Текст книги "Моридун (СИ)"

Автор книги: Александр Прибылов

Соавторы: Владислав Кузнецов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 28 страниц)

Тогда Анна, пожалуй, и поняла, что в волшебницы её именно сослали. Заклинаний, способных сотворить этакое, она не знала. Вот и сама Немайн – древняя сида, а предпочитает старинным тайнам новейшие открытия.

Со стороны, впрочем, то, что она творит в коллежском дворике, выглядит наполовину детской игрой, наполовину готовкой совершенно жуткого зелья. Некоторые компоненты не совсем готовы, и она споро раздаёт указания работницам из коллегии ткачих. Весёлая и сосредоточенная на деле разом. Вот как у неё получается? Ангарат, та больше играет с подругой, не забывая соперниц локотком и плечиком отпихивать, да веселится… только потом будет знать процесс лучше взрослых, смотревших со стороны. Ей нравится командовать почти взрослыми работницами и особенно – приставленной к ручным жерновам белобрысой рабыней. Анна присмотрелась: фигура девчонки не изуродована тяжёлой работой, так что при жерновах она только на сегодня.

– Наказали, что ли? – спросила у стоящей рядом ткачихи. Той, что больше смотрела за тем, что сида делает, а не какой девочке что доверила.

– Неа, сама напросилась. У неё волосы стриженые, но рабыня она так, по названию. Невеста вон того парнишки. Ты у себя в холмах знатный скандал проглядела…

Анна удержала лицо. «В холмах» – прозвучало так, точно волшебница и сама жила в полом бруге, а не владела домом да участком земли в паге Росс, что славен не столько холмами, сколько прибрежными скалами вокруг длинного, извилистого залива.

Ткачиха, между тем, уточнила:

– Было это лет так семь назад. Гвентцы продавали пленников, а парень, тогда совсем мальчишка, насмотрел себе суженую. Не води он её все эти годы годы за руку, как привязанную, может, и не приняли бы. А так… Сюда бы пустили, только наверх, да в третий ряд. А она всё заладила, что хочет живую альву, а то и ванию, вблизи посмотреть!

– Это Немайн?

– Ну да, германцы, похоже, так сидов называют. Ей и говорят – тут бездельниц не надо, хошь вперёд – крути жернова.

Анна кивнула. Самая рабская работа. Даже странно, что девчонка, что в шаге от обычного полного рабства, согласилась.

Но вот, сидит на траве, старательно размалывает льняные волокна, всю себя вкладывает – чтобы получилось, как сказало отчего-то милое ей волшебное существо.

И ладно, пусть работает. Всё сильней и понятливей рабочего поросёнка.

Немайн между тем сочла, что льняные очёски размолоты довольно. В старом кратере вместо вина размешали с водой рыбий клей, вылили в плоское корыто – куда перед тем молотый лён и сложили. Немайн залезла рукой в грязную воду: показывала, на какой глубине не должно быть видно ладошку. Вокруг толпились взрослые серьёзные люди, иные с самоцветами в печатках.

Потом Немайн продемонстрировала, как опускать и извлекать сито.

– Лучше бы проволочное, – ворчала, – но и конский волос сойдёт.

Потом отбросили массу с сита на покрытую тканью ровную каменную плиту. Один из оружейников заметил, что не уверен, что хлеб с этой плиты можно будет есть – оказывается, когда в коллегии устраивали посиделки в дворике, на этой плите раскатывали лепёшки из смешанной ячменно-овсяной муки.

Немайн вдруг повернула голову назад – нечеловечески далеко за спину, точно сова.

– Это тесто у вас поднимается?

– Ну… не слишком.

– Добавьте немного соды и уксуса.

Отвернулась от недоумённых взглядов.

– Если эта смесь поднимает в воздух бронзовую трубу, – сказала Анна, – поднять тесто она может тоже.

Ответом были неуверенные кивки, но иные глаза загорелись азартом. Анна поняла: сегодня пуска летающей штуковины не будет. Всё топливо потратят на вкусняшки.

Немайн между тем недоумённо оглянулась.

– Пресс, – сказала. – Забыла.

– Пресс? Как клеенную деталь сжимать?

– Пресс? Как масло давить из льна или конопли?

Сразу стало видно кому ближе городское производство, а кому хозяйство в поместьях. Обсудить, откуда быстрей привезти тяжёлую штуковину, не успели.

Немайн выдала озорную улыбку.

– Пресс – это потом. Сейчас… Скалка найдётся?

Скалка нашлась.

