Текст книги "Моридун (СИ)"

Автор книги: Александр Прибылов

Соавторы: Владислав Кузнецов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 28 страниц)

На смену домам приходят поля – овёс, ячмень, да кормовые травы. Настоящий, пшеничный хлеб для причастия, как и вино, приходится в западный Дивед завозить. Зато отсюда выходят сыры да копчёности. Иной раз, обгоняя повозку, по запаху можно угадать груз, что везут на ярмарку. Копчёная и солёная треска из Гладии Гемини узнаётся вообще безошибочно!

Мелькают над дорогой тени облаков и деревьев, воздух больше не пахнет солью, не сушит горло. На обочине свинопас сдержал норовящее перейти дорогу стадо щетинистых зубастых тварей, поклонился – уважительно, но малость по-свойски. Его занятие тоже считается волшебным, пусть и низким – да и им случалось заниматься королям и старым богам.

Хотя у богинь, кажется, другое ремесло в почёте.

Анна ухмыльнулась. Всё-таки её клан угадал, когда из друидов обернулся механиками. Теперь, надо же, сида, а, возможно, богиня – патронесса их коллегии.

Получилось, что поменялись имена да способ службы, сама служба старым богам осталась. Ну, одной богине – если сида и правда та самая Немайн.

Ухмылка Анны перешла в искреннюю улыбку. Ей хотелось смеяться в голос и поднять лошадей в галоп, хотелось петь и сотворить любое волшебство, какое уж вырвется из уст и с рук.

Клан угадал? Да как бы не так! Вспоминая, как относятся сиды ко времени в полых холмах, Анна поняла: Немайн, если она та самая, ничего не стоило, узнав, что бывшие жрецы стали механиками, перенестись в прошлое, выучиться и набраться опыта так, чтобы те снова сами, и в охотку признали её превосходство и власть. Так что в Моридуне лучшую волшебницу ждало древнее божество, и, что особенно важно, весьма благорасположенное. Не стала богиня ни спорить с новой верой, ни навязываться силой – не поленилась, усвоила имперскую мудрость и явилась к людям такой, какой они готовы её принять.

Вот и Анну она наверняка просчитала, и наверняка примет тоже. Не нужна – скажет несколько ласковых слов да отошлёт по добру. Решит оставить при себе – возьмёт в свиту и не оставит ни милостью, ни знанием, ни честью.

Такой можно и послужить.

Глава 13
ГИЛЬДИЯ МЕХАНИКОВ

Я вернулся в мой город, знакомый до слез,

До прожилок, до детских припухлых желез.

Осип Мандельштам

Год 1399 ab Urbe condita. Середина июня. Паг Росс в самоуправляющейся области Дивед

К Моридуну Анна филиа Иоаннис подъехала уже при длинных тенях. По правую руку солнце ещё не коснулось хлябей приморских болот, основания холмов по левую руку уже потемнели, будто принялись примерять пугающий ночной наряд, но верхушки ещё радовали глаз весёлой дневной зеленью. Моридун вставал впереди во всей сомнительной красе. Солидный каменный мост возносил быки над мелким ручьём, берега которого поросли рогозом. Неказистые домики кожевенного предместья серели над широкой поймой. Анна искренне надеялась, что ветер будет дуть от реки в холмы. На деле мост здесь построен правильный, в паводок сразу становился ясно, зачем он такой высокий и длинный, но сейчас вода ушла, и заливные луга зеленели травами. Дальше, в сторону устья ручья, громоздились каменные коробки складов, возвышались укрепления порта и мачты стоящих у причалов кораблей. Анна с удовольствием отметила, что Защитник явно велел подновить окраску стен к ярмарке: с годами побелка облезает, и тёмный камень под ней понемногу превращает уютный торговый город в этакую цитадель тьмы.

