Текст книги "Моридун (СИ)"

Автор книги: Александр Прибылов

Соавторы: Владислав Кузнецов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 28 страниц)

Глава 20
ОДИНОЧЕСТВА

Одиночество – ты профессия до безумия сложная!

Ночь пустынная. Слезы затемно. Тишина безответная……

Одиночество – наказание. А за что – я не ведаю…

Ночь окончится. Боль останется. День сначала закружится…

Одинокими не рождаются. Одиночеству учатся.

Роберт Рождественский

Моридун. Фабрика. Мансио. Форум.

* * *

В обитель огня, дыма и грохота Немайн пришлось идти всё-таки одной. Мастерские ловко прятались за нарядными домами главной улицы. Вот место, где – недели не прошло! – жена водопроводчика обвиняла ушастую сиду в воровстве детей и требовала отдать её ребёночка.

– Плавка сейчас не идёт. Печи перебираем.

Лорн словно бы извинялся за то, что его владения дымят и грохочут чуть слабей, чем могли бы.

Немайн в ответ только руки потёрла.

– Значит, их можно осмотреть изнутри!

На самом деле особой радости от необходимости лезть в примитивную сыродутную печь она не испытывала. Но надо же знать, на что можно рассчитывать в этом времени и в этом городе? Хоть посмотреть, что за огнеупор тут используют.

Впрочем, не пришлось. Картинка была настолько знакомая, что вызывала умиление. Хотелось подойти к высоким печам, охлопать их бока из светлого, но закоптившегося кирпича… Купольные! Она их, рабочие, хорошо помнила памятью из двадцать первого века. Там она видела их отнюдь не у реконструкторов. Сперва в универе, и на практических занятиях будущая Жрица вполне неплохо с ними управлялась. Потом – и кое-где на производстве. Для плавки некоторых чугунов и бронз она всё ещё достаточно хороша.

Разумеется, здесь не было рельсов и вагонеток автоматической системы загрузки рудой и топливом. Здесь не улавливали газы, чтобы изъять из них всё полезное и вредное, прежде чем выбросить в трубу. Да местные печи сами и есть трубы – высокие, опутанные бронзовыми трубами и мехами. Если римляне придумали, как заставить речку поработать молотом, глупо было предполагать, что они не приспособят её качать меха.

Остальное было на месте. Вместо монитора с картинкой или, как на старообразной установке в универе, смотрового стекла – дырочка, смотреть на живой раскалённый металл. Сейчас она показывает темноту. Вместо заслонки крана – дырка, которую потом попросту заткнут огнеупорной пробкой. Выше – отверстие для выпуска шлака. Внизу – дверцы, сейчас распахнутые, под ними – бассейн без воды.

– Меняем футеровку, – сообщил Лорн, объясняя копошение сравнительно чистых, в форменной одежде, рабочих. Он, похоже, наслаждался тем, что говорит с дамой о своём ремесле по-настоящему – и его понимают. – Это ежегодное: надо освободить место на складах, из Корнуолла подвезут песок и глину.

Замялся, и на всякий случай прибавил:

– Правильные песок и глину.

Немайн кивнула. Память Жрицы ехидно напомнила, что, получив корнуолльскую глину, большинство попаданцев задумалось бы о фаянсе и даже фарфоре… Нет, вот эти печечки для цивилизации куда полезней.

– Повторные плавки пробовали?

– Так здесь только повторная и идёт. После сортировки разбираем осколки сыродутной крицы на сорта – и сюда. Будешь смотреть, как это делается?

Немайн уже поняла, что учить этих людей другой металлургии – только портить. Показать тигельный процесс – да, но и только. С остальным разберутся сами, да получше неё: до сортировки кусочков разбитой крицы по качеству Жрица бы точно не додумалась!

Работёнка та ещё, особенно если кусочки мелкие. Примерно как у Золушки с её перебиранием зерна.

– И этот перебор – женская работа. Я угадала?

Лорн кивнул.

Вот и верь сказкам и перевравшим старину сказочникам. Золушка-то… не в древесном ли угле была перепачкана?

* * *

На участке переработки руды грохот стоял – никакие прижатые уши не спасали. Затыкать надо!

