Текст книги "Моридун (СИ)"

Автор книги: Александр Прибылов

Соавторы: Владислав Кузнецов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 27 (всего у книги 28 страниц)

– Двадцать литр Защитнику. На хранение, но в ближайший год он может пользоваться им, как пожелает. Потом заберу или продлим.

– Двадцать литр Данхэму ап Моркену. Это вклад в дело. С таким обеспечением ярмарочные деньги будут не просто ходить – их откладывать начнут и хранить весь год!

– Двадцать литр досточтимому Данхэму же: в обмен на переводные письма. Пергамент возить с собой легче и безопасней, чем золото.

– Двадцать литр в почтовое хранилище. Отсюда возьмёте честную плату за покои Феодосия: оставьте их за мной, пока я буду путешествовать.

Тут Эйлет поправила.

– Лазать в хранилище лишний раз… не надо. Там – это!

Немайн кивнула, и нагребла в чашку весов ещё пригоршню молодых безбородых императоров.

– Тогда вот – отдельно. В обеспечение моего жилья.

Эйлет кивнула и принялась разогревать воск: запечатывать горловины мешков. Уже когда тот зашумел, расплавившись, взялась за баночки с краской – какую следует добавить? Надо бы красную, военную, но Августина-то в отпуске! Пурпурную нельзя, тайна. Белую? Осенённая, остановилась.

– А давайте свинец попробуем!

Августина достала щипцы для печатей. Потом долго разматывала завязки на вороте. Наконец, вытянула из-за пазухи заветный рубин. В свете масляных ламп тонкая резьба императорской печати пускала особенно тёплые блики. Перстень встал в одну из чашек щипцов точно и прочно: под него и делали, без всяких «будто».

– Один мешок, – сказала. – Который Защитнику. Он поймёт и даже оценит. Но сначала – воск для всех остальных.

Она не прибавила, что, случись что с самой Августиной, маленькая свинцовая печать, даже не скрепляющая ничего, послужит укреплению власти диведских правителей. Печать, конечно, не золотая, а свинцовая – но грамота могла истлеть, а в беспокойные времена назначение на не слишком высокую должность вполне могли скрепить и свинцом…

Остальным – воск, и привычный уже оттиск печати центуриона баллистариев.

Свинцовые плашки возмутительно напоминали местную монету, были неприятно холодными и словно бы вымазанными в жире. Казалось, свинец старается весь налипнуть на пальцы, но дочь начальника дорог ловко ухватила пару плашек пинцетом и сунула в огонь.

– Она и есть, – сообщила Эйлет. – Тот же денарий, только без чеканки. Серебро там есть, да, но его на фолл. Как раз достаточно, чтобы служащие не переводили печати зазря, а граждане аккуратно собирали использованные. Сдал пяток – можешь у лоточника запечённую скумбрию купить. Или «холмового кролика».

Она улыбнулась.

– Недели не прошло, как ты пришла, а «холмовой кухней» на улицах торгуют. Что-то дальше будет, а?

Щипцы легли поверх плашек, обжали пропущенные через печать шнуры. Эйлет рассмотрела получившуюся печать. Булла была ещё тёплой, и может, оттого не такой противной как заготовка. Знакомый лик Богородицы и титул Августины на лицевой стороне. На обратной – фигурки разного роста. Император Ираклия и его соправители. Маленькие, схематичные, не слишком отличающиеся друг от друга. Не люди, государственные символы и функции. Выделялся разве сам Ираклий, достаточно большой, чтобы рассмотреть усы и бороду. Остальные были просто выстроены по размеру – не реальному росту, а по власти и влиянию. Старший сын от первой жены почти по плечо старшему правителю, старший от второй – на голову ниже.

– А мамы нет совсем, – пожаловалась Августина. – А когда-то даже на монетах печатали.

– А ты где? – спросила Эйлет.

Августина показала.

Маленькая, схематичная фигурка у правого краешка изображения.