Колесница входит в последний поворот. Немножко неприятная часть дороги: по правую руку тянется стена старого римского форта, логово младшей вексилляции Второго Августова легиона. Баллисты простреливают полста метров дороги перед воротами города, и будь на месте Анны вражеское войско, оно не могло бы даже подойти к воротам Моридуна, не получив залп почти в упор. Анна невольно вздрогнула, представив, как баллисты превращают дорогу в кровавую кашу. Она всегда чувствовала себя в безопасности под защитой легиона, да и кровь видывала не только при лечении больных, но ожидание встречи с самой Немайн рисовало перед глазами картины, какие сочтёт привлекательными разве богиня войны, убивающая одним криком тысячу воинов. Ну, или имперская аристократка. «Труп врага всегда хорошо пахнет» – римская поговорка.

Стража при воротах проводила Анну и её колесницу привычными взглядами: было уже достаточно поздно, чтобы в город начали пускать повозки, но рано для ломовиков.

За короткой тенью широких арочных ворот города-крепости стоял вечер. Те самые недолгие минуты, когда светило больше не выбеливает краски мира, но вокруг ещё достаточно светло. Анна неторопливо, не выбираясь на главную улицу, повела колесницу к зданию коллегии механиков. Возле логова вигилов стоял, окружённый редкими зеваками, деревянный помост вроде эшафота, но тел в странной конструкции над деревянным люком вроде не болталось – и на том спасибо. Мимо пролетели обрывки разговоров. Таких, что пришлось придержать резвую пару и прислушаться внимательней. Тем более вигилы вокруг «эшафота» были всё больше из баллистариев, считай, те же механики. Да и «зеваки» на поверку оказались из лучших людей города: оружейниками да медиками.

– Запускать сегодня будете?

– Кто вообще называет ЭТО волынкой?

– Ну, орёт она так же громко.

– И мерзостно!

– Какой уксус под рукой оказался, такой и взяли.

– А повару, за то, что не отдавал, в морду?

– А мыло?

– А мыла тоже скоро не будет.

– А если кому крышу пробьёт?

– Надо пережигать больше водорослей на соду. Аптекарские запасы заканчиваются.

– Кто заплатит за уксус? Какой транжира вообще заправляет волынку виноградным уксусом?

Анна улыбнулась. Сиды она ещё не видела, но след был явный. Кто ещё додумается заправить меха зельем для тушения огня? Или запустить сугубо механическую бронзовую трубу петь песню ужаса в небеса? Кто-то ещё верит, что Немайн не та самая?

Ну как тут было не дать людям совета?

– Уксус должен быть яблочным, – заявила Анна.

Даром, что ли, её заставляли зубрить наизусть: «За три священные вещи плати тем, что дышит: за яблоню и за орех, за священную рощу». Дерево Немайн именно яблоня. В давние дикие времена за вырубку виноватого казнили, но мудрые друиды научились умиротворять волшебные силы дешевле: принося в жертву корову. Ещё более хитрые римляне изобрели, как удовольствовать богов свиньёй. Имперский закон потребовал штрафа в один солид – половина цены коровы, зато свиньи в хороший год шли по две головы за золотой.

Один из вигилов замер на мгновение, затем рассмеялся:

– Все слышали? Яблочный! Тогда точно полетит!

Анна тронула лошадей, не ожидая окончания беседы. Сама могла бы пересказать, как вспомнят, что она волшебница, но что на механика её хотя бы начинали учить, да и отец у неё хороший специалист, да и волынка всегда была немного волшебным инструментом, да и придумала штуковину всё-таки сида, пусть и с сенаторским кольцом на пальце, а кто в сидах-то лучше разберётся, чем колдунья с холмовой кровью?

* * *

Здание коллегии механиков куда поменьше, чем резиденция вигилов, оружейников или ткачих, зато уютней. Здесь все не просто знают всех – по сути, коллегия это большая семья, входящие в неё роды породнились и сплелись намертво – у всех свои жилища и семьи, но здесь – родное и главное. Потому двухэтажному строению не нужны ни роскошь дворца, ни суровость казармы, ни величественность государственного учреждения. Конечно, коллегия побольше обычной жилой «полоски», но обходится без внутреннего двора и прочей ненужной мишуры. Школа вынесена отдельно, но стоит бок-о-бок, так что новое поколение механиков всегда под присмотром старшего – порой достаточно выглянуть в окно. Так же отдельно устроены колесничный сарай и конюшня.

