Текст книги "Моридун (СИ)"

Автор книги: Александр Прибылов

Соавторы: Владислав Кузнецов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 28 страниц)

Глава 6
ВЕЛИКОЛЕПНАЯ

Храни меня, мой талисман,

Храни меня во дни гоненья,

Во дни раскаянья, волненья:

Ты в день печали был мне дан…

Александр Пушкин

Моридун, также лагерь на Домициевой военной дороге

Пока одни спали, другие работали. В Моридуне и, больше того, прямо тут, в «голове Грифона», имелся врач. Не варварский знахарь, а именно врач старого, гиппократовского, типа – учёный и практик разом, способный на сущие чудеса в хирургии и неплохо владеющий общей практикой. Теории, на которых основывалась наука Амвросия, быть может, выглядели для обитателя иного века странными, но он лечил, а не калечил, счёт спасённым жизням вёл на сотни. Ночной подъём он счёл вполне житейским делом, но лекарства от любви не знал. О чем и сообщил сперва хозяевам.

Давид ап Ллиувеллин стиснул кулаки. Разжал. Повторил несколько раз. Жена скосила на него глаза. Спросила врача:

– Эмрис, – Глэдис вечно забывала латинизированные варианты имён, или – делала вид, что забывала. – Есть ли какой-то шанс, что это натворила она?

Врач покачал головой. Кто «она» и что «это» было ясно.

– Я не друид и не колдун. Я только скромный лекарь, мнящий себя философом.

– Ты самый начитанный человек которого я знаю. Неужели тебе не попадалось ничего…

Амвросий опустился в двойное кресло.

– Попадалось, – сообщил. – Причём как раз о такой, крещёной и не той самой. Держал в руках, гладил страницы, ощущал под пальцами прописанные тушью строки, вдыхал запах старого кодекса… Пожившие книги иногда восхитительно пахнут! Я даже и прочёл немного, после чего решил, что святоши-гаэлы слишком много заломили за то, чтобы переписать мне житие святой Бригиты.

– Она?

– Тоже говорила, что не та самая. Пиво варила хорошее. Вот её рецепт я выписал!

– А…

– А больше ничего полезного мне, как врачу, я в том кодексе не отыскал. Лечила Бригита, когда не молитвой – своей силой. А ещё отдыхом, добрым словом и добрым пивом. Хорошее пиво – тоже лекарство! И – тоже волшебство.

Посерьёзнел. Добавил.

– Что Кейр и Тулла друг на друга поглядывают, и давно, вы знаете. Что на пиру они пристроились бочок к бочку – не заметили? Ну вот вам и разжигание страсти. Добавьте немного хмеля – как раз, чтобы перестать помнить о том, что может быть потом, и думать только о том, чего хочется прямо сейчас… Вот и всё.

Ушёл к жене. Давид остался со своей. Ещё и дочери набежали, почти все. Вторая, Эйлет, осталась при старшей – и утешить, и так, на всякий случай. Остальные окружили отца семейства со всех сторон и щебетали, щебетали, щебетали.

Давид едва слышал, что ему говорят, а понимать не желал. Ему нужно было подумать.

На деле Кейр – неплохой парень. Даже неглупый – дураку общее поместье в управление не доверили бы, и дело он совсем не завалил, вилла приносила не меньше двух тысяч номисм дохода в год. Семья небедная, хотя её доля в той вилле – как бы не двадцатая часть, и деньги уходили отцу семейства, а не Кейру. Правда, содержание он получал хорошее, и надежный поставщик фуража и снеди на почтовые станции никогда не был бы лишним…

Беда была в том, что к дорожной службе Кейр не относился никаким боком. Семья тоже – славные люди, но служили исключительно в пехоте. Калиги. Бешеные строевики. Отец – первый гастат пятой когорты Второго Августова. Дед – инструктор-кампидоктор в отставке, дядя – центенарий одной из городских сотен, старший брат – декан постоянного состава. Звание всадника по отношению к ним звучало насмешкой, но золотые кольца мужчины этого рода выслуживали. У Кейра и железного пока нет, он только и нюхал, что обычные сборы. Ополченец. С другой стороны, какие его годы?