Сида оглянулась на стриженую-белобрысую, что так и стояла на коленях возле жерновов, словно они, как якорь, удерживали почти-не-рабыню в столь высоком обществе.

– Ты сильная, да? Вот сейчас мы с Ангарат укроем отливочку ещё одним отрезом ткани… Есть. Теперь – раскатывай то, что на плите – тонко, как только сможешь, и чтобы вода ушла. Вся, какую выдавишь.

Рабыня, поглядывая на «настоящую альву», работу делала старательней некуда – так, что когда она закончила, сида подняла ткань и показала всем тонкий пласт получившегося чего-то, который назвала «отливкой».

Немайн вздохнула, перекрестилась. Осторожно, точно та могла укусить, подхватила отливку за край, отделила от подложки. В руках у неё остался ровный серо-бежевый лист.

– Пергамент, – выдохнула над ухом Анны одна из ткачих. – Из льняных очёсков!

– Папирус, – откликнулась сида. – Всего-то папирус, и ещё неизвестно настолько хороший. Цвет, правда, мне нравится. Как светлые волосы.

Потрепала по голове рабыню.

– Тебя как зовут?

– Крестили Таисией, а по-настоящему я Одри. А когда меня освободят, буду ещё Аврелией.

Немайн вопросительно посмотрела на ткачих.

Хозяйка Одри развела руками.

– Семь ярмарок назад мой младший привёл с рынка вот её и сказал, что на ней женится. Пока не отговорили, да уже и не хотим. Как прознали через гвентцев, что её старый род корновии под корень извели, а старшую сестру в Африку продали – вот как раз на той самой ярмарке. Нет у неё теперь никого, кроме нас. Вон, даже подол платья вышила по-нашему, а не своими языческими значками.

– Почему-то я думала, что рабыню-невесту на денежку, что детям дают на ярмарочные развлечения, не купишь…

– Так семь лет назад какая она была невеста? Ребёнок, и непонятно, доживёт до того, чтоб стать полезной, или нет. Опять же, слабая была после дороги, а впереди путь по морю. Защитник наш за вывоз рабов через порт в Моридуне или Гладии Гемини берёт по солиду с головы, ну, в Африке, если б дожила, за неё бы два дали. Всего дюжина денариев прибытка. В общем, сын сторговал себе жену за восемь. Уже тогда был весь в отца.

Анна постаралась припомнить, кто отец-то. В памяти смутно всплыло лицо, ещё смутней – яркая одежда. И ясно-ясно – вырезанный на аметисте печати дельфин.

– Навикулярий будет.

– Так уже есть. Сейчас отцу помогает готовить корабль. После ярмарки пойдут в Бурдигалу с африканским товаром.

Меж тем Одри, к которой ни Ангарат, ни её сотрудницы-соперницы ни капельки не ревновали, пристроила готовый «лист» сушиться, словно свежепостиранное бельё. Как ткань, кусок не впечатлял: маленький, цвет – льняной, из чего делали, то и получилось.

– А что именно получилось, – сказала Немайн, – точно узнаем после сушки. Оно не расползается, уже хорошо, и цвет неплохой. Сейчас отольём столько листов, сколько получится – и будем ждать. Пока же… Арсаратионы всё поняли? Составляйте литанию. Как для разборки-сборки насоса. Лучше в стихах или хоть ритмической прозе, чтобы лучше запоминалось.

Анна улыбнулась. Всё-таки Немайн не целиком оставила старые дороги. Вот и заклинаниям при новой науке место нашлось.

* * *

Сушка – дело долгое. Пришла пора заняться рукоятью меча. Пока официальная ученица и подруга по играм перебирали всё, что надо не забыть, да что за чем поставить в новосочиняемом заклинании, Немайн поймала трибуна Лорна, благо он стоял здесь же.

– Смотрел?

Она явно имела в виду утренний чертёж, но Лорн ап Данхэм предпочёл понять сиду по-своему. Посмотрел на большеглазую милоту в синем платье с орбикулями, склонил голову набок.

– Разумеется. Выглядит всё просто. Даже проще, чем склеивание листов настоящего папируса…

– Египетского.

Лорн осёкся. Погладил рукой подбородок.

– Верно, – сказал. – Ты не делаешь ненастоящего. То есть эти листы действительно папирус, только другой, не египетский. Скажем, литой, а не клееный, как у них. Или моридунский. Сейчас твои подруги составят заклинание… не перебивай, раз Анна участвует, это будет заклинание, сколько его молитвой или литанией ни называй. После этого любые три дуры, имея жернова, стол, скалку и пару отрезов на платья, смогут за день отливать десятка три листов?