Анна давно пережила былую обиду, но визиты сюда не любила – как искренне верующий человек может быть недоволен церковью, в которой накурили слишком много благовоний и сожгли много свечей: всё, вроде бы, правильно, а дышать внутри нечем. Потому заезжала, заглядывала – а потом с огромной радостью выбегала наружу, чтобы остатки дел переделать пусть с теми же родичами, да вне слишком тесных стен. Муж Анны не раз говорил, что она перевалила вину людей на ни в чём не повинное строение, на что волшебница только фыркала – и всё равно предпочитала переночевать у знакомых, но не в гостевых комнатах коллегии.

На сей раз всё оказалось куда веселей и интересней, чем обычно. Началось прямо от подъезда: не то, чтобы прежде её встречали неласково, но разницу между «почтенной гражданкой» и всадническим, в большинстве, обществом коллегии понять давали. Негласно намекали, что сама виновата. Мол, нашла бы себе мужа главней себя да не играла бы в главу семейства – так и была бы, не хуже прочих, при золотой печаточке. В общем, продолжали обычную скучную игру в «будь как все», в которой давно не надеялись выиграть. Зато сейчас она, непохожая, очень-очень понадобилась.

При приближении колесницы длинноподолый народец попрятался – исключая школу. В узком портике под синими деревянными колоннами, болтала пара девчушек, хотя как-то невесело. На миг колыхнулась прежняя обида: её-то выперли, а теперь, выходит, опять девиц на учёбу набрали? Колыхнулась и утихла. На кого сердиться? На Немайн, которая пришла только сейчас? Коллегия ведь не сама меняется – приспосабливается к высокой покровительнице.

От входа Анну бросились встречать. Все разом. Самые умные промолчали, но всё равно вышел гвалт.

– Приветствую те…

– Тут такое! Тут…

– Хорошо, что приехала. Нужно…

– У нас сида! Ты же…

Так и завели внутрь. Там и без того была суета. Немногочисленные солидные механики метались по большому залу, натыкались на все четыре угла стола для пиршеств по очереди, ну и друг на друга. Все лампы горят, но окна всё ещё распахнуты, словно в полдень, и мошкара тучами летит на огонь, по стенам и потолку мелькают блёклые тени обречённых существ. Пахнет светильным маслом и горелыми жуками. На полу жирное пятно. Ясно, что пролили, когда в лампы масло доливали, только отчего не подтёрли как следует?

Глава коллегии, который когда-то велел её отцу не мешать женщинам коллегии уговаривать Анну отказаться от пути механика, почему-то устроился здесь же.

– Дед, ты что творишь?

Почерк у главы страшный, и чтобы его разобрать и перенести на пергамент или папирус, нужны помощники. Когда-то эту заботу несли его дети – пока не выросли, не переженились и не приставили к вредному старику уже своих отпрысков.

– Зачем ты стёр доказательство?

– Это не доказательство, а вздор. Теперь я вижу, как надо… Не мешай.

Внук старого механика вздохнул, развёл руками.

– Вот так примерно с тех пор как с Иваном ап Мерфином, батюшкой твоим, поговорил, и сидит. И пишет. Мы за ним не успеваем, а когда просим объяснить непонятное, он тут же стирает табличку и переписывает всё заново. Совсем сида его околдовала. Слушай, ты же в холмовом народе разбираешься? Объясни, что с дедом и как это… лечить. Если лечится.

Анна ещё раз осмотрела картину – и болезни, в общем, не нашла. Глава всегда был таким: не любил объяснять свои решения, от учеников и родичей требовал исключительной исполнительности. Тем, кто жаловался, всегда напоминал: самое трудное и чреватое неприятностями он берет на себя, прочим оставляет ягодки. Насколько эти ягодки терпки, Анна знала по себе, но многие притерпелись – и теперь попросту переживают из-за нового вкуса. На этот раз старик не просто делает крайне нужное, по его мнению, для коллегии дело – он искренне увлечён. Чем? Анна протянула было руку за табличкой, только взять не успела – внук главы перехватил, отвёл в сторону.

