Текст книги "Моридун (СИ)"

Автор книги: Александр Прибылов

Соавторы: Владислав Кузнецов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 25 (всего у книги 28 страниц)

Между тем досточтимый Амвросий осторожно приложил два пальца к шее сиды, несколько долгих мгновений отсчитывал пульс. Его пальцы привыкли различать малейшие нюансы пульса у раненых, замерли – ритм был странно ровным, как у человека в гипнотическом сне. Врач помрачнел.

– Дыхание поверхностное, кожа холодна, как у утопленницы. Зрачки сужены, но на свет – реагируют. Не эпилепсия. И не одержимость, тогда она вздрагивала бы от молитв. Больше всего похоже на летаргический сон… – он оглянулся на обступивших коленопреклонённую сиду клириков, – или на то, как молились египетские столпники. Если не разбудить – может умереть от истощения, как те монахи, что забывали есть.

Анна филиа Иоаннис покачала головой, не сводя глаз с неподвижной фигуры.

– Наставница умеет выходить из этого сама. Даже настойки не нужно. В прошлый раз она очнулась через полтора часа, – она улыбнулась и прибавила. – Сразу потребовала у меня яблочного отвара, я теперь ношу во фляге на поясе немного. И съела два варёных яйца, купленных у уличного торговца.

Урбан из Гвента поджал губы, бросил взгляд на епископа-ирландца, будто ища поддержки.

– А это не то самое, как друиды отпускали души из тела? Чтоб подслушивать врагов или насылать мор на скот? Я читал у Гильды Премудрого…

Анна и преосвященный Теодор переглянулись. В Валентии – не считая мест, где поселились ирландцы-федераты – друидов не видели уже лет четыреста. За это время правда о них перемешалась со слухами и досужими россказнями, враньём, которое чем страшней и занимательней, тем лучше. Урбан же явно нахватался из тех самых книг, где половину приукрасили, а половину выдумали римляне – их враги и гонители. Что особенно интересно, это был редкий случай, когда одни язычники совершенно не терпели других.

Анна вздохнула. Неподвижность – да, была похожа. Но наставница не принимала снадобий, не умащалась особыми мазями. Просто читала псалом, и…

И тут заметила лицо Клотена Флавия Гулидиена, Защитника Западного Берега, пожизненного префекта города Моридун, префекта Второго Августова легиона, и многая прочая.

– Твой Гильда – кусок дерьма, – преувеличенно спокойно сказал правитель Диведа. – Лжец и борзописец, именовавший «тираном» любого, кто не отписывал церкви половину земель и весь доход. Он оскорбил моего славного предка, признанного императором славного Защитника и законно избранного горожанами магистрата Вортипора Флавия, обвинив его в тирании – без доказательств, и в инцесте – потому что ничего другого не прилипало, а младшая дочь была его надёжной опорой в старости. По местным обычаям, он мой кровник, живой или сто лет как мёртвый, неважно.

Преосвященный Теодор примирительно выставил вперёд руки.

– Да, Урбан, – сказал преосвященный Теодор. – То, что писал Гильда – гневная филиппика, а не хроника. Я же видел филидов – они помнят истину. Я могу написать знакомому филиду письмо – если приложить пергамент для ответного послания, он пришлёт подробную справку, даже на неплохом греческом.

– Минимум неделя, – заметил Урбан. – А сейчас что?

– Сейчас, – сказал Гулидиен, – ты выдашь мне твой экземпляр «Слова» Гильды. Это подмётное письмо, которое те же саксы используют для того, чтобы доказать, что мы не заслуживаем ни своей свободы, ни своей земли. Оно заслуживает пламени.

Он говорил тем голосом, которым привык отдавать повеления, и отказ не рассматривал.

Преосвященному Урбану пришлось кивнуть, хотя драгоценной книги было жалко до дрожи в пальцах.

– О Немайн, – продолжил некороль Моридуна. – Сейчас нам довольно того, что её душа никуда не улетела. Она здесь, она всё слышит… даже ухом слегка дёрнула, когда ты, Урбан, высказывал свои опасения. Смотри, каяться придётся. Одного клирика она извиняться уже заставила.