– Для себя – да. Особенно если у них льняные волокна свои и рыбного клея в избытке.

– А что им помешает такой папирус продать?

Сида склонила голову набок, глянула по-особому – и всё несерьёзное ребячество с неё осыпалось, как отлетает пыль от позабытого полога под влажной щёткой.

– Только то, что коллегии произведут много лучший – и дешевле. Они возьмут лучшее сырьё, точно соблюдут пропорции, которые, кстати, ещё надо определить, помелют волокна на мельнице, а не ручными жерновами. В коллегии за работниками будет следить арсаратиона – чтобы делали как надо. Кто купит у «дур» плохой дорогой папирус?

Лорн недаром был сыном аргентария. До него дошло, и дошло быстро.

– То есть, как только коллегии задерут цену, появится столько портачей, что как ни штрафуй, цена упадёт.

Он задумался. Нижний предел, при котором «трём дурам» точно невыгодно браться за литьё папируса, это если цена их дневного труда окажется ниже, скажем, платы за подённый труд трёх приходящих служанок. Девять фоллов в день. То есть новый папирус должен стоить…

– Три фолла за десять листов, не считая затрат на сырьё. Да при такой цене…

Он задохнулся, не в силах вообразить все последствия.

Анна отвлеклась от стихосложения, заметила:

– Будут использовать папирус как упаковку. Кто побогаче, стены им обклеят, особенно если у него будет приятный цвет.

Лорн изучил сохнущие на верёвочке листы.

– На мой вкус, вполне приятный. А ведь можно в воду подмешивать немного краски. Вербена дёшева, но даст стойкий неяркий синий.

Обсуждение ширилось, всё больше людей предлагало способы использования дешёвого папируса. Иные скучнели и уходили: что толку в дешёвом товаре? Ткачихи и оружейники остались. Они-то знали, что на льне и шерсти зарабатывают больше чем на шёлке. Кто поставляет простые, удобные и практичные солдатские туники, штаны, плащи, одеяла – тот имеет и деньги и настоящее уважение. Императоры не отслеживают быстроходные галеры, доставляющие султанку богатым гурманам – да осталось ли это дело где-то кроме старых книг? Зерновозы же по морям как ходили, так и ходят, и руководят этим чиновники в том же сенаторском ранге, что и сам Защитник.

Иные оружейники оказались не счастливы.

– Чтобы обойти «трёх дур», придётся заказывать оснастку механикам.

– Да, и обслуживать с литаниями. Опять вашим плати.

– Хитрая ты! Своих работой обеспечила.

Немайн на всё это только ухом дёрнула.

– Так вы мне тоже свои. Кто прессы будет делать? Механики? Сита, рамки – не с конским волосом, с медной проволокой? Да даже корыта правильной глубины? Вы сами.

– Сделать можно, а что толку? В городе наш папирус будет лучше и дешевле, но пара десятков миль в холмы – и он будет уже только лучше. Ещё пара десятков – станет дороже. И обязательно найдутся «дуры», что будут лить папирус для себя, а то и для соседей.

Немайн хотела ответить – не успела. Та ткачиха, что хозяйка Одри, насмешливо фыркнула.

– Ух какие вы, мальчики, неженки. Всё вам полную монополию подавай. Мы, ткачихи, искони с домотканиной спорим. Ничего, не прогорели. С папирусом так же будет. Так что поделимся: вы оснастку продаёте – даже и «дурам из холмов», зарабатывайте на них. Мы не против, мы папирус льём и торгуем.

– Э, а если нам для дела понадобится?

– Оружие из папируса? – ткачиха деланно вскинула брови.

– Зная Немайн… Будет. Если не оружие, так другая штуковина.

– Будете у нас покупать. Берёте же вы кожу у кожевников.

Слово было сказано.

Кожевники!

Те, кто и пергамент делают. Нет в Моридуне отдельной коллегии хартулариев – что не мешает самим выделывателям пергамента не только жить-поживать, но и драть по солиду за лист, а если попросишь много, так по два! По золотой, блестящей, отчеканенной в империи номисме. «Свинцовых» денариев Клотена Гулидиена и городской бронзовой мелочи за лист нужно отдать мешочек. Анна скосила глаза на Одри. Ясно, что её попросту отдали за деньги меньшие, чем налог за вывоз, просто чтобы не выбрасывать мёртвую за борт, но всё равно: девочка-рабыня обошлась вдвое дешевле, чем лист пергамента в дни дороговизны.

– А я видел одну рожу из ихних на галерее… Оп, уже нету. Сбежал.

