впрочем, по местным понятиям наградить дочь, особенно любимую и единственную, за заслуги отца настолько нормально и правильно, что начальник мастерских мог вообще не заметить, что его «наказали» за попытку дернуть одеяло статуса на себя. Трибун-оружейник был вполне доволен тем, что получилось. Защитник, его невеста и ушастая великолепная захотели публичный показ и шествие?

Сколько угодно!

Именно fabricae Моридуна есть источник всяческих чудес – пусть и по чертежам и подсказкам механиков, в том числе длинноухих. Вигилы могли запустить летающую волынку – а кто её сделал? Оружейники.

Защита для меча, конечно, штука посерьёзней удивительной гнусновопящей штуковины. Всё, что для той понадобилось, так это взять цельнотянутую бронзовую трубу, как для перевода воды через речную долину, собрать внутри простейший держатель типа «дёрни за верёвочку», да заварить один конец наглухо, а другой не совсем. И ничего, при должном уходе – и заправке правильным топливом и окислителем отлично летает и ещё более здорово орёт.

А вот вы попробуйте меч показать так, чтобы народ позабыл про мерлиновскую проделку с камнем. Без магии, на одной механике!

Лорн ап Данхэм ап Моркан смог.

Его мастера смогли: не без его участия, но такие штуки не делают в одиночку. Кто-то протягивал раскалённый брусок, сложенный из пакета разнородных прутьев, сквозь вальцы, кто-то выковывал под ударами механического молота композитную пластину из прочной, но хрупковатой стали поверху, и из чистого вязкого железа внизу. Кто-то готовил штамп и матрицу, чтобы вырубить из этой пластины щитки. Лорн отвечал за всё вместе, но нашёл силы и время, чтобы лично выковать витую крестовину.

Свою роль в церемонии он тоже разыграл с огоньком.

Вынес меч, закрепил в держателе – и велел самым дюжим из подмастерий прилюдно испытать творение на прочность.

Щиткам пришлось принять удар двуручного топора, якобы спущенный вдоль клинка. Немайн констатировала, что кисть ей такой удар сломал бы наверняка.

– Перелом можно сложить и залечить, – заметила на это Анна филиа Иоаннис. – Зато пришить отрубленную руку… Даже сиды не могут, иначе Нуада не ходил бы с серебряной.

Удары попроще на фоне двуручной жути не смотрелись.

Пока всякий желающий пытался сокрушить работу оружейников, толпа ахала: от украшавших щитки полированных зелёных камней только крошка летела.

– Я просила: без украшений, – ворчала Немайн.

– Камни жалко, – согласилась Анна.

Ангарат на мгновение отвлеклась от царапания по восковой табличке.

– Ну не изумруды же это! Просто полированный малахит. На печати он годится плохо, но в украшениях продаётся хорошо, если цену не ломить. Фризы и северяне, кстати, охотно берут.

Вот Лорн вынул из держателя прошедший все испытания меч. Защита была поцарапана, надсечена, местами и немного прогнута – но не пробита и не вколочена в рукоять. На щитках зияли пустые крепления от осыпавшихся украшений. Немайн уже всё поняла, глаза её смеялись, но голос звучал сурово и удручённо:

– Досточтимый Лорн, а мы с испытаниями не перестарались? Защита сохранила бы руку, но теперь она сама в руинах.

Начальник мастерских покачал головой.

– Перестарались, конечно. Но беда поправима!

Взял искалеченный меч в руки, покрутил… и снял повреждённые детали.

– Зато мы знаем, что наша защита держит любой удар! А что до осыпавшихся каменьев – зелёный не очень и подходил к твоим серым глазам, великолепная. Зато вот этот – будет получше.

На место изуродованных пластин встали новые – поблескивающие серебристо-серыми самоцветами.

– А черта подойдёт к волосам, – тихонько шепнула подругам Немайн. Непрочный серый камень, действительно, оставляет красную полосу.

– Гематит, – констатировала Ангарат. – В детстве я использовала их как красные мелки. Рисовала кровь врагов.

Анна усмехнулась. Она из семьи победней, но и у неё была такая забава.

– Ну, теперь Немайн будет делать это остриём да лезвием… И да, признаю: отполированные, эти простые камни действительно красивы. Только подходит не столько под твои глаза, сколько под твою кольчугу.