Уродись у Давида хоть один сын, никакой беды в таком зяте он бы не видел.

А так, вокруг его пяти дочерей кружили лучшие люди дорожной службы или их наследники. Не просто ухаживали – делали карьеру. Каждый и на службе из кожи вон лез, показывал, какой хороший «досточтимый начальник дорог» может из него получиться! Рассчитывали, что Давид оставит место зятю, а Клотен Гулидиен не возразит, потому как и его должность стала в Диведе наследственной настолько, что деревенщина в холмах зовёт светлейшего сенатора, префекта Второго Августова легиона, защитника Западного берега и пожизненного префекта города Моридун Клотена Флавия Гулидиена попросту королём, будто он варвар какой-то.

Вот им Кейр-жених встанет поперёк горла. Можно, конечно, изобразить огорчение выбором дочери, исключить её из числа наследниц… Получится, что легионер-пехотинец рылом не вышел для важных должностей, и желает ли их он сам – дело третье. Пощёчину получит род войск. Ухудшится взаимодействие, чему Защитник совсем не будет счастлив. Тут как бы место и вовсе из семьи не ушло!

Голова и так гудела, а с утра ждал важный разговор с ушастой. Давиду стало уже не до хитростей, так что он в лоб спросит: зачем пришла? Послушает ответ, отправит ещё одного гонца к королю – скорее всего, он застанет Клотена уже в дороге. А потом вызовет Кейра, и вежливо, со всем достоинством откажет ему от дома. Чтобы в легионе не слишком ворчали – временно. Повод отличный: вздумал, горячая голова, на гостей с кулаками бросаться. Вот, пусть остынет.

Остальное – потом.

* * *

Настоящее утро оказалось чуть белёсым, словно мир растерял половину красок. Ванну сида всё-таки не спросила. Для того, чтобы ополоснуть лицо, хватило и бронзового тазика с тёплой водой. Нашлось и мыло, просто местные им по утрам не пользовались. Утреннее омовение – это не чистоты ради, это чтобы проснуться.

На этот раз Немайн рискнула обойтись без кольчуги, зато набросила на плечи плащ, чтобы число одёжек не уменьшилось. Теперь она знала – здесь их внимательно считают. Ещё новшеством стал перстень, перекочевавший с шеи на указательный палец левой руки. Cида видела, что местные норовят носить кольца-печати на среднем – от них, верно, и произошла игровая манера, но Сущность решила иначе – средний палец оказался толстоват. Почему так? Очередная раздражающая загадка.

Зато стало понятно, почему она обязательно нужна. Это у неё, у сиды, все смотрели на уши, а у людей поглядывают на руки. Печать, если есть, сразу показывает место в обществе. Золото – всадники. Золото и самоцвет с резьбой – те, кто выслужил личный, ненаследственный титул, примерно как будущее рыцарство. Железо – воины, что пока не удостоились золота. У правителя, который не король, а сенатор, печатка серебряная – именно потому, что он не всадник! Зато камень в перстне – крупный сапфир с камеей, изображающей профиль императора Константина. Не нынешнего Константинуса, а «того самого»: Первого, Великого, равноапостольного. С другой стороны, самая простая медная или даже оловянная печатка означает, что у человека, хотя бы, есть имущество, которое можно защитить восковым оттиском – если не дом, то хотя бы моряцкий сундучок. Или вот, мешок.

Прежде чем надеть перстень, Немайн его рассмотрела наново и внимательно. Металл – золото. Всадническое? Несмотря на массивность – работа тонкая, красный камень похож на настоящий, но может оказаться и искусной подделкой. Так получилось, что камни больше интересовали Жрицу не в украшениях, а в оптически системах, но, помня твёрдость и теплопроводность рубина, совсем нетрудно оценить их на глаз. Царапнуть камень ребром латунной монетки – если в кольце крашеный кварц, тем хуже для него. Согреть в руках – камень холодит пальцы, как не умеют стекляшки.

Испытание показало: рубин, или очень хорошо им притворяющаяся шпинель. В поздней античности эти камни не различали.