– А чем сейчас занята мастерская⁈ – Немайн порадовалась своему новому голосу, тоненькому, но сильному. Этот пробовался через любой стук и лязганье.

– Перебором и занята! Крицы разбиваем молотом! Обломки сортируем! Плавить будем потом!

Немайн кивала. После сыродутной плавки крицы выходят пористые, как губка, и шлака-«стекла» в них едва не половина.

– А сыродутные печи⁈

– Их тут нет! При шахтах! Сюда крицы подвозят, руду дорого!

И уголь дорого. Ещё древесный уголь хрупкий, очень плохо переживает дорогу. На тряских ломовых телегах – крошится, в мешках на речной барке – отсыревает.

Немайн не без удовольствия заметила: вот здесь от неё польза будет. Пора местным переходить на кокс. Дольше горение, выше температуры, удобнее транспортировка – и с теми же купольными печами можно будет добиваться куда большего. Это – тоже потом. Сейчас важно, что предприятие может уже теперь. Важно, что оно стабильно работает.

На языке поселился вкус угля, дыма и железа – кислый, неприятно схожий с вкусом крови. Вот и участок, где перебирают разбитые крицы. Да, Золушки. Траурного цвета покрывала-мафории, серые до черноты платья. Руки в бесформенных лохмотьях. Лица у одних прикрыты, иным беречь особо нечего, иным, кажется, всё равно. Зато движения – отточенные, вымеренные, стремительные. Безошибочные. Никакой автомат так не сможет. Немайн аж залюбовалась.

На неё саму посматривали с интересом, но и только. Подвижные уши, большие глаза, множество слухов – сказывались. Но здесь была их работа, и дело было важней.

– Лорн, – шептать так, чтобы начальник мастерских расслышал, не получалось. Пришлось говорить не слишком громко. – Я понимаю, что твоей дочери тут не работать, но на руках должны быть рукавицы, а не рваные тряпки. Какие-нибудь трёхслойные конопляные… да крапивные, наконец. Если у работниц нет денег, пусть коллегия озаботится.

– Конопляные есть, – буркнул трибун-оружейник. – Только выдавать – без толку. Большинство, получив новые, носят их вне работы. Или продают.

Немайн недовольно прижала уши, чуть наклонила голову.

– Лорн. Всегда найдутся желающие угробить здоровье и красоту за обрезанный обол. Отчисли парочку таких от коллегии, всё равно от них добра не будет. А ещё, чтобы искушения не было, выдавай новые рукавицы взамен изношенных.

Начальник мастерских молчал.

Просто молчал.

Даже не сказал, что дорого или хлопотно.

Немайн вспоминала, как этот же человек был готов ночевать на полу под дверью незнакомой ушастой девицы, только чтобы соблюсти понятия о приличии… Глянула на палец с центурионским кольцом – прежде там красовалось рубиновое. Сообразила: она натолкнулась на водораздел, который, быть может, и угробил империю. Который, быть может, угробит и Моридун. Она, девица-в-беде, была девицей из титулованного сословия, honerati. А за разборкой руды сидели девки из humiliores, малого люда. Даже не honestiori, «почтенные».

Средневековое определение – «подлого» люда – на латыни ещё не прозвучало, но хватало и старины. Довлело банальное высокомерие успешного человека по отношению к неудачникам там, внизу.

Немайн вздохнула. Ещё раз изучила простое, без камня, золотое кольцо. Она могла и ошибаться. Возможно, начальник мастерских просто не любит, когда чужие лезут в его заведование и пытаются командовать.

– Это был совет, Лорн, – сказала, как могла мягко. – Не мне лезть в твою епархию и указывать, что и как делать. Покажешь мне следующий участок?

Досточтимый Лорн улыбнулся и повёл её дальше – туда, где большой молот вырубал из заготовки чешуйки для панцирей.