Вторая такая же слева – её сестра. Левая сторона менее почётна, а та моложе.

Рассматривая маленький свинцовый кружок буллы, она вспомнила старые оттиски из коллекции Эрмитажа. Вот Юстиниан с Феодорой, например, разделили образы власти: ему – крылатую Викторию, ей – благословляющего Христа. Ираклий, её отец пытался навязать семье один символ на всех и фальшивое единство – возможно, в этом была его ошибка. Семья и получилась похожей на зажатые в тесный кружок оттиски: пихались, вышвыривая друг друга с печати и сживая с белого света…

* * *

Клотен Гулидиен, посмотрел на буллу, стискивающую горловину мешка с золотом. Вздохнул.

– Хотел отдать казначею. Но с такой печатью…

Без особого напряжения поднял массивную столешницу, закинул мешок в стол. Злато глухо стукнуло об обитые войлоком дубовые стенки. Похлопал по маленькому, но тяжёлому мешку ладонью, пальцы на миг задержались на булле. Стало ясно: присмотрит лично. И то, что главный дар – не беспроцентные деньги на год, а оттиск на свинце – тоже.

Немайн бы задержалась и поболтала с Екатериной, но времени до обедни оставалось всего ничего, а аргентария она должна была всё-таки посетить лично, пусть и вторым после правителя. Досточтимый Данхэм получил мешочек, запечатанный воском – зато к нему прилагался небольшой горшок.

– Вот, – сказала Немайн. – Нашла, чего не ждала. Должно пригодиться.

Он повертел горшок в руках, пытаясь угадать содержимое по весу.

– Что там?

– Не знаю точно. Надеюсь, не ошиблась и это вам пригодится.

Ушла, даже ухом не дёрнула.

Вскрывать времени не было: обедня была уже на носу.

Остальные, кому что-то и для чего-то причиталось, должны были получить своё не из собственных рук сиды. Для чего-то же есть развитая почтовая служба? Давид проследит, чтобы всё было сделано верно.

Сотня номисм назначена в казну центурии. Как раз примерно накопления благородного, но молодого центуриона.

Сообразный взнос отправится и в казну коллегии механиков.

– Сборы в путешествие слишком напоминают подготовку завещания, – ворчала Немайн, продолжая составлять списки: кому и что причитается после её отъезда.

– В случае с моряками это даже не шутка, – откликнулась Эйлет. – И всё равно, я хотела бы поехать с вами. Посмотреть страну глазами, а не по отчётам. Понять, чему я служу и на что опираюсь. А ещё это интересно.

– А отец отпустит?

Эйлет вдруг приободрилась.

– А знаешь… может! В любом случае, не попрошу, не узнаю.

В глазах у неё сверкали проказливые ангелочки.

Куда и подевалась тихая и очень послушная девушка, которую Немайн успела застать в первые дни? Ну да с кем поведёшься…

Может, туда же, куда исчезли скромный пояс и простая перевязь Немайн: спрятались под грузом новенькой сверкающей бронзы. На этот раз Немайн подготовила перевязь под «позднее» ношение спаты на левом боку. Приделать к шлему плюмаж времени не хватило.

С развитым козырьком и мощным продольным гребнем, шлем Немайн напоминал и совсем древний шлем времён Юлиев-Клавдиев, и более поздний тип с гребнем, а развитые височные пластины и назатыльник выдавали сходство с наилучшими по защите из поздних кавалерийских шлемов империи. Бургиньот смотрелся вовсе не как продукт заморских стран или далёкой эпохи, но как квинтэссенция имперского оружейного опыта, воплощённая в неожиданно изящную и удобную в ношении вещь, не требующую даже подшлемника, настолько хороша была амортизирующая подкладка. А ещё длинный козырёк слегка маскировал огромные глаза. Стоило сиде прижать длинные подвижные уши – отличить её от обычной невысокой, но весьма воинственной девицы, становилось невозможно.