Словно в подтверждение слов Клотена, пальцы Немайн дрогнули, будто перебирая невидимые чётки.

– Не мешайте, – повторил Гулидиен.

И сиде не мешали, пока последний образ грёзы не растаял, оставив после себя лишь холодный камень под коленями и далёкий голос, читающий псалмы. Немайн медленно открыла глаза – храм, люди, реальность. И она – уже другая. Самую чуточку, но другая.

Глава 23
ФЕХТОВАНИЕ СЛОВАМИ

– Мне страшно за тебя.

– Оставь свои заботы.

– Ты – господин себе.

– Куда себя мне деть?

– Вся жизнь – твоя.

– Ни четверти, ни сотой.

– Ты в силах изменить.

– Есть воск и медь.

– Взлететь ты можешь.

– Нет, могу истлеть.

– Ты лучше, чем ты есть.

– Оставь кадило.

– Взгляни на небеса.

– Зачем? Я отвернусь.

– Ученье есть.

– Но ты не научила.

– Я промолчу.

– А я, я обойдусь.

Франсуа Вийон

Моридун. Мансио. Храм. Базилика.

Как обычно после пробуждения, Немайн потянулась, как довольная кошка, чувствуя, как энергия наполняет каждую мышцу. «Грёза» действительно заменяла сон – полноценные несколько часов, причём из времён нормальной жизни, до того, как авария положила начало растянутому во времени умиранию или до тоскливого существования в родосской крепости, когда серая, бессмысленная явь мало отличалась от тоскливой полудрёмы. Во рту, правда, было неприятно сухо, да и живот подводило от желания поскорей пообедать. Обычно сида шла в церковь после полуденного перекуса, и то потом хотелось перехватить кусок. Анна сунула ей в руки уже открытую флягу, и сида немедленно отхлебнула.

Напиток во фляге ученицы был похож на больничный компот, каким поят в первый раз после операции – без сахара, мякоть отфильтрована. Мёд дорог, тростниковый сахар сюда не довозят даже как редкое лакомство, ну а мякотью Анна просто не желает забивать флягу. Стеклянный сосуд франкского производства, в отличие от обычных солдатских разъёмных баклаг мыть было неудобно, зато стенки не впитывали налитый напиток и не покрывались слизью.

Когда последние капли отвара отыграли приятной кислинкой на языке, Немайн с видимым сожалением вернула флягу ученице, утёрла губы, чинно произнесла:

– Благодарю, Анна Иоанновна. Что бы я без твоих забот делала?

– Воду с уксусом бы пила и желудок портила, – ученица резким движением заткнула флягу. Немайн даже пожалела её немного. Мало того, что Анна, не желая того, обзавелась родством, за которое не глядя сносят голову, так ещё, похоже, заполучила, помимо действительно мудрой наставницы, третью дочь. Немайн ничуть не обольщалась насчёт своей способности жить в позднеантичном мире без посторонней помощи. Наполовину – пришелица из будущего, наполовину – императорская дочь. Со временем она всему научится – так и дети ведь вырастают.

А ещё, судя по выражению лиц стоящих вокруг людей, отчество на непонятном здесь языке к Анне всё-таки прилипнет. И станет «Иоанновна» в её семье обычным прозвищем-когноменом для девочек… даже если папу зовут по-другому.

Защитник, между тем, коротко заметил:

– Беседовать стоя неудобно, да и не стоит отвлекать людей, что пришли в храм явно не глазеть на нас. Я велел сервировать в базилике лёгкий завтрак. Не скажу, что там так уж нагромоздили яств, но уж чем Бог послал…

Немайн могла бы с ним поспорить. За немногие дни, что она ходила в церковь, по сути, спать, людей в храме прибавилось – причём именно в эти часы. Моридунцев она не осуждала, наоборот, радовалась, что горожане любознательны и ненавязчивы разом.

С другой стороны… спорить не хотелось. Гораздо лучше поговорить за трапезой, чем оказаться то ли подозрительным субъектом под допросом, то ли грешницей на покаянии. Так что – кивнула и пошагала за ним, раздвигающим толпу одним присутствием.