* * *

Поздние летние сумерки упали на предместье Моридуна, как сокол на добычу. В бывшем кабинете императора Феодосия продолжает гореть свеча. На столе – две раскрытые книги, лист пергамента, чернильница, тростниковое перо. Рыжая девушка удобно устроилась за столом, водрузив ноги на перекладину между боковых опор. С её ростом – очень удобно! Только ей не читается, не пишется и не чертится. Она опустила подбородок на переплетённые пальцы, локти упёрла в столешницу – идеальная поза для задумчивой грусти. Взгляд её блуждает по комнате, время от времени упираясь в сгущающуюся синеву за узким окном-бойницей.

День закончился. А вышел он… отрезвляющий.

С самого утра!

Ещё одного «второго детства» не получилось, несмотря на несерьёзные одежды. Проблемы и разговоры догнали её и так.

Потом невеста Защитника сорвалась в тихую паническую атаку от простого лицезрения императорского перстня. При этом, умница такая, чуть обидчицу с собой не утянула. Так ярко и мощно осознала, что перед ней римская императрица, что убедила в этом саму Августину. Действительно, кто она? Тело, конечно, поправлено в сторону холмовых стандартов, а поверх родной наведена память из будущего, но мозг-то принадлежит августе! То-то Жрица успела заметить, что думает немного не так. Не просто испытывает необычные чувства из-за сидовской биохимии, нет – её память обрабатывается немного по-другому!

Страшней всего было то, что ей нравилось думать, как Августина. Воспринималось, как своё – потому как, надо думать, своё, родное, и есть.

Вот и пришлось, вдруг осознав себя другим человеком, бросать в лицо виновнице этого переворота в мозгах пригоршню воды, а потом уговаривать её вернуться в мир людей.

Мир, который внезапно решил показать самый краешек изнанки.

Рыцаря без страха и упрёка, который бросится к тебе на помощь… если ты из верхушки благородного сословия.

Коллегии горожан-сограждан, поднимающие цены, когда у соседей неурядицы.

Честного и талантливого управляющего мастерскими, который не видит ничего дурного в том, что жены и дочери малого люда из его коллегии изуродуют или покалечат руки.

Королеву, которую сверг родной отец, наконец!

Причём внутри что-то говорит, что у Екатерины семья хорошая, пример взаимной любви: ни нос ни отрезали, ни в темницу не сунули, не говоря о том, чтобы опозорить напоследок да убить.

При этом, она, рыжая-ушастая-глазастая, оказывается, не игрок с правом перезагрузки, не пришелица-прогрессор, не попаданка с сюжетным везением. Она всего-навсего битая фигура, которую неведомые силы попущением Господним подняли из отбоя и, подлатав как смогли, вернули на доску.

Не ферзём, нет. Это в шахматах не «королева», это полководец. Она именно что король – фигура слабая, уязвимая. Не сила, а цель и добыча. Вон, начальнику мастерской указание дать не может.

Одна от своего цвета на доске. Голая королева.

Горло прихватило от жалости к себе. Некому было плеснуть в лицо водицы, а сама себе пощёчину влепить она не смогла – собственная рука, и та отказалась слушаться.

Голос, правда, не отказал.

– Одна, – проговорила то ли Жрица, то ли Немайн, то ли всё-таки Августина.

Тут в дверь и постучали.

* * *

Пришлось вставать. Чужие, свои, но ведь беспокоиться будут. Жрица могла представить себя жестокой, глупой, даже истеричной, но не устраивающей проблемы на ровном месте. Шёлковая рубашка казалось, холодила тело при каждом движении, серое, по фигуре, платье мешало и душило.

– Кто? – спросила сурово, насколько позволил тоненький голосок.

– Эйлет… Прости, что поздно, просто я не знаю, к кому ещё идти.

Верно: помогла раз, помогай дальше. А почему бы и нет?

Тяжёлый засов не скрипнул – прошелестел по направляющим. Новенький, да и делали не для абы кого. Чувство его солидного, но не враждебного сопротивления оказалось неожиданно приятно. Тут они друг в друга и уставились: у обеих глаза на мокром месте, обе держатся из последних сил.

Эйлет, выше на полголовы, всё ещё немножко угловатая и особенно нескладная в немного пообмявшемся, но всё ещё зримо непривычном служебном плаще, в кои-то веки выглядела моложе Немайн.

Немайн задвинула засов обратно. Криво улыбнулась.