– Не надо! Мама глянула – забрала всё, что я переписал нормальными буквами и посадила всех жён да девиц, кого поймала, переносить на папирус. А его не осталось, ну почти, пятый год из Африки новый не привозят. Сделай что-нибудь, а? Только сама под холмовое колдовство не угоди.

Анна улыбнулась. Забыли бывшие друиды старинную науку, обозвали язычеством и мракобесием – и стали суеверны, хуже чем жители рыбацких деревушек, а море, оно слишком могучее и живое, чтобы люди не пытались угадать приметы его настроения. Механики же видят весь мир примерно как моряки океан: живым, могучим и слишком сложным, чтобы быть предсказуемым иначе, чем в мелочах.

Да, эти «мелочи» позволяют крутить мельницы, приносят в города воду от далёких чистых ручьёв или вздымают огромные молоты в государственных кузнях. Только в том и беда, что это именно мелочи. Настоящие мускулы мира могут сносить города одним случайным сокращением. Что гибель Атлантиды или провал Гелики? Что случившиеся столетие назад три года без лета? Прямо сейчас, год за годом, стадия за стадией, уходят под воду фризское побережье и восточная часть Британии. Места, где впервые высаживались саксы, давно скрылись под водой. Прибрежные холмы стали островами.

Для саксов-язычников – это знак воли богов, что нужно идти дальше.

Для римлян – знак свыше, что дело осколков империи – правое, тем более, их побережье растёт. На побережье Диведа заливы превращаются в болота, и там, где при дедах ловили треску, сегодня строит дамбы и траншеи механик, а завтра – зацветут травы или заколосится ячмень, и новое поместье позволит поставит в строй ещё нескольких воинов.

Только в таком мире слишком страшно тронуть что-то не то. Либо – обидеть разумную силу, либо – выпустить на волю слепую стихию, вроде оползня. А знаний – много только по человеческим меркам. Вот и вглядываются механики в приметы или до рези в глазах перечитывают Библию, не зная, как ещё узнать волю мира.

Жаль, к колдунье – даже если это собственная жена или дочь – они приходят, когда дурное уже случилось. Мол, языческое ремесло-то. Серой да болотной водицей попахивает, старыми богами.

А что «старые боги»? Бригита – настоятельница монастыря, епископ и святая, Манавидан ап Ллир – монах и святой, теперь вот Немайн с золотым крестиком поверх платья по городу бегает.

Анна потянулась к исчёрканным каракулями главы коллегии табличкам. Ничего не разобрала, но сделала вид, что читает. Сама в это время соображала: Бригита – раз, Немайн – два. Выходит, что Триединая богиня, основа всего, уже скорей христианка, чем нет. А без неё ни рощу освятить, ни других богов призвать друиды не могут.

Кончилось ирландское язычество. Совсем. Просто не все ещё это знают.

Что касается главы коллегии, то он просто считает, что занят слишком важным делом, а потому не видит и не слышит ничего, как ему кажется, второстепенного. Чтобы он отреагировал, нужно обратиться, связав вопрос с этим важным делом.

Анна взяла чистую навощённую дощечку. Быстро нацарапала: «У переписчиков заканчивается папирус. Что делать?» Сунула старику под нос.

Тот отточенным движением взял табличку. На мгновение замер. Приписал внизу две строки и чуть не швырнул назад ведьме в руки. Та показала запись внуку главы.

«Пишите на пергаменте. Купите ещё сотню листов.»

– Это сто золотых! Или даже больше. Дед одержим.

Анна только хотела сказать, что глава совершенно нормален – для себя в увлечённом состоянии, но промолчала. Увы, жадность – она такая. Да, это жалование рядового баллистария, то есть обычного молодого механика, за восемь лет – если не считать пайков и выдач казённой одежды. Но коллегия как целое куда богаче! Если Немайн рассказала главе что-то, что механикам нельзя забыть или просто навела его на важные мысли, которые нужно записать ради будущего коллегии, а то и всей провинции, экономить нельзя.