Пожалуй, шлем послужил своего рода завершением: Немайн ощутила, что готова идти в церковь. Ей ведь не «отстоять службу, оттосковать проповедь, схватить причастие и убежать», как знакомый батюшка, бывало, описывал поведение прихожан. Ей предстоит воссоединиться с Тови. Несмотря на всего одну ночь разлуки, по своему мечу сида успела соскучиться. В коридоре уже ожидала Анна. У выхода из дома, под скрип дверей, присоединился достопочтенный Давид со всем семейством. Кто бы сомневался, что они не пропустят эту службу и возможность явиться вместе с виновницей торжества! И сколько бы Немайн ни осознавала, что начальнику дорог политически выгодно сопроводить её в качестве почётного эскорта, с ним и его семьёй рядом она почувствовала себя уверенней. Немайн даже легко вернула улыбку его второй дочери, подмигнула впервые присоединившемуся к подобной процессии Кейру. Когда Анна одними глазами указала на примкнувшего к процессии русоволосого мужчину, ведущего за руки двух девочек, лет двенадцати и четырнадцати, стало вовсе спокойно и чуточку радостно.

Если Анна Ивановна вызвала в город мужа и дочерей, всё совершенно точно будет хорошо.

* * *

Знакомый храм был залит светом нового дня, лучи невысоко поднявшегося солнца меняли его до неузнаваемости. Куда и девался полуденный столп света в алтаре? Сейчас там было обычно, обыденно, зато чёрно-белые ряды святых выступили из тьмы и встали за спинами верующих, будто церковь небесная подкрепила ряды церкви земной.

Немайн понимала, что при языческих императорах здесь была всего лишь дыра в потолке, а не хитрая башенка, которая меняла настроение внутри в зависимости от времени суток, сезона, погоды. Небольшая, казалось бы, надстройка, превратила здание в собственную противоположность: вместо демонстрации телесности статуй, колонн и вотивных камней храм ныне показывал пространство, упорядоченную, заполненную игрой света и тьмы пустоту, у которой был характер, настроение, цель.

Вот, например, во время обедни святые и мученики оживают, становятся близкими – только руку протяни. Говорят без слов: смерти нет, живи правильно, и не умрёшь – просто перейдёшь из своей части церкви в нашу.

Шорох одежд. Пение хора. Мощный голос брата Марка, пролетающий, казалось, и туда, за стены, внутрь мозаик и фресок. Немайн щурилась от света, втягивая терпкий воздух, насыщенный ладаном и воском – и вдруг ощутила тот самый диссонанс. Не ошибку, нет – но словно фальшивую ноту в стройном песнопении…

Это была даже не неправильность – непонятность. Скажи кому, что сиде не по вкусу таинственность, засмеют, но это так и есть. Немайн любила не загадки, а разгадки.

Служба начала отвлекать и раздражать. Немайн крестилась, молилась – по привычке, забывая, что латинская служба этих времён – не та, к которой она привыкла. С языка слетали греческие слова… а иной раз и вовсе непонятные здешним людям русские. Часть существа сиды, занятая обедней была, пожалуй, глупей иной собаки или лошади – зато остальной мозг едва не вскипал, пытаясь даже не найти ответ, а понять – что не так-то?

Немайн казалось, будто она пялится на рисунок Мориса Эшера, и никак не может сообразить: в чём подвох? Почему она видит то, чего не может быть?

Сида скосила глаза на Анну – увидела обычную прихожанку, привычно переживающую службу. Без истовости и надрыва, но не в пустой скуке. Давид явно, как и сама Немайн, думал о другом, косился на вторую дочь. Эйлет ждала события – то ли церемонии, то ли отцовского разрешения объехать всю небольшую страну. Клотен и Екатерина держались за руки и думали и молились друг о друге. Лорн, стоя в церкви, оставался в мастерских. Данхэм беседовал с Богом сам и о своём. Ангарат… Ангарат, непоседа, крутила головой и даже чуть морщила нос. Немайн хотела было, как старшая подруга, сделать несколько осторожных, неслышных шагов вбок, оказаться рядом и наставить девочку на путь истинный… как поймала серьёзный, совершенно взрослый, встревоженный взгляд.