– Сначала проплачемся, – сказала. – Говорим потом. Ох, бедные мы, бедненькие…

Слова были почти издевательские – над собой, но искренняя боль в них решила всё. Эйлет позволила обнять себя, как сестру. Слёзы хлынули у обеих одновременно – почему-то норовили затечь в рот, горькие, совсем невкусные. Уши резали всхлипы – свои и подруги. И всё-таки рядом был кто-то живой, тёплый, в не по погоде толстом и колючем плаще.

– Отец говорит, что выгонит прясть. Что выставит с табличкой на груди стоять вместо мильного камня. Что на большее я не гожусь…

Немайн всё ещё жалела себя, но – нашарила на поясе платок, высморкалась, уточнила:

– Прилюдно?

– Неааа. В кабинете.

– Начхать и забыть! Это он тебя стимулирует.

Эйлет улыбнулась сквозь слёзы. Уж дочь досточтимого начальника дорог знает, чем разрешено подгонять скотину… а иной раз и человеков.

– Понимаешь, – объясняла Немайн, – он привык гонять взрослых мужиков, командиров, да ещё и не родню. Он не знает, что делать с тобой. Сейчас наверняка боится, что передавил.

– И?

В залитых слезами стояла надежда. Которую приходилось убить. Немайн сунула подруге чашку с чуть подкисленной яблочным уксусом водой.

– И он умный, он поймёт, что это надо. Вот как железо и сталь закаливают – Лорн говорит, чаще всего это вредно, но иногда надо. Ты должна не бояться ни сна, ни чоха, ни варвара, ни сенатора, ни толпы, ни императрицы, ни копья, ни слова «жопа». Твоё дело, чтобы дорога работала. Несмотря даже на твои собственные ошибки.

Эйлет кивнула. Хлюпнула носом, втягивая вместе с соплями запах горячего воска.

– А твоё – чтобы работала империя.

Это был вовсе не вопрос. Это пугало. Это вдохновляло.

– Одна я империю не потащу, – призналась Немайн. – Как и ты – дороги. Ищи людей. Ищи! Нельзя быть одной…

Она уговаривала сразу двоих – Эйлет и себя. Когда сама решила глотнуть водички, подруга начала говорить сама. Быстро, взахлёб, глотая слова.

– Куда мне до тебя. Вокруг тебя люди собираются сами. А какие! Ангарат, язвища, в рот тебе смотрит, а кого любит она, тот и её деду мил. Механики, гордецы и задаваки, тебя матерью признали. Они, поросята, многое попросят, но им теперь придётся и слушаться – тебя, и сначала тебя, потом Защитника, нравится им это или нет. Вигилы, оружейники, ткачихи… Эти сами помогать не прибегут, но если им немножечко помочь и направить – горы свернут. А ещё у тебя есть Анна. Ученица! Не по договору, по старому обычаю! Одно это – восторг! Она, мать семейства, завязанного на коллегию механиков, теперь часть твоей семьи… Ой. Это что, Анна филиа Иоаннис теперь не «почтенная гражданка», а кто-то вроде зосты? Ой, взлетела… Только сама об этом не знает. А ведь это шутка! И не просто шутка, а секретная шутка!

Наследница почтовой службы Диведа ещё глотала слёзы, но уже начинала хихикать.

На полуночный хохот постучалась Анна. Её втянули внутрь. Немайн ещё заметила, что римляне правильно поступают, что спят в одежде и меняют её на свежую только утром: что ни ночь, то событие.

– Ты немного опоздала, – сказала Немайн, – мы уже проплакались. Теперь вот хохочем.

Анна осмотрела их с подозрением. Вздохнула. Достала небольшую амфору с длинным узким горлышком – оно было замазано глиной и залито воском.

– Плохое это веселье, после слёз-то, – сказала. – Хлебните по глотку, не больше – и спать. Завтра денёк будет тот ещё.

– Да, – согласилась Эйлет. – Меня с чего отец ругал-то? Разрешила епископу из Гвента выгрести всех сменных лошадей. Ну дура, да: преосвященный преосвященным, почта почтой. Надо было отстоять подставы для курьеров. А тут ещё другой епископ, ирландский, приближается по западной ветке… И чего им всем вдруг здесь понадобилось?