Жаль, Анна никогда не умела читать скоропись главы: те кто осваивали это искусство в совершенстве, попадали в число его помощников, а это – скучная работа расшифровщиков да переписчиков если не навсегда, так пока смену не вырастишь. Стоит это всаднического колечка на пальце? Анна считала и считает, что ей воля и серебро подходят больше.

Подходили.

Похоже, в коллегии хотят сделать из неё такого вот расшифровщика, только не для главы, а для непонятной им сиды-механика с грозным именем. Доказательства, что Немайн, хотя и говорит, что она не та самая, на деле самая та, Анна решила держать при себе. Вдруг придётся отказываться? Кроме того, это ещё и шутка хорошая. Бывшие друиды, которые забыли старых богов, признают в качества патронессы ипостась Триединой богини и приставляют к ней единственную сколько-то понимающую жрицу. Анна, которую сперва «сослали в волшебницы», а теперь уговаривают послужить непонятной, могущественной и, возможно, опасной даме, по сути, становится важней главы.

Вслух она сказала:

– Ты сам-то его записки читал?

– Да там азы! То, чему мы учим детей. Только переделанное на константинопольский манер, как Немайн говорила. Обозначения переменных известных, цифры как бы не индийские. Правила составления рисунков, очень строгие. Как будто нельзя понятно нарисовать вещь как-нибудь по-другому.

Вокруг начинали собираться члены коллегии – не столько те, кто бегал из угла в угол или спорил с хватанием за грудки, сколько тихие. Вот спустилась сверху одна из внучек главы – в руках кипа очищенных табличек, глаза красные – верно, старалась писать помельче, а свет масляных ламп не очень хорош.

– Это чтобы новый набор сразу учить по-новому, а не переучивать, – сказала она негромко. С лёгким стуком поставила таблички на стол около деда – так, чтобы ему было удобней их брать.

Тут Анна и сообразила, что «новый набор» – это и её дочери! А ещё это те, кто будет выучен «по Немайн». Те, кто не будет глядеть свысока на волшебницу, но будет с почтением внимать приближённой крещёной богини. Душа свернулась, как змея перед прыжком – и выплеснулась наружу. Впрочем, все увидели как совершенно спокойная Анна отцепила с пояса кошель, да и перевернула его над столом. Золотых там не случилось, этот металл в Диведе нынче привозной, редкий. Зато местных денариев из смеси свинца с серебром просыпалось на деревянную столешницу не так и мало, несмотря на то, что Анна всё-таки придержала полдесятка монеток на донышке себе «на булавки». Почерневшие потёртые монеты сокровищем не смотрелись, но цену имели. Каждая – кувшин церковного вина, ведро сидра в сезон или туника из некрашеной шерсти.

– На пергамент, – сказала. – Если казна коллегии вовсе пуста, мы что, на собственных детей не сбросимся?

Как бы невзначай показала скромную серебряную печать. Тут половина зала – всадники, у них доход побольше, чем у самой лучшей волшебницы. Доли в поместьях, аннона от Защитника, доход от частных заказов…

У членов коллегии, щедрые они или жадные, выхода не было. Чтобы мужчины и механики на дело собственной коллегии отсыпали меньше женщины да колдуньи? Дивед оставался достаточно Римом, чтобы соревнование в тщеславии сработало – и куча денег на столе принялась расти. Вот сверкнуло старое римское серебро. Вот блеснула солнечным лучиком новенькая номисма константинопольской чеканки, рядом с ней устроился обрезанный солид с суровым ликом короля франков Хлотаря, чтобы быть засыпанным пригоршней мелочи городской чеканки из позеленевшей бронзы…

Кто-то метал деньги на стол, словно ставку на игру в кости, кто-то аккуратно отсчитывал достойный либо посильный вклад, кто-то, ворча под нос, неохотно вносил минимально пристойное. Сам глава коллегии, который, казалось не замечал ничего снаружи, не говоря и слова, отцепил с пояса кошель и метко закинул его на верхушку денежной горки. Его глаза на мгновение встретились с взглядом Анны, и в них мелькнуло что-то, что она не смогла прочитать – то ли одобрение, то ли раздражение.