Немайн медленно, очень медленно, прикрыла и раскрыла веки.

Ангарат мгновенно успокоилась и ответила таким же, чуть более быстрым сигналом.

* * *

Что-то было не так на самом деле.

Что?

Немайн прикусила губу. Ещё раз окинула взглядом прихожан, клир, алтарь, росписи и мозаики – и, наконец, поняла, что именно ей показалось чудесным, а значит, неправильным.

Свет лежал на процессиях святых и мучеников равномерно – по всем четырём стенам храма. А солнышко, оно одно, на юго-востоке. Однако та стена, которая должна бы оказаться во мраке, была отлично освещена!

В памяти вспышкой мелькнула пушкинская лицейская шутка, когда он приписал к чужому началу стихов о восходе, которое один из лицеистов украл из чужого описания заката:

'Блеснул на западе румяный царь природы…

И изумлённые народы

Не знают, что им предпринять:

Ложиться спать или вставать.'

Немайн подозревала, что народы начали бы молиться – любые проповедники имели бы огромный успех.

Впрочем, то, что в масштабах планеты проделать может разве цивилизация божественной, по земным меркам, силы, внутри небольшого храма вполне подвластно технологии античной. Зеркала и световоды здесь отлично известны… и до сего дня Немайн их применения в этом храме не видала.

А сегодня что? Верно, особый случай, церемония освящения меча.

Может быть, её хотят украсить.

Может быть, её хотят сорвать.

Может быть, её собираются превратить в нечто совершенно иное.

В висках точно флаги на ветру заполоскались.

По счастью, дошло до проповеди, и, хотя женщине в храме говорить и нехорошо, сейчас было как раз такое исключение, какое и апостол бы одобрил.

Немайн сделала полушаг назад, чуть отклонилась к уху ученицы.

– Возможна подделка чуда. Передай: Давиду, Клотену, Риоку.

Давиду первому: важно, чтобы с почтовыми курьерами не разлетелись вредоносные слухи. Досточтимый начальник дорог не может закупорить молву, но притормозить – ещё как.

Клотен – правитель, должен знать.

Риок – командир вигилов. Будет преступление – ему разбираться да хватать виноватых.

Лицо Анны побелело, но кивнула она решительно – и мгновенно исчезла позади, среди толпы.

Теперь оставалось только ждать и быть готовой.

* * *

Ждать она умела.

Ждать – сущность космической программы.

Даже когда есть атомные двигатели. Даже когда сенсоры видят в Солнечной системе каждый камень. Эти, более цивилизованные времена Жрица застала краем – и одновременно сама была одним из краеугольных камней, которые создали эпоху. Но даже тогда расстояния оставались слишком велики, срок человеческой жизни слишком мал, а ракеты… Ракеты иногда взрывались.

Жрице приходилось ждать, протекать вместе со временем сквозь сроки разработки и подготовки, торговаться с судьбой, выбирая между скоростью и безопасностью, готовиться самой и ждать, пока будут готовы другие. Слепящий в невыносимом блеске, громогласный старт ракеты лишь отсекал одно ожидание от другого. Годы подготовки. Секунды старта. Месяцы полёта.

Готовность же – всего лишь другая сторона деятельного ожидания.

Суть долгоживущей лунной эльфийки вообще принимала ожидание как непременную часть жизни. Её время оставалось невозобновимым ресурсом, оно тоже могло прерваться, но всё-таки его было много.