Этому ей тоже придётся учиться. У Клотена, у являющегося в грёзах императора Ираклия… да и у церковников тоже. Вот как отец Луций оттёр от неё и ученицу, и только что бывшую рядом Екатерину Глантауи – целую стефанофору! Но вот он дышит в полушаге и негромко говорит:

– Поговорить действительно надо, великолепная. Что люди чаще стали приходить во храм Божий, это хорошо. Но некоторые, похоже, молятся не на образы святых, а на тебя. Я велел служителям пресекать… но им уже раз пришлось убирать цветы, возложенные на место, где ты обычно сидишь. А ещё вот. Держи, это тебе.

Немайн приняла из его рук тонкую свинцовую табличку с нацарапанным текстом. Свинец был тёплым и чуть липким, будто его долго сжимали в кулаке перед передачей. «Почерк», если его вообще можно так назвать, был жуткий, латынь корявая, но понять было можно. И от понимания у сиды волосы начали дыбом вставать, уши развернулись строго назад и плотно прижались к голове, а глаза сузились в смотровую щель.

На табличке значилось:

«Свинец этот поднесён Немайн-Немезиде, да вселит она ужас в злых и ввергнет их в страдание! Пусть тот, кто украл у меня алую шаль из козьего пуха, подвергнется каре. Да потеряет вор кровь и здоровье, да обрушится на него то, чего мы просим у гневных богинь.»

Немайн действительно ощутила себя «гневной богиней», только в глотку вцепиться хотела не вору, а автору анонимки. Впрочем… «богиням» же писано. Возможно, подразумевалось, что Немайн знает, кто автор. Немайн пожалела, что автор жалобы так ошибся – или, судя по украденной вещи, ошиблась. Это же надо было так подгадить!

Как сида сумела задавить в себе злость – сама не поняла, и всё-таки – улыбнулась и почти весело проворковала:

– Так это к вигилам! Сразу два преступления: воровство и обращение к демонам с целью злоделания. Я тут причём?

– Так пишут-то тебе?

– Пишут Немайн-Немезиде, языческому божеству. Я не «та самая» Немайн, устала уже говорить. Просто зовут меня так. Флавия Немайн.

– Язычники… да и многие христиане видят в тебе «ту самую».

Немайн пожала плечами.

– Разъясняйте. Проповедуйте. Вообще – покажите, что вы умеете и желаете делать ту работу, за которую хотите десятину. Впрочем, могу вам немного помочь. Завтра будет освящение меча – могу пообещать бороться со злом и злоделанием.

Несколько шагов отец Луций молчал. Потом вздохнул, покачал головой.

– Знаешь ли, великолепная, я откажусь от такой помощи. Если сама Немайн-Неметона-Немезида-Сулис-Минерва-Афина-кто-там-ещё пообещает в церкви бороться со злом во имя Божие… Знаешь, сколько табличек в храм нанесут?

* * *

«Нагромоздили» в пиршественном зале базилики не то, чтобы скромно, но с некоей претензией на библейскую простоту: хлеба и рыбы. Пшеничные булочки, полюбившийся сиде «серый» хлеб для соусов, неожиданно пышные полоски ячменно-овсяных хлебцев соседствовали с любой рыбой, какую только можно вообразить, от полосок солёного тунца и селёдки «мгновенной» засолки до жареной на вертеле форели, тушёных в пиве угрей и даже вяленой акулы!

Всё, что могло попасться на крючок, попасться в ловушку или сеть, или стать жертвой гарпуна – было тут.

– Э, – сказала Немайн. – Сегодня что, четверг?

– Просто мы заметили, что любишь рыбку, – улыбнулась Екатерина. – Вот и решили подсластить неприятный разговор.

– Точней, полить его рыбным соусом!

Если диведцы в большинстве своём числили себя римлянами, а потом уже считались, кто из какого народа произошёл, то гарума на столе не могло не быть – разумеется, обильно сдобренного местными травами, особенно тмином, и разведённого маслом. Привозным, африканским, оливковым.

Слуг, что подали на стол дары морей и нив, прогнали. У дверей встала стража – не городские вигилы, всадники комитата Защитника.