Внук главы поправил ворот, неверяще выговорил:

– А ведь набирается сотня-то.

Анна кивнула. Совершенно неримским жестом запустила пятерню в растрёпанную с дороги причёску и спросила:

– Кстати, волшебниц у нас в коллегии бесплатно кормят? А то я, кажется, слегка поиздержалась!

Ответом был хохот – частью весёлый, частью нервный, частью и злорадненький.

– Ты же наша, – сказал внук главы и снова дёрнул ворот. – И, кстати, спасибо, что расшевелила деда. Если он сделал взнос, значит, понимает на что. Значит, в себе. Просто опять слишком увлёкся работой.

Анна кивнула. Внутри, непрошеная, билась мысль о том, что она, на деле, уже работает на богиню. Сейчас вот помогла устроить подготовку то ли жрецов и жриц, то ли соратников. Она даже видела возможные ниточки, за которые богиня могла её потянуть. Не говоря ни слова старшине коллегии, Немайн запустила цепочку событий: дочери Анны получили шанс на правильное обучение, саму Анну коллегия призвала в город, глава переувлёкся и не мог решить проблему сам, неуместная скупость его внука спровоцировала ведьму устроить сбор средств в интересах дела богини.

Анна невольно сравнила свою наивную хитрость и многоступенчатую схему богини, которая, пожалуй, пока и не закончена. Тут даже завидовать не получалось: куда Анне против тысячелетнего опыта и константинопольского образования? Остаётся восхищаться – и учиться. Всему, что Немайн покажет и позволит освоить.

Её взгляд скользнул к главе коллегии. Старик снова склонился над табличками, его пальцы быстро двигались, оставляя новые закорючки. Что он писал? Что такого важного он узнал от Немайн? Анна почувствовала, как мимо потянуло стылыми ветрами потустороннего. Мир менялся, и она, как и её дочери, вольно или невольно, уже были частью этих изменений.

* * *

Встать Анне пришлось крепко затемно. Известно – с восходом солнца у дверей знатного человека уже вьются блюдолизы, просители да соискатели мест. У Немайн пока нет свиты – Вивиан, как ни крути, часть комитата Защитника. Быть клиентом двух патронов дело совершенно нормальное, только такая двойственность обычно исключает полное доверие. Ангарат сиде, может, и подруга, но по малолетству тоже в свиту не входит. Анна же сумела расслышать призыв, и не намерена отказываться от того, что обещает стать самым интересным делом в её жизни.

Другое дело, что призыв богини могла получить не она одна. Следовало поторопиться.

Предрассветный Моридун был пуст и гулок – ломовики уже покинули улицы, подметальщики, что должны приготовить улицы к новому дню, ещё не вышли делать свою работу. Улицы пахли конским потом и навозом, и приходилось внимательно смотреть под ноги да вовремя поддергивать подол парадного «римского» наряда. По городу в этот час не ходили даже поэты и воры. Первые из-за больно уж невозвышенной обстановки, вторые – потому что за погоню по загаженным камням мостовой задержанным полагались дополнительные тумаки. Потому влажноватую, чуть душную тишину нарушал только тяжкий лязг патрулей. Вигилам с улиц деваться было некуда – служба. Бедняги, тащат на себе и оружие, и пожарный инвентарь. Багры и топоры – против пожара и против тех, кто обнажит оружие. Дубинки и сети – против воров, которые лишь убегают. Ну и вёдра, конечно. Вечный предмет легионерских шуток. Анна своя, знакомая, и собирается служить Немайн, которую вигилы уже очень уважают. Потому один из патрулей принял волшебницу в сопровождение на пороге дома коллегии. Потом, точно почтовая подстава, передал следующему, а тот ещё одному. Так вигилы, не нарушив всерьёз ни сроков, ни маршрутов обхода, доставили её в полной безопасности к воротам почтовой станции.