Камея была хороша: вырезана Богородица Одигитрия, вокруг зеркальные отражения букв: «DnAvHeppav». Вспомнилось кольцо старика-центуриона – или центенария? – на котором воинская часть и звание были указаны куда более понятно. Впрочем, теперь Немайн знала, что на печати может быть и личная монограмма, и просто узнаваемый рисунок. Так что кольцо, которое, кажется, означает принадлежность к титулованным, показывать было можно, а вот шлёпать оттиски там и тут – не стоило. Вот спросят: а что значит абракадабра вокруг картинки? А Немайн, во-первых, ещё не придумала, а во-вторых – не умеет врать…

С плащом пришлось немного повозиться, но – справилась. То ли игровой навык помог, то ли полузабытый опыт живых реконструкций, но всего со второй попытки он лёг на её плечи красиво и правильно. При этом левая рука оказалась целиком скрыта за складками. Как раз та, что с кольцом. Вот, оказывается, как выглядит инкогнито этих времён! Волосы под покрывало, левую руку в плащ – и шасть по городу! Стало жаль, что уши не признают капюшон: можно было бы хоть иногда изображать обычного человека…

Едва сида вышла из комнаты, как ей поклонилась девчонка в рабочем платье. На среднем пальце левой – простенькая медная печатка: буква «А». Значит, не рабыня и, скорее всего, грамотная.

– Досточтимый Давид просит благородную сиду оказать ему честь разговором наедине.

Девчонка выпрямилась и оказалась на полголовы выше. Привычно, но почему-то раздражало, словно это Немайн должна смотреть сверху вниз! Сида дёрнула ухом и кивнула.

Спокойно дойти не удалось.

– Госпожа Немайн! Постой!

Амвросий Аврелий, досточтимый муж, глава коллегии врачей гиппократовой школы, несолидно бежал, чуть придерживая полы торжественного одеяния. На пиру запомнился тем, что витиевато извинился за то, что не поверил слухам и явился к славному Давиду разоблачать шарлатанку, а не свидетельствовать о достоверности существования сидов.

– Ведь и я полагал твой народ сказкой, суеверием! Оказался неправ, и это – великолепно! Уши можно сделать из воска, а рыжих в Британии и Гибернии, как трески в океане. Но не подделать кисти рук! Женщина может стереть лицо и нарисовать другое, мужчина может зарасти бородой, заплыть жиром, покрыться шрамами, но череп не поменяет никогда! А кисти рук – истинное лицо!

– Не замечала… – Немайн принялась рассматривать правую кисть. Узенькая, гладенькая, цепкая. Скорее для гитары, чем для рояля. Скорее для пощёчин, чем для ласк. Но – нечеловеческая?

Амвросий между тем обежал сиду кругом.

– На пиру я не заметил, что у тебя в шее девять позвонков! – сообщил радостно. – Не семь, как у людей. Это – прекрасно! А глаза… Прелесть! Я обязательно должен тебя осмотреть и описать! Как жаль, что преосвященный Исидор не дожил… С какой радостью он бы дополнил свои «Этимологии»!

Каким образом она, живое существо из плоти и крови, относится к лингвистике, Немайн не поняла. Ну, разве что тем, что опять болтает на классической латыни, будто так и надо. Насчёт осмотра и описания она даже была согласна. Стоило бы провести хоть какие-то тесты, анализы, понять, что такое сида вообще – потому что из-за побочных эффектов творение Сущности оказалось совсем не каноничной лунной эльфийкой… Что до научного описания – пусть будет. Главное, чтобы в какой-нибудь средневековый бестиарий не определили.

Только собралась договориться о визите, как врач-учёный снова взорвался словами.

– Кстати, отчего ты вообще решила, что эти двое отравлены⁈ По-моему, обычное взаимное влечение. По крайней мере, следов известных мне приворотных зелий, могущих хоть как-то повредить организму, я не обнаружил. Хотя и вреда от прописанного тобой лечения – тоже. Тем не менее, вынужден признать его неэффективным. Любовь вылечить нельзя!

– Симптомы любви слишком похожи на симптомы отравы.

Немайн развела руками, и левая кисть выскользнула из-под плаща. Печатка блеснула обещанием будущих рубиновых лазеров.