– Лишних ушей нам не надо, – сказал Гулидиен. – Да, отец Луций, табличку с проклятием отдай мне: передам по принадлежности вместе с приказом тщательно расследовать дело. Малефиков в моих городе и государстве я не потерплю.

Приор кивнул и без особой охоты передал ему свинцовую табличку.

Пришло время начинать серьёзный разговор. Немайн решила выступить первой.

– Я не «та самая», – сказала она. – Кто слышал, тем напоминаю, кто не слышал – пусть услышит. Я не сестра и не жена Нуаде Среброрукому, я не сражалась с сынами Миля при Тальтиу, я не сидела вороной на плече Кухулина, я вообще вороной оборачиваться не могу. Я не обращала воинов в безумие во время схваток за быка из Куальгне, и я не предрекала разрушение Дома Да Дерга. Меня неправильно называть Бадб, Морриган, Немезидой и именами других добрых или злых языческих божеств – то есть, согласно Аврелию Августину, ангелов или демонов. Ну вот так мне с прозвищем повезло. Могла бы поменять, но отец Луций прав – не поможет. Глаза и уши останутся, и кто захочет увидеть во мне нечеловека – увидит. Вот так, преосвященные епископы, святой отец.

Замолчала. Сунула в рот, что попалось под руку, зажевала, не чуя вкуса. Слушала недолгую тишину – пока епископ Теодор не взоржал, громче и грубей любого жеребца.

Немайн скосила на него серые глаза так, что стало видно алые прожилки в уголках белков.

Отец Луций поднял бровь. Гулидиен остался невозмутим. Преосвященный Урбан из Города Легиона поспешно дожевал кусок.

– Теодор, – сказал, – ты чуть-чуть не вернулся на путь смертоубийства! Ты чуть не убил меня: я мог подавиться! Потому, в качестве компенсации, требую: поясни, что ты такого весёлого нашёл в этом искреннем, замечу, отречении.

Улыбка пропала с лица епископа Теодора.

– Именно то, Урбан, что это было именно отречение. Безусловно, сида-христианка Немайн – не «та самая». Не злой дух, не кровожадная колдунья, не ворона, не река. Она приняла святое крещение, а вместе с ним согласилась с долей адамова семени. Это хорошо – для её души. Но нам то что делать? Делать то что?

Немайн хмыкнула и решила попробовать ячменно-овсяную полоску. Почему нет? Обращаются-то не к ней, поминают в третьем лице – вот пусть между собой и разговаривают. Только откусила, Защитник сообщил:

– Кстати, эти хлебцы выпек один из лучших булочников города по твоему рецепту.

Немайн забыла про то, что еду жевать надо.

– Да, – подтвердил Клотен. – Именно по твоему – ну, ты ему не лично насоветовала, но ты же болтала с ткачихами? У женщин зачастую язык длинней волос, ну и мужья в разных коллегиях состоят. Запомни на будущее – надо, чтобы что-то знали в городе все – шепни ткачихе.

– И что хлебцы? Тесто поднялось хорошо? – уточнил преосвященный Теодор.

Вопрос был нечестный, даже подлый: смесь ячменной и овсяной муки поднимается плохо. Очень плохо.

Только Клотен Гулидиен подал священнику постную полоску.

– Сам смотри, отче.

Тот не только принял хлебец – откусил пресноватый кусочек, годный, чтобы сопроводить любое блюдо. Не старому солдату и аскету крутить носом перед таким угощением – и уж в ячменном хлебе он кое-что да понимал! Раньше. Тесто поднялось хорошо, как с ячменным отродясь не бывало. И хлебец точно не кислый, скорей безвкусный…

– Тесто киснет и не всходит – рядом нечистая сила. Тесто остаётся пресным, но поднимается лучше, чем когда-либо…

Он замолчал, многозначительно обведя взглядом коллег – а заодно Защитника и ту, которая почему-то отказалась быть богиней.

– Рецепт такой, отче, – сообщила сида. – И пекарь очень хороший. Положи он чуть больше уксуса, вам было бы куда как кисло!

* * *

Фехтование словами шло бойко.