Анна склонила голову набок. Немайн вздохнула. Неожиданно привычным движением отломила горлышко. В ноздри ударил дух вересковых предгорий. Сказала удивлённо и растерянно:

– Анна Ивановна, а я знаю эту гадость! Горькая…

– А жизнь вообще не сладкая. Зато поспишь.

Эйлет свою долю зелья хлебнула, сморщилась.

– Точно, гадость! Ну, хоть безлошадные станции сниться не будут.

Немайн дёрнула ухом.

– Станции выкрутятся. Не знаю как, но то, что случилось – довольно обычная ситуация.

– Знаю. Отец и рассказал. Начальники станций просто нанимают лошадей у местных заводчиков – они обычно хуже выучены, зато молодые и здоровые, ну и платить за них надо. И платить будет, понятно, не епископ. Привет, моё первое жалование.

И зевнула. У самой Немайн – ни в глазу. Зато сил, кажется, немного прибавилось. Сразу два открытия. Пугающее: на организм сиды средства, рассчитанные на человека, действуют не так. Полезное: если нужно, снадобье Анны может отсрочить время эльфийской грёзы.

Немайн ухмыльнулась. У неё как раз было ночное дело. И, раз уж в этом мире надо хоть кому-то доверять – кому если не семье? Изнутри родился протест. Не семье! Только не семье!

Немайн вновь с ужасом ощутила, как сквозь память Жрицы поднимаются чувства другой личности. Которая каким-то образом всё-таки помнит.

Отца, который не разделил с женой заслуженный обоими триумф.

Мать, которая «забыла» о коронованных дочерях-соправительницах.

Старшего брата, который свою мачеху лишил власти и ограбил. И если бы эти деньги он пустил на войну с магометанами, можно было бы и простить. Он же их потратил на то, чтобы и после его смерти потомство отца от другой жены не смогло пробиться к власти.

Невестку и племянника – вот эти искалечили и убили мать и братьев Августины Ираклии. Странно, что её саму всего лишь заточили в крепость.

Мелькнула даже мысль – чужая и одновременно по-настоящему своя. «А я тоже хороша. У меня сестра есть, родная, тоже в башне сидит – и я совсем не думаю о том, как бы её вызволить. Не думаю даже о том, как мои здешние дела на ней скажутся. А ведь Анастасию Мартину вполне могут удавить – просто чтобы и она не сбежала. А ещё есть сестра от первого брака отца – Евдокия-Епифания. И вот эта… Она, наверное, единственная родственница, с кем в куцей полузатёртой памяти Августины не связано дурных воспоминаний!»

Зато новая, свежая память напомнила, что всё это – там, на востоке, да и не совсем правда. Что две семьи императора Ираклия – «столичная», потомки первой жены Евдокии и «походная», вторая жена Мартина с потомством – не жили вместе больше десяти лет, и за короткий срок после возвращения Ираклия в столицу скорее рассорились, чем воссоединились. Что общего было у Константа, который вырос в столице, как истинный наследник империи и сын по-настоящему любимого народом августа, который эту самую столицу отстоял от персов и авар, и у Августины, которая росла в военных лагерях и временных штаб-квартирах в чужих городах, при отце, который не умел быть ни правителем, ни полководцем – его готовили как разведчика и дипломата – и который на этих способностях, советах жены-племянницы да личной храбрости выиграл войну с персами. На арабов империи уже не хватило, но Константинополь оставался в тылу и безопасности, как и сторонники «столичной семьи», а верные семье «походной» полки не вернулись с кровавых полей в Сирии…

Страницы некогда читанных исторических книг ожили, налились отчаянием и гневом.

Она здесь одна, расписанные стены всё равно каменные, и давят со всех сторон, и окно узкое – без решёток не пролезть. В ночной темноте, точно так же, как на Родосе, молчат сквозь душную летнюю ночь притихшие на ночь «морские вороны» – чайки.