Самой нетерпеливой частью Немайн была та, которая, по сути, и была ею: Августина-Ираклия. Не довелось ей ждать отца из походов, разве в лагере с рекогносцировки. Вот и белело её лицо и холодели кончики пальцев. Вот и сливались в трудноразличимое бормотание выверенные латинские слова проповеди, что читал отец Луций. Виновник, вне зависимости от того, что произойдёт и кому достанется выгода. Здание храма контролирует римская миссия, с них с первых и спрос. Потом можно будет проводить грани между небрежением и соучастием. Сейчас римские попы – та надломленная трость, что вопьётся в запястье острым сколом, если на неё опереться.

Вкус причастия она не заметила. Второстепенные чувства ушли на переферию сознания. Может быть, когда всё закончится, она вспомнить вкус сладкого вина и пресного хлеба, запах благовоний и свечного дыма. Сейчас она состояла из зрения и слуха.

Ощутила вспышку ревности, когда чужие руки трогали её Тови. Впитывала, вместе с мечом, выверенные слова благословения.

– Исполни, Господи, наши моления и соблаговоли благословить десницею своею спату сию, рекомую Тови, которую Флавия Немайн желает возложить на бедро своё, дабы стала она средством защиты сирот, вдов, тех, кто молится, и тех, кто трудится, против ярости язычников и неистовств зачинщиков смут и мятежей, которые наводят на Церковь боязнь, страх и ужас.

Каждое слово явно выверили, каждое – оспорили, отвергли по два раза и одобрили по три.

Кропить железо водой не стали, благословили маслом.

Остались мгновения – ничего необычного происходило.

Слова ответного обещания защищать, но не слушаться, Немайн выговаривала точно в воду – людям вокруг они, верно, казались торжественными и весомыми. Вот ухо поймало торопливый шёпот Екатерины на ухо жениху:

– Это же… То, чего не проводят при инавгурации соправителя. Недостающая часть! Только она хитрая, заменила знакомый всем щит на особый меч, спату-защитницу…

Ещё миг – и епископ Теодор привычным движением старого воина продел бегунок ножен в отведённое ему место перевязи. Немайн успела удивиться тому, что ничего так и не случилось, как сверху на неё рухнул столп солнечного света – точно такой, что около полудня заполнял алтарь.

Преосвященный Урбан даже не замялся, не поменял тона, но вместо чина благословения начал скороговоркой произносить слова поставления в епископы. Кисточка с миром, которым он помазал клинок Тови – чтобы не ржавела! – всё ещё была у него в руках.

* * *

Немайн, за её реакцию, потом будут выговаривать. Она вылезет боком. Враги сиды будут уверять, что от света Господня она шарахнулась, как чёрт от ладана – только что не сгорела. Кое-кто будет сожалеть, задним числом да со стороны, что не хватило сиде духа ударить Урбана или даже зарубить: мол, столп света и благословлённый меч спасли бы от обвинения в святотатстве. А иные и религиозную войну, что могла бы из этого вырасти, за зло не считали.

Будут говорить и что она поступила верно: заверши Урбан помазание, Немайн оказалась бы повязана с церковью, пришлось бы ей не договариваться даже – упрашивать и умолять, и всё равно оставалась бы она вечно виноватой и вечно неправильной.

Святой Бригите, которую тоже «случайно» рукоположили в епископы, пришлось жить очень осторожно. Она, правда, выкрутилась, но роль влиятельной настоятельницы крупного монастыря была много мельче того, чем бывшая богиня любви могла бы стать. Судьбу карманной крещёной богини прочили и Немайн – только не вышло.

Как только на сиду упал свет, она сорвалась в действие.

Думать было некогда. Реакции были вбиты заранее.

Память Жрицы требовала уходить из света и тепла немедленно – лучевая болезнь неизбежна, но некоторые везунчики, бывало, и после цепной реакции на расстоянии вытянутой руки выживали.

Нервы Августины вспомнили отцовские уроки – как действовать быстро, не теряя достоинства. Тело Жрицы добавило эльфийской грации – и вот она резко, но величаво вышагнула из световой ловушки.