Немайн призналась себе, что начинает получать удовольствие от такой игры, несмотря на то, что ставка – мера того, насколько эти остроумные и даже милые в чём-то собеседники испортят ей жизнь.

Немайн опровергала аргументы, рушила предубеждения, но прелаты по-кошачьи ловко отпрыгивали на исходные, и, отсалютовав кружкой эля вместо клинка, бросались в схватку заново. Она уже давно прощупала позиции каждого, и теперь, хитря и вертясь, подводила их под фланкирующие атаки коллег. Их больные точки становились её укреплениями, проблемы и желания – превращались в сложный рельеф, который можно было как-то использовать, отмахиваясь словами вместо меча сразу от трёх оппонентов.

И она берегла, выжидая момента, свои главные козыри в споре, точно однозарядные пистолеты за поясом.

Соперники не были едины.

Епископ Урбан болезненно отзывался на любой намёк на необходимость меритократии и борьбы с симонией в Церкви, а ещё он жил в мире, в котором нечестивые народы Гог и Магог уже явились в мир и притворялись саксами и англами, а заодно ютами, фризами, данами и норгами. Он даже на простое упоминание купца с Готланда чуть анафемой не разразился! А хотел он, кажется, ни много, ни мало, вырастить из кафедры Города Легиона архиепископию диоцеза Британия – и передать её в наследство сыну. Отсюда большая заинтересованность в крещении любых язычников, кроме германцев – чтобы заслуги были!

Преосвященный Теодор не любил ирландских монахов и когда их изгоняют, заботился о своей душе и прощении личных грехов, ну и о том, чтобы вернуть себе епархию Диведа, которую, по его словам, он оставил сугубо временно, просто чтобы проводить братию на новое место. Мол, если настоятель решил переселиться, как это касается епископа? Того, что кафедра была привязана именно к монастырю, упорно не замечал, как и ирландский обычай, когда настоятель начальствовал над епископом.

Отец Луций очень не желал, чтобы римскую миссию выжили с не слишком гостеприимного диведского берега. Ну а там известно: римский епископ коготком зацепится – во благовремении страна будет их. Сожрали карфагенский патриархат, залезли в Далмацию, раздавили независимость галльских епископов, почти подмяли Испанию. Другое дело, что Луцию не хотелось быть тем, кто только засеял поле, а пожинать плоды оставил другим. Он был не прочь сам примерить облачения епископа и, если повезёт, архиепископа, и при жизни получить статус равноапостольного святого. Сделать то, что получилось у Патрика и Августина Кентерберийского.

Так вот и выходило, что римская аристократка, да ещё, видимо, беженка, не слишком помогала их планам. Зато языческая богиня, принявшая крещение – ещё как! Это заслуга, это возможность стать её наставником-кукловодом, это, к конце концов, повод просить поддержки, если что пойдёт не так. У папы – для отца Луция, у монастырей Ирландии – для епископа Теодора, у местных королей и епископов – для преосвященного Урбана. Крещёная богиня – новообращённые язычники, из которых могут получиться восхитительные фанатики и уж такой объект паломничества, что у прелатов дух захватывало.

Да, Немайн и в их глазах не обязана была стать совсем уж неодушевлённым объектом. Прелаты были готовы выслушать её, даже договариваться с ней, учесть какие-то интересы – только не к тому, что маленькая красноволосая сида подожмёт уши да отвергнет удобную для них роль.

Вот и теперь они нет-нет, да пробуют заманить её на удобное каждому из них место.

– У тебя хорошие отношения с Защитником, – замечает Теодор, – и это очень славно. Вы не будете рвать куски друг у друга изо рта, как мой прошлый настоятель с отцом Клотена. Вы могли бы составить отменную симфонию власти духовной и власти мирской: создать приятную жизнь на земле, а после спасение на небесах. Для всех.

– Теодор, Немайн не Бригита. Ты ведь не хочешь быть монашкой, пусть и настоятельницей. Так? – уточняет Урбан.

– Ты крестилась, значит, хочешь спасти душу. Монастырь – лучшее место, чтобы сделать это! – ирландский епископ аж привстал, опершись руками на стол. Уже забыл о нравах собственной обители?