Она в который раз машинально отметила, что манера звать классический римский мансио заезжим домом неверна. Заезжий дом стоит на перекрёстке, и дороги проходят сквозь него. Почтовая станция стоит рядом с дорогой и обычно не на пересечении дорог. Здешний же, и вовсе, две из трёх дорог завершает – или начинает, тут как посмотреть. Разом и конечная станция, и центральная, да ещё и местообитание начальства, почтеннейшего начальника дорог, Давида ап Ллиувеллина.

Общего с заезжим домом, пожалуй, то, что почта по ночам тоже не спит, хотя бодрствует так, вполглаза. Сейчас в стороне кто-то ходил, глухо топая по немощёному дворику, от гостиницы доносились кухонные запахи, сенной склад благоухал травами, фонари пусть и тускло, но уютно подсвечивали глухие, без окон на первом этаже, стены станции. Фыркали приготовленные на подмену верховые и упряжные лошади, пара воинов в длинных кольчугах и кавалерийских сапогах сдвинули стулья спинка к спинке, обнажённые спаты тускло поблескивали у них на коленях. Конная стража бдит и готова, если что, хоть выдвинуться по дороге, хоть принять бой на месте. Рядом в кресле откровенно дрых дежурный гонец – этот тоже в высоких сапогах и штанах с кожаными вставками, только вместо брони – туника с широкими красными аппликациями по вороту и подолу, на которых разноцветные грифоны то ли боролись, то ли играли друг с другом.

– Кого нелёгкая носит между ночью и утром? – спросил один из дорожной стражи. Приподнял лампу, вгляделся в лица. Анну не узнал, зато вигилов опознал и зримо успокоился.

– Анна филиа Иван, по личному делу и делам коллегии.

– Ступай за мной.

Сам почтенный Давид ещё спал, зато пара его дочерей нет. Сидели в приёмной с непривычно ярким масляным огоньком, двое в одном троноподобном кресле, верно, отцовском. Анна отметила: нелады у почтеннейшего Давида в семействе, девочки пусть при гостье не пихаются, только зыркают друг на друга больно сердито. Впрочем, лучшую волшебницу провинции они знали и приняли по-добру. Едва услышав, что она собирается испрашивать место в свите сиды, хитро переглянулись.

– Сама или с письмом от коллегии? – спросила та, что была чуток мрачней, да одета странно. Что у девочки под платьем штаны, это нормально, если она собирается ездить в седле. А вот наброшенный на плечи офицерский плащ с квадратной нашивкой и выглядывающая из-под него перевязь из изящно вырезанной кожи, украшенная бахромой – нет. Под плащом угадывались ножны с добрым клинком. Анна с трудом, но опознала воительницу как вторую дочь начальника дорог, Эйлет. Как беззаботная веселушка, всегда малость растрёпанная, превратилась в суровое существо с поджатыми губами и туго заплетённой косой, было пока совершенно непонятно. Тем более на вопрос-то надо было что-то отвечать.

Анна задумалась. Табличка с рекомендацией от коллегии у неё была. Вот только если записочку показать, то полного доверия между ней и богиней уже не будет. Выйдет Анна такой же приглядывающей-помогающей от механиков, как Вивиан от Защитника. Так что волшебница отрицательно помотала головой. Даже здесь она хотела быть первой. Первой помощницей, первой ученицей, если большее недоступно.

Тут её и осенило.

– Хочу попроситься к сиде в ученицы.

Дочери Давида переглянулись. Удивлены?

– Всего ученицей? – протянула та, что оставалась обычной римлянкой – не в военном плаще, в симпатичной, мягкой даже на вид полосатенькой палле.

– Ученицей той, кто окончил императорский университет, – пояснила Эйлет сестре. – Анна, как понимаю, всё-таки желает стать механиком и немножко посрамить родную коллегию. Так, по-доброму, в пределах приличий. Только, Анна филиа Иван, Флавия Немайн не просто образованная римлянка сенаторского рода. Не моя это тайна, но говорю для того, чтобы ты не могла отказаться от клятвы верности под предлогом незнания.