– Поддельное чудо! – крикнула. Рука её нырнула в эфес благословлённого меча, сомкнулась на рукояти и рикассо персидским колющим хватом.

Столп света оставался на месте и беспомощно озарял кусочек плиточного пола. Люди с ужасом смотрели в огромные глаза с необъятными зрачками. Флавия Немайн заглядывала в душу, и взгляд не был человеческим. Словно, и правда, глупые прелаты попытались причислить ко клиру ангела. Сида обвела взглядом замерших прихожан, клириков, власти земные.

Немая сцена, словно в театре.

Сида махнула на людей свободной рукой.

– С вами жить… – бросила негромко.

Тихо, не поворачиваясь к людям спиной, вышла из храма – только ученица тенью метнулась следом.

Когда её хватились – в городе её не было, да и на почтовой станции феодосиевы комнаты стояли пустыми.

Сказка закончилась. Остались враги на севере, враги на западе, церковный раскол, недоверие между деметами и ирландцами, да байки под добрый эль…

Эпилог
ПИСЬМО

Другая сказка в это время только нарождалась.

Через бурные воды Океана уже шло обычное торговое судёнышко, на борту которого в почтовой кожаной сумке путешествовало письмо.

'Амвросий Аврелий, магистр коллегии медиков цивитата Моридун, провинция Валентия – сиятельному Сигерику, комиту процветающей Мериды, шлёт приветствия и почтение.

Да будет ведомо твоему сиятельству, что в нашем хранимом Господом городе случилось прелюбопытное и редкое событие. В начале июня явилась в город девица, происходящая из народа холмов, коий доселе многие почитали то ли сказкой, то ли искажёнными пересказами о временах весьма отдалённых. Тем не менее, деву сию я узрел собственными глазами, и убедился, что она не является поддельной диковиной, на которые плебеи столь охотно глазеют на ярмарках, но является действительно крайне отличающимся от прочих людей своей наружностью наделённым бессмертной душой живым смертным существом, то есть, в определении преосвященного Исидора Севильского, истинной монстрой, подобной описанным им антиподам или блеммиям, что делают набеги на южные области Египта.

Монстра сия оказалась в меру общительна, благонравна и не чужда наукам и искусствам, а потому согласилась побеседовать с избранными медиками, коих я тщательно отобрал, и позволила нам себя осмотреть.

С Божьей помощью я исследовал её со всем тщанием, какого требует наука о природе вещей. Сия дева, именующая себя Флавия Немайн, есть действительно существо иного рода, коего сказители британской древности именовали сидами. И есть она не из числа мелкой да проказливой черни сего народа, но, по всей видимости, одна из Старших сидов – тех, кого в языческой древности глупцы принимали за богов.

Внешний её облик, хоть и приятен глазу, обманчив. Ибо хотя сложен он по подобию обычной юной летами человеческой девы, но отличен ясными, хорошо различимыми чертами. Самой заметной из сих черт являются подвижные, как бы жеребячьи уши. Ушные раковины длинные, заострённые, хрящ необычайно упруг и твёрд. Сие не есть уродство, но совершенное иное устройство, обостряющее слух до пределов, недоступных человеку, дабы слышать ей шёпот листьев, дуновение ветров и шаг зверей лесных. Впрочем, в городской жизни это позволяет услышать вскипевший котёл, отгороженный несколькими стенами, или расслышать проповедь в храме, несмотря на болтающих неподалёку кумушек. Глаза её велики и почти не имеют белков, почему зрачки их способны увеличиваться до пределов, человеку недоступных, и вбирать в себя самый скудный свет – как звёзд и луны, так и обычной масляной лампы, при тусклом свете которой сида не только хорошо ориентируется, но и может разбирать мелкий рукописный текст. Подобное устройство несёт в себе и недостатки: зрение её в сумерках острее, нежели при свете дня, когда зрачки монстры сжимаются в неразличимые точки. Глаза у неё обычного для людей серого цвета, но исполнены нечеловеческой глубины, ибо монстры посылаются нам свыше в качестве предзнаменований и в указание воли Господню. Я, как скромный медик, не осмеливаюсь толковать значение явления сего существа.