Немайн не ответила. Пора было выходить на середину форума.

* * *

Форум Моридуна довольно небольшой – а в лучшие времена был даже меньше. От прежней пятинефной базилики, вмещавшей, пусть временно, в походных условиях, правительство Римской империи, соединённой в последний раз Феодосием Великим, после разорений и пожаров остался бывший центральный неф. Здание словно поджалось, освободив участок главной площади. Портик со стороны главной улицы из вместилища многих лавок и складов стал скорее парадными воротами – под крышей которых, впрочем, всё так же ютились, мешая проходу, лотки и тележки. Сейчас эта неприглядная картина прикрыта плотно стоящими людьми. Не зрителями, нет.

Здесь и сейчас эта толпа и есть народ Моридуна, Диведа, Валентии, Британии и Западного Рима вообще. Они могут не только смотреть, и не только согласовывать хором заданные вопросы. Могут спрашивать, и могут сказать «нет». Немайн шагает к ним – от базилики, где яркой кучкой сбилась власть города и провинции. Впрочем, народ тоже разноцветный, только по туникам можно угадать место службы. Кирпичные туники легионеров с пурпурной полосой по краю – знак тех, кто отслужил пять лет и достиг почётного гражданства. Синие флотские. Зелёные – дорожной стражи. Белые – тех, кто выслужил хоть небольшой чин. Пестроту вносят разве женские платья да плащи. Немайн отметила, что торжественная толпа не такая яркая, чем просто выходная или праздничная: официальная одежда даже и почтенных граждан невысокого ранга часто окрашена чем подешевле. Люди настолько старательно показывали свой служебный статус, что Немайн даже пожалела, что с утра предпочла вышитые туфли кавалерийским сапогам. Впрочем, в туфлях ходить по брусчатке оказалось даже легче – тонкие подошвы сапог вообще заставляли её чувствовать себя босой на неровных камнях. Оступиться было нельзя – недоброе предзнаменование. Верь в приметы, не верь – люди увидят и разнесут, что рядом с тобой не жди удачи.

Немайн вымеряет каждый шаг – со стороны кажется, что она плывёт по брусчатке, ровно, точно галера по заштилевшему морю.

Два слова – поприветствовать Лорна, который стоит боком, чтобы не повернуться задом ни к народу ни к властям. Лицом, разумеется, к церкви, задом к опустевшему дворцу: Защитник сейчас сидит в курульном кресле на ступенях перед базиликой. Обычный воинский наряд уступил место широким одеждам гражданской власти – Клотен ещё и пожизненный префект Моридуна.

Лорн, как стоял, сбоку, подал сиде обновлённый меч – уже в ножнах. Обычное сарматское крепление, как уговаривались. Мгновение понадобилось, чтобы продеть литой бронзовый бегунок в виде дракона на положенное ему место на перевязи. Немайн чуть помедлила, наслаждаясь забытым ощущением надёжной тяжести на правом плече и левом бедре. Наконец, привычным движением, чуть отставив локоть правой руки, она обнажила меч.

Сначала был шелест и высверк стали. Перед сидой, и правда, словно щит возник. Меч в руке лежал правильно, баланс совпал с привычным – чуть-чуть впереди рикассо. Даже холодок навершия на запястье был правильным и своим.

– Повезло, – прошептала Немайн для Лорна, – баланс править не придётся. Сейчас я кое-что покажу народу. Чтобы поняли.

Простой «танец с клинком» не подходил – слишком многие здесь не просто выучили пару ударов и уколов, годных для строя, но на деле умели играть с мечом. Немайн показывала, одно за другим, упражнения для отработки защиты – плавно, медленно, ясно – словно очень глупым, безглазым ученикам, но со всем старанием. Движения плыли, перетекали, сливались одно с другим. Временами Немайн застывала, демонстрируя стойку или позицию… или просто красивую позу, и меч послушно переливался из положения в положение или замирал вместе с хозяйкой. Изредка луч полуденного солнца удачно падал на его грани, и тогда клинок ярился белизной – до следующего движения, которое возвращало его с обычному тусклому посверкиванию.

Медленный танец с мечом оказался неожиданно сложен, куда трудней, чем обычный показушный бой с тенью – зато была надежда, что те, кто способен понять – поймут, а кто нет – просто впечатлятся новизной и изяществом принесённого сидой искусства защиты.