На язык рвутся злые-злые слова, но умалчивать внутренний цензор Немайн позволяет. Запрещает только врать, да ещё заставляет дёрнуть обеими ушами назад с поворотом. Монастырь для Немайн – это ад. Жрица желала детей… Вот как начала умирать, так и поняла, что протянула слишком долго, дооткладывалась. Августина толком не помнит ничего, зато чувствует ужас обителей-тюрем, в которых зачастую заканчивают свой век былые августы, с насельницами-палачами, что получают наслаждение, терзая павших великих, выслуживаются перед новыми владыками. Могут даже искренне спасать «грешниц» – и удавить по первому приказу или при попытке побега.

Так что Урбан прав, очень прав, и Немайн решает ему это показать – чтобы, сделав шаг навстречу, пролетел дальше, размахивая руками.

– Даже если меня, скажем, постригут насильно, я не буду считать себя связанной обетами ни в малейшей степени, – заявила сида. С прижатыми к голове ушами и глазами в щёлку это даже звучало сколько-то убедительно.

– Чтобы тебе не могли навязать нежелаемого, нужно иметь силу или репутацию. Лучше всего – и то, и то вместе, – принялся рассуждать отец Луций. – Крещёная богиня – не простая мирянка, путь даже хорошего рода. Опять же, ты сида и тебя зовут Немайн. Ты не можешь лгать, и это хорошо – это полностью исключит самозванство! Тебе и делать ничего не надо… Твоя речь-отречение была, правда, немного безыскусна, но искренна и хороша, вот только что она людям? Очередное рассуждение учёного софиста о том, что «Илиаду» написал не Гомер, а другой грек с тем же именем.

На мгновение за столом повисла тишина. Епископ Теодор и сесть не успел – хохотнул. Осёкся от слов сиды.

– Отец Луций, вы уверены, что вы служите той силе? – спросила Немайн. – У вас очень хорошо получается лишать людей надежды. Хотя решение проблемы моей так называемой «божественности», ещё раз напомню, заключается всего-навсего в том, чтобы пастырь хорошо исполнял свою службу. Сумел донести до простого люда мысли Аврелия Августина или Дионисия Ареопагита.

– Рано тебе, Луций, быть епископом, – бухнул Урбан. – И да, мне тут птичка напела о вашем прошлом диспуте… Случись война, ты за кого молиться будешь? За наших, али за германцев?

* * *

Аммиан Марцеллин как-то заметил, что ни один дикий зверь не бывает так враждебен по отношению к человеку, как большинство христианских сект по отношению друг к другу. Здесь сцепились лично заинтересованные представители поместных церквей, и битва стоила арены Колизея. Немайн чувствовала себя персонажем старинного мультфильма, который сначала водит погоню кругами вокруг дерева, а потом уютно сидит на ветке, глядя, как его враги мутузят друг друга внизу.

Местным слабым элем взрослый мужчина быстрей обожрался бы до полусмерти, чем напился, но по мере того, как кувшины на столе пустели, а в блюдах с закусками начинало проглядывать донышко, разговор становился резче и резче.

Вот Теодор уже закатывает рукава далматики по локти, словно собирается сойтись на кулаках – и на его руках становятся видны раскрасневшиеся шрамы.

– Вот ты кричишь про войну, Урбан. Но не тебе на неё идти! Ты не видел, как стекленеют глаза человека, которого ты пронзил копьём. Не стучался щит в щит с дышащим, живым и хотящим жить, и, здесь и сейчас, желающим убить тебя – зачастую более яростно, чем выжить в схватке… Я некогда призвал войну на свои земли, я видел её лик. Я надеялся увидеть воительницу, которая тоже желает замолить грехи. А здесь сидит гордячка, которая ничего не поняла и ничему не научилась. Разве что, может, в своём холме по людям соскучилась. И мне, знаешь ли, наплевать, та это сида или другая такая же. Она должна быть под присмотром!

Немайн смотрела на человека, которого замучила совесть оттого, что он убивал вооружённых, несдавшихся врагов. Ей приходится жить с тем, что она теряла друзей. Как ни испытывай, как ни вылизывай ракету – молодые конструкции могут взорваться. Вот через полста лет эксплуатации звёздные корабли с её реакторами, быть может, выйдут на безаварийный уровень.