Слёзы монстры отличаются своим составом от слёз обычных людей, зато испарения сока репчатого лука действуют на их глаза примерно так же, как и на наши. Сим образом мы, собственно, и обрели рекомую субстанцию, хотя кантатор Второго Августова легиона и предоставил свою помощь в более человеколюбивом способе извлечения слёз посредством рассказывания сиде печальных историй. Увы, большинство сказаний, достойно изложенных кантатором, коих в местном народе именуют также бардами, вызвали у монстры снисходительные улыбки или насмешливые комментарии. К примеру, новомоднейшее сказание о битве при Катраэте, ещё даже не завершённое самим Анейрином и известное лишь в черновой версии, она охарактеризовала словами «убили себя об стену», изложенными на крайне вульгарной латыни, хотя сама монстра изъясняется на совершенно классической, какую одобрил бы и сам Цицерон.

С другой стороны, большинство центурионов, младших командиров и солдат-ветеранов Второго Августова полагают, что если подавить в душе своей сочувствие обречённому мужеству героев, то атака недостаточными силами превосходящего противника опирающегося на хорошо отремонтированный римский форт, вполне может быть описана именно этими словами. При том известно, что монстра обладает не только достойным старого воина душевным огрубением, но и некоей формой сентиментальности: она навзрыд плакала над могилой чужого младенца, умершего, как многие, вскоре после родов.

Слухи о подземном образе жизни «народа холмов», по всей видимости, правдивы – монстра обладает кожей, по бледности превосходящей что свинцовую глазурь, что белую глиняную посуду из Думнонии. Структура кожи безупречно гладкая, без видимых волосков, родимые пятна присутствуют, но в незначительном числе и небольшие и не могут означать никакого особого знамения. На конечностях и теле присутствует несколько тончайших, трудноразличимых человеческим глазом шрамов. Очевидно, раны, которые получала монстра, затягивались без воспалений, нагноений и прочих осложнений, которые не только уродуют обычных людей, но и низводят их во гробы.

Пульс у монстры в спокойном состоянии редкий, ровный, слабого наполнения. Вот удержать её в этом самом спокойном состоянии практически невозможно – если всё прочее тело сиды замирает, покорное её разумной воле, то уши её двигаются самопроизвольно, резко, быстро. По этим движениям легко понять, каково настроение Флавии Немайн, и можно было бы строить обоснованные предположения о том, говорит она правду либо нет, если бы не ещё одно её свойство, кое вводит меня в особенное изумление и внушает почтение к Творцу мира сего, каковой даровал человекам свободный выбор между возвышением и падением, святостию и грехом, правдой и ложью. Дело в том, сиятельный комит, что монстра сия не может лгать, и это, на мой скромный взгляд, отличает её от прочих людей много больше, чем большие глаза или подвижные уши, кои, после некоторой привычки, кажутся даже не лишёнными известной приятности.

Здесь я должен повторить и особо обратить твоё внимание, что лгать сия холмовая сида не в состоянии именно физиологически, но не по наивности или, к примеру, по причине принесённого обета. В момент, когда она произносит утверждение, которое сама считает безусловно ложным, её горло перехватывает мучительнейший спазм. В случаях, когда она произносит утверждение, каковое считает лишь предположительно ложным, на неё нападают заикание и сильный кашель.

Удивительно, забавно и достойно отдельного примечания то, что свойство сие почти не мешает монстре жить среди обычных людей. Оказывается, мы, грешные, не так уж и много лжём напрямую, но при попытке перенять нашу манеру общения покашливать холмовой деве приходится нередко.