Немайн всё больше понимала, почему местных легендах мечи связаны с озёрами и реками. Доставшаяся ей спата очень уж напоминала характером именно реку, равнинную, неторопливую – сейчас, но бешено мчащуюся меж холмов в дни паводка. Гематитовые вставки на гарде вспыхивали, как осенние листья в этом потоке – напоминая, что даже у самой мирной реки бывают кровавые разливы. Меч всё больше оживал в руках сиды и словно угадывал следующий круг этого водоворота.

Немайн чувствовала взгляды – оценивающие, завистливые, настороженные, прочитывающие вначале, пытающиеся понять приём, восхищённые, увлечённые – позже. Понимала – ещё немного, и люди начнут уставать, их внимание начнёт рассеваться – не у всех, у большинства. В голове промелькнули напутствия Анны.

«Меч целовать нельзя – выйдет намёк на заочную свадьбу, где меч заменяет жениха. Не стоит воздевать острие к небесам, „угрожая небу“. Не стоит опускать острием вниз – показывать усталость…»

Она собиралась просто убрать меч в ножны. Но сейчас… настоящее искусство и настоящая политика всегда допускают немножечко импровизации!

Немайн сместилась в последнюю позу – лицом к народу, меч лежит на вытянутых руках, демонстрируя сверкание полированных камней на щитках, ровный блеск граней, замысловатый плетёный узор в глубине долов. Меч словно тёк из правой руки в левую.

– Принимаю меч сей от префекта, совета и народа города, не держа ни на кого раздражения и злобы. Применять его обязуюсь руководствуясь справедливостью и голосом собственной совести. Имя ему да будет – Тови.

По имени реки, что течёт под стенами Моридуна.

На миг воцарилась тишина – потом кто-то в задних рядах крикнул:

– Так ведь это… – но голос потонул в одобрительном гуле.

Назвать вновь рождённое грозное оружие в честь родной Тови, что крутит для города мельницы, взводит молоты, кормит людей рыбой и несёт на себе корабли – не могло не польстить всему Моридуну.

Вот кто-то в толпе первым выкрикнул: «Feliciter! На счастье!» – слово, которым привыкли одобрять предлагаемые префектом и Защитником, а то и просто городским советом местные законы. Клич подхватили. Слышалось и более редкое: «Pax et securitas! Мир и безопасность!» Лозунг и мечта жителей поздней империи.

Немайн обвела взглядом тех, кто знал её полное имя. Анна, не понимая до конца имперского церемониала, но разбираясь в ритуалах, положила правую руку на сердце. Екатерина сжала кулаки и прикрыла глаза, словно боялась, что ошиблась и видение развеется. Эйлет поглаживала рукоять собственного клинка.

Клотен Гулилиен, пожизненный префект города (и прочая), неторопливо, чтобы все разглядели движение, кивнул и поднялся из курульного кресла.

– Будет ли народ Моридуна просить нашу святую церковь освятить сей меч, чтобы на службе своей споспешествовал он деяниям если и не праведным, то справедливым, и не причинял зла?

Префект-Защитник, несмотря на молодость, неплохо впитал искусство своего отца управляться с горожанами. Ну кто ответит «нет» на такой вопрос? Площадь дружно выдохнула согласие. Немайн спрятала клинок в ножны, но вновь положила потяжелевший меч на вытянутые руки. Повернулась к храму – и чуть не уронила свою ношу.

Перед вратами храма, между алтарями императоров, помимо знакомого ей отца Луция, с которым и договаривались об освящении меча, стояли целых два епископа. По крайней мере, насколько Немайн могла судить по пастырским посохам.

* * *

В том и была беда, что всего церемониала оставалось – несколько шагов до сквозного портика, ведущего в храмовый двор, да передать новонаречённую Тови отцу Луцию для «крещения». У мечей эта процедура, конечно, попроще, чем у людей: Тови просто переночует в алтаре, а завтра её вернут хозяйке.

Если всё пойдёт по плану, конечно.