Немайн прикусила губу. Достаточно, чтобы заметить, что ночь довольно прохладная, в одном платье даже зябко, а вместо морской соли ветер доносит запах речной тины. Полегчало. А ещё ухо дёрнулось – ухо сиды. Потом начала пощёлкивать почти до конца догоревшая свечка. На Родосе у Августины, видно, масляная лампа была… или вообще свет на ночь не давали.

– Ученица, по старому обычаю, член семьи? – переспросила. – А рассказать тебе, Анна Иоанновна, в какую семейку ты по недомыслию вляпалась?

* * *

После разговора Анне самой понадобилось зелье. Странно, но богиня казалась ей ближе и родней, чем римская императрица – настолько, что про уши вопросов вообще не было. Может, решила, что родня Ираклия – не парфяне, а сиды?

Немайн устроилась с края собственной кровати. Посередине разлеглась звездой Эйлет, но места вполне хватило. За то, что вместо привычной уже грёзы пришёл обычный сон, благодарить стоило горькое снадобье Анны Ивановны. К утру ужас одиночества рассеялся, как не было. Даже чайки над рекой не вызывали больше эльфийскую тоску – Августине было на Родосе настолько хуже, что стенания стареющих ушастых по заокраинному Западу казались жалобами принцессы на горошине. Так что, бегая по делам – сперва, пока ученица отсыпалась, в компании Ангарат, потом, когда девочка убежала на учёбу к деду – как раз с решительной и посуровевшей Иоанновной. Дела нашлись каждой по характеру.

Вместе с Ангарат она собиралась подготовить «обретение рукояти» или, скорей, «обретение защиты». Идея была проста: не позволить оружейникам повторить то же обретение клинка, но на городском уровне. Эти, как свойственно коллегиям вообще, постараются затянуть всю церемонию в свою штаб-квартиру. Устроят там осмотр при свидетелях, опробование, быть может, попросят показать, как работает непривычная штука. Всё! Ну, ещё может быть, угощение для гостей выставят.

Немайн собиралась сделать церемонию не просто публичной – народной. Раз уж с мечом вышел ритуал обретения, игру нужно играть хорошо. Главное, ничего и менять не придётся. Просто, когда ремесленники сделают своё дело, Немайн подхватит собранный и одобренный меч и лично, в открытую понесёт его в храм. И нет, не прямой дорожкой по довольно узким улочкам, а через выход на главную улицу, с торжественным проходом через форум. Хорошо будет и сам храм разок кругом обойти – а потом торжественно передать спату отцу Луцию. И вот там, около храма, будут не просто свидетели, а лучшие люди города. В том числе дедушка Ангарат, присяжный аргентарий и всё ещё официальный глава коллегии оружейников, который с удовольствием покажет молодёжи, как они, дела, делаются.

Первое дело было заглянуть в базилику и отпросить себе помощницу. Немайн оделась как могла солидно, не забыла ни верхнее платье, ни зелёный плащ, который, по летней поре, пристроила переброшенным через левую руку. Вот на форуме её и поймали.

Сперва, правда, поймала она – ушами, обрывок разговора.

– … уши, ну и какая дама будет носить плащ по-центурионски?

Немайн на мгновение задумалась: как это – «по-центурионски»? Обычно римляне так обозначали подоткнутую выше колен тунику, но в эпоху штанов такая манера была уже ни экзотической, ни скандальной. Язык словно сам отпустил ответ:

– Так проще и элегантней.

Не говорить же, что у неё пока попросту нет летнего полуплаща?

Глянула – запыхавшись, подбегают двое. Белые, до отсини, туники, коричневые штаны, пехотные шнурованные ботинки. На головах паннонские шапочки с короткими «дальнобойными» болтами. На узких рукавах туник – золотой позумент. На плечах невесть как держатся тонкие плащи-хламисы.

В голове Немайн всплыла никогда на деле не виданная иллюстрация в журнале про старинную военную одежду: «Тессерарий и сигнифер центурии баллистариев Второго Августова легиона упрекают Флавию Немайн за её слишком долгое пребывание в отпуске». Бенефициар и опцион назначаются центурионом – потому в центурии их пока и нет, у деканов на рукавах по одной полоске, а не по две, а больше младших командиров в центурии и не положено.