Вопреки басням, сказываемым о народе холмов, коему приписывают склонность к мясной пище, особенно свинине, и овсяной муке, она обнаруживает заметное пристрастие к рыбе, и в сём несть противоречия, ибо мудрейшие из тварей морских, дельфины да косатки, что питаются рыбой, славятся умом своим. Также любит серый смесевой хлеб, какой употребляется между благородными людьми для промакивания соусов, превыше пшеничного, а ещё с заметным удовольствием ест сушёные с прошлого урожая яблоки и пьёт охотно отвар из оных.

Как верный ученик Гиппократа и Галена, я должен подытожить собранные сведения. Итак, наша монстра безусловно – человек, но сильно отличается от нас, а значит, несёт в себе некое знамение.

Основные жидкости в её теле находятся в совершенно ином балансе, но это, безусловно, именно баланс, то есть состояние здоровья, а не болезни.

Отсутствие всякого румянца, замедленный и слабый пульс, сухая и холодная кожа свидетельствуют о том, что крови в монстре от природы мало и она холодная.

Способность видеть в темноте, отсутствие воспаления ран, кое есть продукт избытка жара, как и длинные крепкие волосы на голове, указывают, напротив, на обилие флегмы в теле монстры. Можно сказать, применив народное словцо, что она истинно мозговита. Это объясняет легенды об удивительном долголетии сидов, не уступающем библейским патриархам – флегма, известно, замедляет всякие процессы, не исключая и жизненное угасание.

«Пищеварительный огонь», жёлтая жёлчь монстры, очевидно, тоже слаб, но не в той степени, как и кровь: сида подвижна, реагирует на события быстро, живо и ярко – но яркость эта не огненная, а, скорей, как у хорошо окрашенной ткани. Глаз радует, но не жжёт. Очевидно, что это связано с её предпочтениями в питании, которые в общем напоминают питание обычного грека, за исключением потребности в благословенном соке оливы. Растительное масло сида употребляет очень умеренно. Это позволяет предположить, что, подобно римлянам, сиды действительно пришли в Британию и Гибернию извне и до сих пор страдают от недостатка средиземноморской пищи.

Чёрная жёлчь, очевидно, присутствует в монстре в достаточном по человеческим меркам, но не чрезмерном количестве. Тело монстры не высохшее, не грубое, но склонность к задумчивости и невосторженному взгляду на окружающий мир свидетельствуют, что меланхолия сиде всё-таки свойственна, хотя и проявляется, скорее, через невесёлые шутки и напоминания о бренности и несовершенства мира сего.

Посему я строжайше упредил монстру, что ей не должно дозволять себя лечить некоторыми вполне полезными для пользования людей средствами. Не показаны ей прогревания и рвотные, кровопускание существенно опасно. Не рекомендуется баня. С другой стороны, она должна много лучше обычных людей переносить холодные компрессы и ванны, может дольше переносить стягивающие повязки. Для улучшения баланса я рекомендовал ей принимать доброе вино не только на причастии, но и за обычной трапезой, просто разводить немного сильней, чем это принято. Из мяса рекомендовал есть водоплавающую птицу, но ни в коем случае не злоупотреблять перцем. Что касается лечения простыми действиями, то рекомендовал сбрасывать возможный избыток чёрной жёлчи через созерцания, к примеру, природы и воды – однако как истинно верующая, сида предпочитает этому сосредоточенную молитву в храме.

Вообще, баланс жидкостей в теле монстры более хрупок, нежели в человеческом, именно из-за слабости в ней двух начал из четырёх – потому жизнь её держится на хрупком равновесии всего двух элементов.

Я убедился, комит, что предо мной не обманщица и не бесноватая, но живая реликвия иного века, впрочем, искренне принявшая христианскую веру и придерживающаяся того же символа веры, что и мы с тобой.

К письму прилагаю зарисовки, на коих в меру своих скромных сил изобразил особенности её тела, а также их размерения и пропорции,

Да хранит тебя Господь.

Амвросий Аврелий, магистр коллегии медиков города Моридун, цивитата Деметия, провинция Валентия.'