– Уже шепчутся, небось.

– Решат, что мы их тут совсем разорить решили.

– Свои солиды терять точно не захотят.

– Я вообще слышала, что они как-то заплатили берберским купцам, чтобы те не торговали в Моридуне египетским папирусом.

– Да у них денег таких нет, всей слободой не соберут.

– Так это ж не товар выкупить! Просто сунуть немножко денег навикулярию, чтобы привёз что-нибудь другое.

Вот одна из ткачих печально и незло произносит:

– Без Немайн в городе было тихо.

– Угу, и пергамент по солиду за лист.

– Так и останется. Сама кожа, выделка, потом ещё умащивают по-всякому: чтобы не вонял, чтобы буквы хорошо ложились…

– И кому он нужен будет, золотой? Даже если мы поначалу сделаем лист по кератию, то есть по двенадцати фоллов…

Немайн видели, замечали, но разговор шёл как-то мимо неё. Даже когда её упрекали, взгляд говорящего натыкался на глазастого ребёнка, и тон становился мягче. Впрочем, ей и не хотелось встревать. Коллегии решали вопросы между собой: привычно, не без ругани, но результат был предрешён. Вот и стоит древняя сида в сторонке, любуется на дело своих рук вместе с подругами.

Анна подмигнула наставнице и вернулась к Ангарат – сочинять литанию. Нелёгкое дело! Нужно складно, легко, понятно, но точно описать процесс получения литого папируса так, чтобы точно вышло что-то приличное: то есть все действия, все инструменты. При этом не забыть ритм, поэтику, попросить о помощи правильных святых и вознести хвалу Богу. Это же литания арсаритион, а не колдовское заклинание!

Хорошо хоть, им, римлянкам, не обязательно писать на ирландском или местном. Латинские стихи проще, нужно выдерживать размер и ритм, да и только. То ли дело на местном, где нужно рифмовать начала строк, а то и их середины!

Тут Анна хлопнула себя по лбу и в голос застонала.

К ней немедленно повернулись обеспокоенные лица наставницы и её подруги.

– Они продадут прессы и сита в холмы! Надо сочинять и на местном. И на ирландском тоже!

В который раз поразилась тому, как сида умеет преображаться. Играющий ребёнок, сида-транжира, сида-жадина, имперская аристократка, имперский механик. То, что на мгновение выглянуло на этот раз, было ликом богини. Жёстким, чуть не жестоким.

– Нет. Хотят лить папирус – да учат латынь. Здесь часть империи, а не варварское королевство.

Слова пролились не на обычной местной латыни, а на высокой, на какой в самом Риме разве что сенаторы пишут друг другу письма. Ещё миг – и на месте духа империи снова ушастая девочка, хотя и разумница.

– Красивое и долговечное останется на пергаменте, – пояснила она как сама видит ситуацию с кожевниками. – Священные книги в церкви, договоры, купчие, грамоты на титул… Но кожевники разозлятся всё равно.

Ангарат кивнула.

– Это им как речка в межень: и вода есть, и рыбка ловится, а корабль не пройдёт. И паводка уже никогда не будет.

– А кто цену на пергамент задрал? – спросила Анна. – Вот именно когда нам понадобилось? Кто говорил, мол, куда вы денетесь?

– Вот потому они и назначат тебя второй виноватой, после Немайн, – объяснила Ангарат. – Себя-то они извинят, тем более, что заработать солид для себя – это же хорошо! Это заслуживает прощения. Но если кто ввёл тебя в убыток на нуммий…

Немайн залезла в кошель, вынула тот самый нуммий, которых в фолле аж сорок. Вышло наглядно. Крохотная, тонюсенькая, невесомая чешуйка из бронзы с отчеканенной буквой А. Поинтересовалась:

– На него вообще что-то купить можно?

Анна пожала плечами.

– Овсяной муки, чашку каши сварить.

Сида кивнула. Похоже, цены на овсянку с её времён поменялись не сильно – а сиды её, известно, любят. Неожиданно удивилась Ангарат.

– Ух, как в холмах всё дёшево! У нас на улице за вот такую лепёшечку, да с подмешанной ячменной мукой, два берут. А за варёное яйцо, при торговле вразнос – три.

* * *

С рукоятью Лорн взялся работать лично – верно, для того, чтобы не разбираться с кожевниками. Есть отец, официальный глава коллегии, есть другая старшина, пусть договариваются. Как только он уяснил, что с соседей-горожан никто последнюю тунику срывать не будет, на прокорм им останется – утратил интерес и вернулся к разработке эфеса.