Хорошо ещё, старые, сформированные во времена принципата, легионы сохраняли систему званий неизменной: понять, кто есть кто в новомодных частях произвольного состава не могли не только враги, не только историки, но и сами римляне позднеимперских времён. Тем приятней было иметь дело с классической структурой имперского легиона – разве что от всех его подразделений в доставшейся Диведу вексилляции присутствовала только одна когорта, пятая – правда, развёрнутая по штатам первой, и центурия баллистариев. Сразу ясно, кто есть кто.

– Здравствуй, великолепная. Я Гарет Тригемин, тессерарий баллистариев. Благородный муж рядом со мной это Вендубар Гаста, сигнифер баллистариев.

– Гастат даже по имени, и баллистарий?

– Родовое прозвище, великолепная. На деле наше любимое копьё вообще slea: прадед очень ловко работал таким, и я в этом деле неплох, потому и ношу значок. Но точный быстробьющий болт тоже близок моей душе.

Немайн заново пригляделась к будущим подчинённым. Даже больше: к будущим материально ответственным подчинённым. В центурии баллистариев для занятия такой должности недостаточно простой грамотности и способности к счёту: там все умные, даже коноводы и сверхштатные на половинном жалованье. Скорей, наоборот, это люди, которых коллегия механиков оставила на сверхсрочную службу опекать свою молодёжь. Да и не такую уж молодёжь: частную практику механик начинает после двадцати лет службы. Правда, был вариант сравнительно почётной отставки через перевод в вигилы – у них срок службы куда короче, но и привилегий меньше.

Тут Немайн и прочувствовала причину ревности к той же Анне и её девочкам. Да они при хоть каком таланте могут попросту захватить всю гражданскую практику! С другой стороны, для регулирования таких случаев и существует коллегия.

В общем, чтобы присмотреть за «детьми» коллегии, многие из которых разменяли четвёртый десяток, при них остаются те, кто без армии себе жизни не представляет. Вот Гарет, например, не соответствует имени – не похож он на молодого красавца из Артурианы, скорее на постаревшего Конана-Варвара, который дожил до морщин, что глубже шрамов, но так и не завоевал себе королевство… да и не стремился. Вот и спата на боку тессерария мало что широкая, так и по длине скорее напоминает каролингский меч. Заметив оценивающий взгляд, старый воин расправил широкие плечи.

– Да, начинал заряжающим, – признался. – Глупый был, но сильный и ловкий. Да я и сейчас, великолепная, могу манубаллисту без ворота взвести! Жаль, повторить пять раз за минуту, как иные молодые бугаи, уже нет. А в этом, если смотреть в суть, вся шутка: не прятаться на повозке или за щитами, а выскочить впереди рядов и сыпануть прямо в морды вражин пакетом, да не раз и не два. Ну или мишень разобрать на учениях. Тут, заметь, пакет из мелких стрелок не играет, нужен совсем другой болт – тяжёлый, с широкой головкой вроде клина.

– Стой, дружище, – прервал его товарищ. – Про болты потом. Сейчас дело такое… Защитник тебя, великолепная, отправил в отпуск до ярмарки, его право. Но порядок есть порядок. Во-первых, тебе положена выплата за вступление под знамёна…

Немайн вздохнула. И надо бы соврать, но внутренний цензор, как та жаба – чуть что, начинает душить.

– Мне не положено, – объяснила она. – Я уже.

Удивления никто не высказал. Даже в восточной империи бывало всякое, и в задних рядах парадного строя то и дело замечали узкоплечие фигурки в паннонских шапках, достаточно высоких, чтобы спрятать в них самые длинные косы.

– Когда поступила? Куда? Есть ли подтверждение? Есть ли письмо о переводе сбережений?

Немайн погладила косу. Вопросы были правильные, но до чего неудобные: отвечаешь, и узнаёшь о себе новое. Не желая того.

– Если доживём, в январе выплатишь мне донатив за пятилетнюю службу. Писем нет, со всеми вопросами – к Защитнику. А деньги… завтра занесу немного.

Сигнифер, который не только значок центурии носит, но ещё и солдатские сбережения охраняет, кивнул. Многие предпочитали при переводе забрать пенсионные и гробовые звонкой монетой – и не всегда довозили до нового расположения.