Досточтимый – и любознательный – врач застыл на месте, осекшись на полуслове.

Теперь уже сида подошла поближе, помахала у него перед лицом ладошкой. Правой, на которой не было никаких колец. Амвросий на движение реагировал, но молчал. Спросил вдруг:

– Великолепная, я был слишком назойлив?

– Разве что самую чуточку: сейчас я спешу к начальнику дорог. Но я обязательно загляну к вам в коллегию, сегодня же, только попозже!

Помимо прочего, пусть врач и правда немного увлёкся, он хотя бы догадался загладить вину комплиментом.

* * *

Послание от досточтимого начальника дорог Защитник Диведа читал, как и всегда, пропустив приветствия, титулования и славословия. У Давида на службе есть дама-аккуратистка, у которой выходит особенно красивый и чёткий унциал. Она и готовит для начальника дорог шапки писем, а заодно процарапывает на папирусе строчки, вдоль которых тот и карябает свои неровные буковки. Клотен попытался переманить педантичную актуарию к себе в свиту, но наткнулся на категорический отказ: мать троих детей не собиралась менять спокойную службу на кочевую жизнь. Свита светлейшего префекта, мол, если не в походе, так при учебном лагере – так что, её деткам сиротами расти при живой матери? Отец ведь то дренаж где-то чинит, то мост подновляет, то новый участок дороги мостит. А кто в этом виноват? Клотен Флавий Гулидиен, больше некому. Именно он щедро раздаёт свинцовые – со следами серебра! – денарии тем, кто рубит просеки, копает насыпи и дренажные канавы на обочинах, кто укрепляет грунтовые дороги щебнем – видали ли вы, во что превращается грунтовка после недели дождей – и колёс легионного обоза?

Так виноват ли Клотен в том, что прадеды построили военные тракты, а весь товар таскали морем? Дешевле и проще было привезти ту же железную руду из Британии-первой, да даже обычная репа в Моридун прибывала на барках из Галлии: там она, видите ли, слаще. Верней же, привести большой корабль даже сквозь бури было дешевле, чем тянуть воловьи упряжки, пусть и по самой шёлковой дороге.

Теперь нет ни той Британии, ни Галлии, ни Испании. Есть саксы, франки, готы. Что ни год, приходится придумывать, чем заместить выбывший товар и доход от пресекшегося торгового пути. Отцу Клотена пришлось оправдывать своё имя – Ноуи он на ирландский манер, но на латыни – Ной. При нём волны варварского потопа снова принялись смывать остатки римского мира. Императорская Испания ушла на дно двадцать лет назад, Сирия и Египет, захлёстнутые при отце персидским нашествием, ненадолго всплыли, чтобы снова исчезнуть в пучине арабского завоевания.

Исчезали, одно за другим, провинции, цивитаты, а то и королевства тех, кто когда-то и позвал на остров варваров – саксов ли, бесштанных ли северян из-за Вала.

Отец делал что мог. Вместо руды из павшей Нервии Глевы, которую варвары уже переобозвали Глостером, начал разработку более бедной, но своей, в окрестностях Красного города. Деньги, что приходили от северных и восточных «королевств», заменил налогом от торговли вразнос. В холмах вокруг города, люди, привыкшие втридорога покупать в счёт урожая и приплода скотины изделия мастеровых, живших при поместьях крупных землевладельцев, распробовали массовый городской товар. Не сказать, чтобы местные, скажем, кузнецы, были плохи – зачастую, как раз, хороши, но там, где кустарю-одиночке приходится неделю шоркать заготовкой о точильный камень, механика фабрики справляется с той же работой за полдня. Сколько ни называй хутор виллой, сколько ни украшай полы мозаикой, деревенские умельцы просто не могут соперничать с организованными фабриками.

Незадолго до смерти Ноуи вытащил сына на конную прогулку. Обвёл рукой окрестные холмы.

– Здесь наша гора Арарат. Запомни, сын – даже если придут последние дни, и, как говорит Откровение, в океане варварства и ереси останется одна скала с десятью тысячами праведников – эта скала должна быть одной из наших рыжих скал. Ну, а если переменит Господь германцев и агарян… Рука у тебя твёрдая.