Может, ещё и поэтому она выбрала тогда наблюдение за стартом с небезопасной дистанции. Хотела разделить если не славу, то риск с теми, кто уходил в небо на машинах с сердцами её разработки.

А ещё она помнила свою мать, постаревшую не столько от прожитых лет, сколько от хлопот и горя, с прямой спиной и поднятым подбородком обходящую жидкие ряды защитников её дворца – их едва хватало на парные посты в скольких-то важных точках. Сенат уже объявил её преступницей, полевая армия и гарнизон столицы приняли другую сторону. Всё, что Мартина могла сделать – это обойти посты во дворце и освободить последних верных стражей от данной им присяги.

– Не хочу, чтобы они умерли, – сказала дочерям.

Младшая, которую учила она сама, тихо плакала.

Старшая – будущая Немайн – тихо спросила:

– Ты правда думаешь, что они стали бы за нас сражаться?

– Не знаю, дочь. У них в городе семьи, да и потратить себя на безнадёжно проигранное дело – горькая участь. Но и клятвопреступников я из них делать тоже не хочу.

Немайн вздрогнула.

Кусочек старой памяти, восстановившийся после «грёзы», всплыл слишком уж к месту. Настолько, что она почти позабыла о споре, который определял ей настоящее. А он продолжается. Вот, отец Луций продолжает очередную горячую речь.

– … но общая вера с англами и саксами может помочь! Вы сами признаёте, что нынешний король Мерсии неплохо относится к некоторым из здешних королевств. Сам он язычник, но у него жена и дети крещены по здешнему обряду. Быть может, общая вера с саксами притупит их…

– Зверство? – перебил Урбан. – Не думаю. Вон, вотадины давно крестились, по нашему обряду – и что? Как ходили на нас, так и ходят. А я должен сидеть на соборах на одной скамье с их безграмотными епископами, иные из которых путают filis и filia, скалятся мне в лицо и ждут, когда храбрые витязи их королевств выгонят меня из последней римской крепости на острове, а утварь из моего собора не поднесут во искупление грехов своим церквам.

Отец Луций пожал плечами.

– И всё-таки короли Севера не вырезали ваших людей, и редко обращали в рабство. Да и западные бритты, знаешь ли, не ангелы.

– Раз для папы Григория ангелами были англы, для нас честь не быть ими!

Эти уже сцепились и продолжают старый спор между старой романо-британской церковью и папским Римом. Прошли времена, когда посланников папы принимали с надеждой, граничащей с восторгом. Впрочем, те области, что двести лет назад цеплялись за любой намёк на помощь с континента давно говорят на лающих германских наречиях.

Зато преосвященный Теодор оказался свободен от словесной битвы. Спросил:

– А вот ты, дочь моя, почему решила освятить меч? Не боишься, что он перестанет рубить врагов, как мясницкий нож, благословлённый святым Колумбой, отказался забивать скотину?

– Зато отлично резал из дерева фигурки святых, – откликнулась Немайн. – Как думаешь, если бы его взял в руки лекарь, чтобы вскрыть нарыв или отсечь поражённый антоновым огнём орган, нож тоже отказался бы резать?

Теодор откинулся на спинку стула, изучая лицо ушастой, словно пытался поймать на лжи ту, которая не может врать физиологически.

– И всё-таки… Что такое для тебя освящение? Повод потешить гордыню? Способ ограничить зло приносимое оружием в мир сей? Ещё что-то?

Немайн пожала плечами.

– Скорее просто сделать его живее и роднее. Приручить. Да, это подразумевает, что у Тови будет характер, и некая своенравность, но вещь, которой человек пользуется, в которую вкладывает заботу, тем более освящает – существует немножко по другому, чем «дикая» или «ничья». А то и «брошенная»! Ты, преосвященный, никогда не замечал, что дом без хозяйки чем-то похож на бродячего пса?

Теодор помолчал, осмысливая ответ.

– Теперь мне будут сниться кошмары о несчастных, неосвящённых молотках и кувшинах, обречённых на свой, вещный, ад, потому что люди-хозяева не позаботились о них так, как ты о своём оружии.