– Хорошо. Кроме того, тебе в принципе положены солиды на обзаведение, но на руки ты их не получишь: у нас в Моридуне и одежду шьют хорошо, и кони отличные, и легион ухитряется всё это получать дешевле, чем просит казна. Разницу запишем тебе в сбережения.

Немайн собралась было снова кивнуть, но – вспомнила кое-что. Дёрнула ухом, спросила:

– А почему мне, то есть центуриону, то есть пехотному командиру, вообще положен конь?

Гарет и Вендубар переглянулись.

– Потому что мы центурия конных баллистариев. Ты думала, мы – расчёты осадных машин? Нет, наши машинки пусть и очень злые, но под вьюк мы их не разбираем.

– А можем и стрельнуть с седла. Один раз, а с воротом и больше. А можем с рук. А можем… – Гарет опять увлёкся, и снова был оборван товарищем.

– Обычно мы стреляем с треноги, из-за щита и с воротом.

– Но в поход – верхами? – уточнила Немайн. – Вот беда. Я ведь, считай, разучилась ездить. Учили… а потом четыре года без практики.

Сида вздёрнула уши вверх, только не до конца и на разную высоту. Вид у неё стал слегка растерянный.

– Даже если мы ездящая пехота, я не могу показаться перед людьми, сидящей в седле, как кот на заборе!

Вендубар пожал плечами. Гарет спокойно заметил:

– Если тебе только вспомнить, то арендуй коня у тех же почтовиков – и до ярмарки будешь держаться в седле лучше тех амазонок… хотя и куда хуже почтовых курьеров. Эти-то на лошадиных спинах, считай, живут…

– Великолепная, – спросил сигнифер, – а где ты служила-то? Так, что вот совсем без верховой езды?

Немайн вздохнула. Ответов было аж два, но ни один рассказать было нельзя. Пришлось снова посылать к Защитнику.

– А ещё, – заметил Вендубар, – пусть оружейники не думают провести свою церемонию тихо. Если уж ты наш командир, мы просто обязаны придти к ним в коллегию, и…

И тихий, позволяющий себя перебивать Гарет заткнул его одним тяжёлым взглядом.

– И – какие будут распоряжения на этот счёт, центурион?

– Я ещё не вступила в должность.

– Без разницы, она твоя. Ты понимаешь в наших машинах больше, чем мы. Тебя механики признали матерью коллегии, а это кое-чего да говорит. Так – мы можем помочь с церемонией?

Немайн погладила косу.

– Да. Это не приказ, но кто пожелает – те пусть приходят на форум после того, как оружейники вручат мне полностью собранный меч. Там можете позадавать вопросы, наговорить гадостей или комплиментов – на ваше усмотрение. Потом я понесу меч в храм. Кто захочет, может тоже прогуляться. Всё. А завтра, кто не занят по службе, приходите на обедню. Будет освящение меча.

– Буду, – сказал Гарет. – Остальным передам. И да, если оружейники вздумают закрыть перед нами двери – мы специализируемся на открытии дверей. В том числе.

С тем и разошлись. Разве, когда баллистарии думали, что сида их не расслышит, они позволили себе слегка её обсудить. Не заметили развёрнутое назад ухо, которое отлично уловило негромкое, раздумчивое рассуждение:

– Странная она.

– Но наша. Не всё понимает, но многое. Да как все, кто начинает не с половинного жалования. Сенаторская дочка. С ними случается, от образованности. Одна пути звёзд высчитывает, другая церкви строит, третья вот…

– Всё равно она очень странная. Впрочем, Клотен Гулидиен ей верит, а у него, несмотря на молодость, голова на плечах всё-таки есть.

– А старый глава механиков, наоборот, из ума ещё не выжил – и объявил ей матерью коллегии.

– Да и мы с тобой, вроде, не дурни.

– Ну, на двоих какого-то соображения наскребём…

Немайн вздохнула, поправила плащ, который за время беседы чуть на мостовую не убежал, и потопала в базилику, говорить с дедом лучшей подруги. Хорошо хоть, пешком.