Потом же… Немайн вряд ли просто так отпустят. До завтрашней обедни она, формально, совершенно свободна, и прелаты точно найдут повод для весьма обстоятельного знакомства. Сами они Немайн тоже были интересны. Один из епископов – тот, что одет поплоше, но сам какой-то более гладкий – намёк, который Флавия Немайн себе позволила, явно понял. Другой больше заинтересовался самим мечом и обещанием сиды. Самое странное, что из троих прелатов именно отец Луций, похоже, так и не осознал, что поучаствовал, по сути, в гражданской аккламации. Впрочем, прошли времена, когда императоры просили от Рима, как от города, одобрения – может, потому, что точно знают – или не дождутся, или от них потребуют унижения. Пока дело доходило только до встречи папской делегации аж за стенами Константинополя. С другой стороны, войска Равеннского экзархата всегда могли арестовать римского первосвященника или разграбить дворец римских епископов в промежутке между папами. Так что отец Луций не интересовался процедурой подтверждения легитимности претендента на престол или соправителя… а ведь во времена оны цезари и августы соревновались: кто больше аккламаций соберёт. Странная на сторонний взгляд процедура, но не странней, к примеру, американских праймериз.

Отдавать меч – уже свой! – в руки отца Луция не хотелось. Немайн пришлось буквально превозмогать себя. В памяти причин не сыскалось, кроме теоретического понимания, что она-Августина выросла в походном лагере посреди большой войны, видела, как в него врываются враги, выжила чудом и доблестью приставленной отцом охраны. И всё-таки она вымучила из себя просьбу:

– Святой отец, благословите оружие сие, и примите ради освящения в алтаре храма сего.

Увидела сомнение на лице того епископа, что казался бывшим воином. Увидела яростный блеск глаз и одобрение – того, что воителем не был.

Отец Луций уже не осуждал и не одобрял, просто выполнял уговор. Принял оружие – слегка неуклюже, не приходилось ему прежде совершать столь странный чин. Выдержал шёпот одного из прелатов:

– В старые времена, кто убьёт пусть и на на брани, три года к причастию не допускали.

В другое ухо пел другой:

– И сказал Спаситель: «Не думайте, что Я пришел принести мир на землю; не мир пришел Я принести, но меч.»

Луций оглянулся, словно ища поддержки или осуждения у черно-белых ликов с мозаичных стен. Мученики и мученицы смотрели укоряюще, но чего было больше в этих взглядах? Упрёка за неготовность смиренно идти на заклание? Или сожаления, что между ними и жестокой судьбой не встал воин с ярящимся на солнце мечом?

Немайн без оружия чувствовала себя маленькой, слабой и беззащитной, но нашла в себе силы напомнить:

– Заповеди «не убий» отнюдь не преступают те, кто ведёт войны по полномочию от Бога или, будучи в силу Его законов, то есть ввиду самого разумного и правосудного распоряжения, представителями общественной власти, наказывают злодеев смертью.

Слова Аврелия Августина, сказанные в два выдоха, придали сил отцу Луцию. Он зашагал по плиточному полу, попирая ногами остатки языческого капища. Раскрыл ограждение алтаря, на миг замялся – после чего вступил в струящийся сверху свет. Окна квадратной башенки над алтарём в ясные дни исправно заполняли алтарь радостным светом, оставляя прочие части храма в загадочной и чуточку скорбной полутьме. Меч полыхнул весёлыми искрами полированных каменьев, ножны добавили к ним мягкое сияние начищенной бронзы. Тови казалась живой, чудесной и заслуживающей благословения. Отец Луций вдохнул поглубже и решительно положил ждущее таинства оружие на жертвенник, рядом с дароносицей, прочитав строфу, которую Немайн узнала сразу: «Благословен Господь, твердыня моя…» Псалом Давида против Голиафа. Римский приор назвал его сто сорок четвёртым псалмом, и на Немайн дохнуло холодком раскола. Католики. У них даже Давид и Голиаф сдвинуты на единицу, будто Библия – это таблица, в которой римский архиепископ волен по своему усмотрению переставлять числа.

Так случалось каждый раз: если глава римской миссии показывал себя с хорошей стороны, немедленно что-то напоминало о его неправильности и чуждости.

– Ну хоть не на престол, – буркнул между тем епископ-воин.

Немайн кивнула.

– Тогда меч пришлось бы оставить в алтаре, – сказала она, – и использовать… ну, скажем, для обороны храма от святотатцев.

То, что меч пристроили не со священными предметами, а со служебной утварью, даже хорошо. Символично. Тови освящается именно для службы, зачастую – неправедной, хотя и не греховной.