Вот уже год, как почётное рабство государственного управления рухнуло на плечи Клотена, и африканский дромон, ангел моря, взмахивая крыльями вёсельных рядов, принёс очередное подтверждение званий и титулов повелителя небольшой самоуправляющейся провинции на далёком западе известного мира. Посланник экзарха Африки, вручивший грамоты, всячески намекал, что за соответствующее подношение берётся возвысить префекта Клотена Флавия до дукса или даже комита, а его «светлейший» сенаторский род – до «светлейшего и сиятельного», высшего ранга, который не связан с необходимостью безвылазно торчать в Сенате.

Не то, чтобы возвышение над прочими вождями Валентии не стоило нескольких пудов золота, и не то, чтобы Защитник Западного берега не мог столько собрать… Он просто не посмел забрать металл из оборота.

Меньше монет на рынке – каждая стоит дороже. Дороже монета – заморские купцы возьмут больше товара за те же деньги. Уйдёт с рынка товар – поднимутся цены, уже в его, Клотена, свинцовых денариях. Поднимутся цены – обесценится плата солдатам. Что происходит с правителями, которые урезают или задерживают плату войску, известно.

Вот и думай: это экзарх решил разок хорошо скупиться ценой уничтожения старого торгового партнёра, или просто прислал послом жадного идиота?

Поди знай.

Так Клотен остался простым пожизненным префектом и провинциальным сенатором низшего ранга. Вроде бы ничего не поменялось, а чувство, будто разжаловали. Лекарство от подобного известно издревле: ничто так не возвращает уверенность правителю, как мерный топот проходящих центурий!

Легион у Клотена был один, зато с историей, традицией – и, по меркам измельчавших времён, полнокровный.

Второй Августов, младший – старший тоже здравствует, но в Городе Легиона, которому и подарил название. Двенадцать центурий постоянного состава, причём никаких новомодных лёгких ланциариев и скутатов – старая добрая линейная пехота. Среди них спинной хребет армии, да и государства – две с половиной сотни офицеров и ветеранов-инструкторов. Силища, к которой следует непременно проявлять личное внимание и заботу.

Только сердце успокоилось – новости из столицы. Туда, оказывается, явились фэйри!

Первой мыслью было недостойное подозрение, что италийские попы настолько охмурили умного и несуеверного Давида ап Ллиувеллина, что он рехнулся и видит нечистого под собственной кроватью. Второй, реалистичной – что какая-то сволочь спёрла бланк с заполненной актуарией шапкой – у неё всегда есть запас на случай если дитё приболеет или ещё какая напасть помешает ей быть на службе. Потом сволочь научилась подделывать почерк Давида – он не слишком и страшный, у половины коллегии целителей хуже – и теперь шутки шутит! Третьей мыслью Клотен возблагодарил Спасителя и Пресвятую деву, что неведомый трикстер портит ему настроение дурацкими письмами, а не отзывает дорожные патрули с какого-нибудь направления, чтобы разбойники ограбили купцов и почтовиков.

Даже Робин Добрый Малый вспомнился, и слухи, что этот весельчак – наполовину сид. Тогда префект окончательно решил, что пойманного пакостника стоит всего-то навсего слегка выпороть, проказа детская, по ней и кара. Тут и пришло второе письмо.

В нём шутками уже не пахло. Ушастое нечто шастало по Моридуну, как по собственному тулмену, устраивало диспуты с римскими клириками, заказывало оружие и инспектировало мастерские, как будто свои собственные, а не государственные.

Клотен понял: надо ехать. Не на ночь глядя, чтобы своротить в торопливой скачке голову то ли из-за холмовой волшбы, то ли от собственной глупости, а утром. Не торопясь, с эскортом из всех конных, кто пожелает присоединиться.

Захотели все. Трибун, оставленный в лагере за старшего, вслух проклинал судьбу. Остальные шутили и балагурили. Клотен же главный, вот пусть у него голова и болит, а господам всадникам да будет весело и интересно!