Говорила и давила, давила серыми глазищами. Точно заёмная сила богини! Только у Анны собственных гордости да наглости – хоть взаймы раздавай. Она держала взгляд пока было прилично. Потом просто закрыла глаза ладонью, прерывая состязание.

– Не хочу ссориться, – сказала. – А тебе сида, выходит, ещё не рассказала, что не стоит всерьёз играть в гляделки с тем, с кем хотелось бы ужиться?

– Она меня второй день учит-то, – буркнула та. – Жаль, я не могу себе позволить официального ученичества. Хотя если Флавия Немайн возьмёт, пойду сразу. И отец, скорее всего, поймёт. Хотя Гвен принять плащ и перевязь будет ох как не рада.

Девица без плаща – как оказалось, третья дочь почтеннейшего Давида, Гвен филиа Давид, мрачно кивнула.

– Не буду. А Эйра и Сиан маленькие ещё. Слава Богу, им в этом пока рано участвовать.

Анна приметила, что Эйлет чуть сильней выделяет в имени богини именно римскую фамилию, которую носят чуть ли не все. Это что-то означало, только вот что? И да, Гвен явно не понимала, о чём говорит сестра.

– Я знаю, что Флавия Немайн, – тут Анна скопировала тон Эйлет, – не просто ушастая холмовая. Я всё-таки волшебница. Я понимаю кто она и понимаю на что иду.

Эйлет вздохнула.

– Все всё понимают… Кроме меня. Ладно. Великолепной и великодушной, – эти слова девица выговорила с небольшим усилием, словно очень непривычные или слегка неправильные, – и впрямь пригодится кто-то, кто не почтовый, не коллежский, не комитатский – а собственно её. Беда в том, что с утра ведь просители-посетители полезут, по старому обычаю. Место для приёма есть, у нас, бывало, императоры останавливались.

– Двести лет назад, – уточнила Анна. – И не действующие, а будущие императоры.

Эйлет от поправки только отмахнулась легонько.

– Комнаты остались. Нынешние короли, правда, как приедут, норовят у Защитника гостить, зато епископы императорские апартаменты очень одобряют, да и Немайн там удобно. Разве на службу будет нужно ходить через весь город, в форт. Великолепная и великодушная решила послужить центурионом.

Чего в этих словах было больше, удивления, неодобрения или восхищения, Анна не разобрала. Вновь поймала лёгкую заминку перед титулованием. Эйлет, похоже, знает, что Немайн – та самая, и понимает, что римский титул ей немножко узок.

– Дело в чём? – продолжала между тем дочь начальника дорог. – Мы можем помочь навести порядок в очереди, угомонить тех, кто начнёт буйствовать…

Заметила недоверие на лице Анны, твёрдо уточнила:

– Я пусть и со стороны, но епископские приёмы видала. Буйные точно будут. Полагаю, иные сумасшедшие специально приходят поскандалить или даже подраться. Так что когда кто-нибудь начнёт неистовствовать и вести себя неподобающе, наши служащие будут кстати. Ещё они помогут отсортировать посетителей. Плохо то, что это будет выглядеть словно мой отец контролирует доступ к великолепной. Нехорошая картинка. То же выходит и если Вивиану позвать, только узурпатором будет выглядеть уже Защитник. Не надо нам такого! Вот если дорожная служба предоставит людей, но распоряжаться будет доверенное лицо Флавии Немайн – дело другое.

Она вздохнула. Поправила тяжёлый и слишком тёплый плащ.

– Ты правильно поступила, что пришла с самой ночи. Сейчас покажем тебя великолепной, а надо будет, и словечко замолвим. Ты всех нас, правда, очень выручаешь. Одно жаль: Немайн прошлую ночь, считай, не спала, сегодня ей опять выпадает ранняя побудка. Днём она тоже отоспаться не может – и дела, и в церкви молится подолгу.

Снова вздохнула. Снова потеребила таблион – знак должности на военном плаще. Невесело улыбнулась сестре.

– Вот так они, золотые галуны, даются.