Дело было сделано. Немайн глянула на одного прелата, на другого. Обложили, сейчас начнут препарировать душу словами. Дёрнула по-очереди обоими ушами.

– Время уже за полдень, – сказала. – Я обычно в это время молюсь Господу нашему. Я сделаю это, и тогда мы хорошо, обстоятельно побеседуем. Хорошо?

Отец Луций против воли приподнял уголки губ. Он-то знал, что из себя представляет полуденная молитва Немайн. Приезжим епископам только предстояло это узнать, и это будет довольно интересный опыт.

* * *

Немайн была в храме – и далеко-далеко, в других местах и временах. Сидела на границе света и полумрака, в привычной уже коленопреклонённой позе с поднятым вверх, к фреске с ликом Спасителя, лицом. Парад воспоминаний проходил перед глазами, и ей приходилось решать – важные они или нет. Сейчас, когда она поняла свою суть, было очень интересно отдирать наложенные на другой мозг воспоминания Жрицы – и надеяться, что под ними, точно под написанными на скоблёном пергаменте буквами, проявится другой текст: память Августины-Ираклии, восточно-римской августы.

Было страшно, очень страшно потерять хотя бы кусочек себя, затереть по недомыслию что-то важное для её нынешнего характера – и одновременно до безумия интересно и азартно. Казалось, будто после тяжёлой болезни проявляются новые воспоминания: совершенно другая жизнь, и одновременно совершенно своя. Немайн удивлённо пересматривала видения из двадцать первого и из седьмого века. Там и там была она. Разная, но она. Никакого противоречия. Никакого отторжения.

Немайн улыбалась – слегка-слегка, кончиками губ и изгибом полуприкрытых ресниц. Тихо, неразборчиво для людей вокруг, шептала слова на всех языках, что стали родными, и русский мешался с царским парфянским, и среди этой странной смеси журчала классическая латынь и звякал железом говор позднеримского военного лагеря.

Сквозь воспоминания просвечивали тени людей – прелатов, ученицы, подруг, правителя и его невесты… досточтимого Амвросия. Немайн слегка подвсплыла из грёзы, недоумевая: врач-то здесь зачем? С другой стороны, а почему ему и не придти в церковь? Стоит, никому не мешает… Немайн не мешает, это главное.

Вот вновь и вновь повторяющаяся сцена: перед усталыми глазами в поле 3D проектора смещается схема реактора. Узлы, на которых задерживается взгляд, увеличиваются, позволяют рассмотреть себя в подробностях. Жрица ищет убившую её ошибку – она ещё может успеть сделать хотя бы это. Воспоминание несёт с собой тень отчаянной решимости, азарта… возбуждения, вызванного лучевой болезнью. Терапия, боли, медленное отступление в никуда будут потом. Сейчас она, обречённая, чувствует себя спокойно и легко, разум фонтанирует идеями… которые память не сохранила. Видение тускнеет. Инстинкт требует сохранить воспоминание или отвергнуть. Немайн невесело, но это часть её сути, это неотчуждаемо.

Схема реактора истончилась и растворилась в глубинах памяти, рядом послышались шаги – то ли настоящие, по плиточному полу храма, то ли по покачивающемуся под ногами гулкому настилу моста через Босфор. Отец, резко вскочив на опухшие, нежелающие служить ноги, уверенной твёрдой походкой шагает навстречу сыну, соправителю… главной угрозе для его пошатнувшейся власти и его ненавистной народу Нового Рима «походной» семьи. Два императора, отец и сын. Ираклий – воин, проведший жизнь в походах, администратор великой империи, учёный и проповедник, триумфатор и сокрушитель империй, чья армия разбита, а власть почти рухнула. Константин – правитель города, что стоит всего прочего мира, защитник и любимец народа, политик и оратор, человек, в руках которого сосредоточилось всё, что и осталось от недавно великой страны.

Старый и молодой львы. Опухшие от водянки ноги одного – пока не отнялись, чахоточный кашель другого – пока не кровавый. Они обнимаются, искренне, ища опоры друг в друге, на глазах народа и сената. Да видят все, пока эти двое живы – не будет раздора в семье, страна будет стоять и бороться! Немайн омывает надеждой и нежностью былой Августины Ираклии, но она-зрительница знает: это ненадолго. Видение тускнеет, но его тоже следует сохранить. Это – тоже часть Немайн…