Только собрался лечь спать – третий курьер летит во весь опор. Защитник Диведа вздохнул, задавил рвущееся с уст богохульство и распечатал депешу.

Прочёл, хмыкнул, и отправился почивать. Заснул быстро, отдохнул хорошо. Поднимаясь в седло, подмигнул свитским.

– Господа всадники! Наша гостья, оказывается, воспитана на константинопольский манер, хотя и склонна пренебрегать свежими модами. Так что – приказываю вести себя прилично, не забывать про омовение рук перед едой, сморкаться не в рукав, а в специально для этого выдаваемый платок…

К конскому ржанию присоединилось человеческое.

– Чего смеётесь, кентавры? Давид со всей городской верхушкой страдают от того, что на фоне холмовой девы их жёны и дочери смотрятся крестьянками. Жадные, наглые, болтливые и неутончённые. А мы тут вообще грубая солдатня, сапоги…

Тут главное: «мы». Ни в коем случае нельзя показать, что вождь изнежен или склонен к лишним мудрствованиям. Власти это пока угрожать не будет, но породит в душах всадников лишнее сомнение, и служить они будут немного хуже. А ведь у Клотена и так есть один недостаток, одна зазубрина на их безусловной верности: он молод, моложе всех старших командиров.

Полёт вдоль дороги прекрасен. По обочине – чтобы поберечь копыта скакунов. Впереди скачут дозорные, и их рожок кричит, чтобы проезжие освобождали путь, а сами высокие путники – не волновались о безопасности. Защитник торопится в лелеемый им город, потому что там случилось нечто, требующее понимания. Лёгкий ветер размахивает ветвями деревьев. Дорога – место встреч, и то, что дозор перехватил ещё одного курьера – правильно не только потому, что Давид ап Ллиувеллин знает своё дело.

Четвёртое послание Клотен читал в седле.

– Всё как должно, – сказал в ответ на вопрошающие взгляды своих людей.

Всё внезапно и непостижимо – до тех пор, пока он не явится в город. Такие события тоже должны происходить – иначе мир будет не больше, чем механической игрушкой. Иначе городам и странам будут не нужны правители, разве что в качестве раззолоченных украшений, вроде крестов, которые устраивают на коньках сводчатых крыш жители его Моридуна.

* * *

Завтрак оказался слишком лёгким, и не потому, что ничего не предложили – потому, что выбрать было нечего. Вокруг стола раз-другой обошёл общий котёл, который на сей раз сняли не с огня, а с ледника. Внутри, залитые густейшей белой массой, были, кажется, отварные овощи. Свёклу и огурцы Немайн, во всяком случае, узнала. Наверняка салатик был вполне съедобен, а то и очень вкусен, но есть из посуды, куда все гости по-очереди суют свои ложки? Вчера, на пиру, кроме одуряюще вкусно пахнущих супов, которые она тоже пропустила, много чего подавали кусками, которые можно было просто взять с общего блюда, не обмениваясь микрофлорой с десятком ртов. С утра обжираться не полагалось, а потому сиде достался лишь небольшой кусок хлеба, залитого расплавом из сыра, смешанного с луковой поджаркой, да чаша с холодной и очень вкусной водой.

Что ж, воду она и похвалила, чем неожиданно угодила сотрапезникам. Оказывается, вода из дождевой цистерны, пропущенная через известняковый фильтр, здесь ценится куда выше водопроводной, и в «Голове Грифона» она своя.

Разговор с Давидом остался позади. Сиде разрешили хорошенько познакомиться с городом и делами, которые в нём есть, прежде чем принимать окончательное решение, кто она здесь. Гостья ли, явившаяся сделать свои холмовые дела и исчезнуть, как иноземный купец исчезает за холмом моря вместе со своим кораблём? Добрая ли соседка, вроде фермеров с холмов и живущих на виллах помещиков, которые наведываются за городским товаром и новостями, но сами – даже не отрезанные ломти, куски отдельные? Или, всё-таки, гражданка, у которой есть место в ежедневных трудах и радостях, место внутри стен и место на стенах?

Немайн дали время продумать своё будущее – немного, но достаточно. Теперь следовало решить, к кому заглянуть сначала?