Немайн промолчала, только чуть подняла уголки губ. Засчитала собеседнику шутку? Или жестокая сида насмехается над священником которого обрекла на несчастье? Поди знай.

Теодор помолчал ещё. Потом неторопливо, словно нехотя, прибавил:

– Завтра, если Луций откажется, я сам благословлю твою Тови, и опояшу тебя ею.

Приор остановился на половине фразы в своём споре с Урбаном.

– Я не отказываюсь от уговора, но если великолепная Флавия Немайн предпочтёт, чтобы её оружие освятил целый епископ, а не скромный римский монах, я не обижусь. Действительно.

– А я вообще считаю идею освящения мечей в алтаре отличной штукой! – заявил Урбан. – Завтра я буду сослужить обедню с преосвященным Теодором, и присоединю своё благословение к его. А уж как вернусь в Гвент…

– Станешь драть с воинов три шкуры за благословление мечей? – спросил Теодор.

Урбан в ответ насмешливо склонил голову набок.

– Ты намекаешь на то, что я продал пару приходов желающим священникам? Так я имею право. Это ты у нас мятежный слуга настоятеля местного монастыря, я же наследственный князь церкви! Но я никогда, слышишь, никогда не брал денег за святое дело. Всё, что я возьму за мои труды – обещание крепко стоять за Отечество да крепче бить саксов, англов, вотадинов и наследников подлеца Вортигерна!

Спор бы готов пойти по новому кругу, когда над ним громом небесным разнёсся звук хлопка в ладоши: Клотен Флавий Гулидиен, Защитник Западного Берега и Ирландского моря, пожизненный префект Моридуна, светлейший сенатор, префект младшей вексилляции Второго Августова легиона обозначил завершение беседы.

– Главное решено: завтра после обедни будет совершён чин благословения меча, именем Тови и вручения её сиде Флавии Немайн.

Он не предлагал, не спорил – провозглашал. Слушающим оставалось кивать: они ведь и сами сказали, что согласны провести ритуал.

Голос Клотена стал чуть более земным, когда он добавил:

– А об остальном можно договорить и позже, скажем, завтра. Сегодня у всех нас ещё много иных дел…

* * *

Прелаты ушли, а вот Немайн вернули раньше, чем она вышла под невысоко уже стоящее солнце – не в трапезную, в маленькую комнатку на третьем этаже. Немайн сначала решила, что это переговорная, но ошиблась: это была слуховая. Около раструба бронзовой трубы, доносящей звук из трапезной, сидела Екатерина. Невеста защитника уютно устроилась с ногами в массивном кресле. Только заметила жениха и Немайн – сразу помахала рукой.

– Вот теперь я не просто верю, а понимаю, что ты римская императрица, – сказала она. – Меня бы там съели, как копчёную форельку.

Сида была искренне рада видеть одну из немногих, кому хоть сколько то могла доверять в этом мире.

– Чувствую я себя именно так, – созналась она. – Меня, может, и не съели, но изрядно пожевали. Клотен, я, скорее всего, сумею повторить представление завтра, но выступать в этом жанре всю неделю, каждый день кроме выходных – уволь.

– Я думал, для девы с константинопольской закалкой это наивные игры полуварваров с окраины мира.

– Я механик, а не актриса! Вот Юстинианова Феодора та, наверное, смогла бы. А я… Надеюсь, я помогу тебе понять, кто из них есть кто, и какая из поместных церквей послужит интересам Диведа и Моридуна лучше.

Клотен кивнул. Молча придвинул ещё одно кресло Немайн. Сам остался стоять, прислонившись к стене, только чуть прикрыл глаза.

Сида чуть не утонула в мягкой, тёплой, чуть пыльной обивке.

– Клотен, я не шучу, – сказала она. – Надолго меня не хватит. Так что скоро я воспользуюсь твоим любезным разрешением посмотреть страну и людей. Куплю себе смирную кобылку, прихвачу Анну – и поминай, как звали. Как уговаривались – до ярмарки.

Защитник пожал плечами.

– Если тебе так удобней. Кстати, кто из церковников тебе больше глянулся?