Рисунок-рисунком, но он должен понимать, что делает – тогда, глядишь, получится действительно хорошо.

Немайн сложила пальцы так, словно в них уже был сжат эфес меча, и показывала, что она может сделать, что попытаются сделать с ней – враги не дураки, поймут, что у неё за рукоять и будут всё равно пытаться достать руку.

Лорн предлагал конструкции попроще.

Немайн крутила кистью и показывала, каких пальцев ей может стоить упрощение.

Лорн объяснял технологические сложности. Тонкие прутки никак не упрочнишь ударом штамповочного механического молота.

– Так-то я хоть розу изображу, – говорил Лорн. – Но прочность…

Анна уже ничего не разбирала в их разговоре, зато видела, что Немайн понимает почти всё – и после небольших разъяснений уясняет оставшееся. Двое наслаждаются обществом друг друга, обсуждая штамповку чего-то там для меча. Лучший оружейный мастер города и богиня войны, которая сейчас выглядит подростком, хотя может показаться взрослой, может! Платье подружки тут не помеха, а повод. Немайн за ним, точней, в нём, прячется от возможных чувств, своих и чужих. Может, и права. Сколько она в Моридуне, меньше недели? Это человеческая жизнь коротка, хочешь что успеть – поспешай. Как тот мальчишка, что купил себе белобрысую невесту. Отложи, шагни мимо – её, верней всего, давно доели бы чудища на дне океана. Слабое здоровье – отговорка. На востоке империи ввозной сбор за голову раба – два солида. Так что слишком уж дешёвые рабы до Африки или Испании попросту не доживают. Имперский закон запрещает их убивать – но долго ли уморить и без того слабого человечка при долгом переходе?

– Верхнее кольцо можно поменять на штампованную овальную пластину. Совсем хорошо будет для облегчения насверлить в ней дырочек…

Немайн продолжала обсуждение эфеса, точно у неё впереди вечность. Сиды понимают время иначе. Дело даже не в том, что живут долго, а в том, что идёт оно в холмах то медленно, то быстро, то в обратную сторону, а то вообще вбок или под углом. Как это – время вбок, Анна пока не понимает, а Немайн берётся за свои механические формулы – и понимает, что ученицу ещё натаскивать и натаскивать, пока она сможет просто понять объяснение. Хотя, скорее всего, это поймут, в лучшем случае, её дочери. Сида сказала только: «Да, это вам пока рано. Позже.» Улыбалась виновато и печально, так что «позже» может оказаться и через сто лет, и через двести. А до тех пор…

– … литьё по восковой модели тоже интересное решение. Гарду можно будет отливать целиком, и даже если бронза при тех же защитных свойствах окажется тяжелей, изготовить таких эфесов можно будет много…

– … и недёшево. Воск дорогая штука.

– Да в воск носы квинквирем лили!

– У нас одна провинция, а не весь великий Рим.

– Так это делали, когда весь великий Рим и был одной провинцией…

Как они перебрались из двора в кабинет Лорна? Стоят, рисуют на восковой дощечке наброски, стирают и рисуют снова. Мелькают слова: «кольца», «щитки», «дужки», «крестовина», «квиллоны», «яблоко». По отдельности понятно, вместе – не совсем. Кое-что Немайн приходится объяснять даже Лорну!

Наконец, закончилось тем, что Лорн сказал:

– Вот это – мы попробуем. Если пойдёт хорошо, то сделаем уже к вечеру. А более сложное… будем смотреть, пробовать. Рукоять меча всегда можно поменять.

Немайн помотала головой. Выдала очередной парадокс:

– Нет ничего более постоянного, чем временное. Кроме того, меч должен быть освящён весь, с рукоятью и защитой.

Досточтимый Лорн пожал плечами. Повторил:

– Будем пробовать. Если получится, вечером соберём.

– Значит, к вечеру загляну. Опять будет церемония?

Лорн кивнул.

– Будет. Только та была Защитника, эта будет наша, коллегий. И лучше всего приходи как сейчас. Клотен может и обидеться, если ты, после того как у него была в рабочем платье, к нам явишься в торжественном наряде.

Сида кивнула.

– В торжественном я на освящение меча приду. К Богу можно.

Замолчала на мгновение и тут же, скороговоркой, выпалила:

– Всё, меня уже нет! Я в церковь опаздываю!

Махнула рукой и помчалась бегом, точно, и правда, девчонка-подросток.

Которая опаздывает поговорить с Богом.

Анна вежливо распрощалась с досточтимым Лорном и поспешила вслед за непостижимой наставницей.