Зарабатывать в городе деньги можно только вместе со своей коллегией.

Вот тратить – сколько угодно, многие окрестные помещики и ветераны, проживающие выходную выплату, так и поступают. Ещё можно вести домашнее хозяйство, прясть, ткать и вышивать – для себя. Вязать носки. А ещё – ковырять в носу!

Коллегий в городе оказалось много, но вступить в любую не получилось бы: не пускало золотое кольцо. «Низким» коллегиям можно было покровительствовать, помогать малым людям в их бедах, участвовать в их праздниках, опираться на их силу. Нельзя заниматься недостойным ремеслом, и не только марать собственные руки, но и извлекать прибыль.

Безусловно благородным считалось жить с земли. Коллегии поставщиков продовольствия, конезаводчиков, ското– и зерноторговцев были вполне благородными, но, во-первых, не совсем городскими, а во-вторых, внезапно, не самыми высокопоставленными. Коллегия навикуляриев – то есть, заморской торговли, числилась выше всех всадников. Владельцы и капитаны пузатых кораблей, какие здесь почитались огромными… Немайн видала их мачты, не достающие до зубцов городских укреплений. Деревянные скорлупки с железными людьми, водители которых стоят выше прочих всадников.

Их магистр был в городе – возраст превратил бывалого морехода в берегового адмирала. Он, хотя не застал вчерашний пир, заявился в «Голову» с самого утра, посмотреть на диковину. Начальник дорог не стал ему отказывать, пригласил в кабинет – где тот и напоролся… Нет, не острые уши, как ждала Немайн, не на колечко, как ждал Давид. На плащ.

Всё ещё острый глаз бывалого торговца увидел вещь, которую, безусловно, сделать в человеческих силах – только непонятно, кто, где, как ухитрился – и в какую цену. Зато понятно, зачем нужна одежда, которая меняет цвет в зависимости от направления ворсинок на плотной шерстяной ткани. Стоит провести рукой вниз – плащ становится зелёным, вверх – серым. Если хочется, можно сделать его полосатым, пятнистым…

– Он у меня один, – призналась сида, – и я не знаю, где взять ещё.

– О великолепная! Если узнаешь, – сказал навикулярий, – знай, что я смогу пристроить такие по цене изделий императорских шёлковых мануфактур.

Немайн сомневалась, что Сущность заинтересует такая торговля, но кивнула. Разговор свернул на дело, и стало ясно, что с мореходами стоит дружить, но и только. Вложиться, купить долю в корабле и грузе – конечно, можно, так поступали даже некоторые императрицы, и коллегия гордится такими патронессами. Сейчас тоже такая есть, хоть и не императрица, зато дочь экзарха Африки – а это ещё и склады в Карфагене, и Утике, и Цезарее Мавританской… И добрые отношения с правителем! Тут магистр показал левую руку, на мизинце которой сверкнула печатка с изумрудом. Узор на ней был, пожалуй, даже тоньше, чем на камне Немайн – камень не высверлили, а изящно отгравировали.

Значит, самая верхушка всаднического сословия, вхожая в более высокие сферы обозначает себя драгоценным камнем? Немайн прикинула социальный статус Жрицы в двадцать первом веке. Получалось, пожалуй, сравнимо.

С главой навикуляриев они сошлись в совершеннейшем согласии, что водить корабли – занятие благородное, но совершенно не женское, ушастые сиды и оборотистые капитаны друг друга очень уважают, корабли холмовой деве с удовольствием покажут и за честную плату – четыре процента стоимости груза, либо такая же доля самого груза! – отвезут по её слову что угодно куда угодно.

– А если, к примеру, спустить что из верховьев Тауи? – поинтересовалась Немайн.

– Это не к нам, – отмахнулся магистр. – Это к «низким»: водникам, лодочникам и плотогонам. Три вида совершенно разных людей…

Сказал так, словно имел в виду псоглавцев, блеммиев с лицом на груди и антиподов, у которых ноги прикреплены к туловищу задом наперёд. А сухопутные для него тогда кто? У сиды, словно отвечая на невысказанный вопрос, дёрнулось ухо.