Текст книги "Моридун (СИ)"

Автор книги: Александр Прибылов

Соавторы: Владислав Кузнецов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 28 страниц)

Вивиан покачала головой.

– Нет. – сказала. – Нет, мой Защитник.

Клотен видел, как ей хочется, чтобы это «мой Защитник» было не просто сочетанием признания присяги и ранга. Только раньше в этих словах у Вивиан всегда проскакивала печаль о невозможном, а теперь – надежда и какое-то лихое веселье. Словно бы грешить собралась со своим командиром! Хорошо хоть, не прямо сейчас…

Потому вопрос о том, что сотворила пришелица, на сей раз более ушастая Немайн, чем великолепная Флавия, с его девой-всадницей, правитель Диведа оставил на потом, а теперь попросту вопросительно поднял бровь.

– Местный ей не родной, – пояснила Вивиан. – Совершенно точно. Вот она я – родилась в городе, но выросла именно в холмах, и потому скажу: болтает сида на нём здорово, но про простые вещи. Когда дело доходит до сложных, она не вставляет в речь слова из других языков, не пытается передать что-то описанием – просто уходит в ирландский, в латынь, на которых она знает много непонятных мне слов. А вот родной… не поручусь, но молилась она по-гречески, и когда стало совсем сложно – когда говорила с механиками – то на него и перешла, и хотя я ничего уже не понимала, было в её словах что-то… вот как если песню не петь, а рассказывать, в ней всё равно остаётся что-то песенное, правда?

Клотен кивнул. Поэтика – так это называется, и очень трудно переносится с одного языка на другой, разве только это уже и не вовсе разные языки, а говоры внутри одного…

Вивиан между тем рассказывала, как и с механиками дошло до рисунков и записок на пергаментной скоблёнке, всадница решила было что и здесь ушастая нахваталась по верхам… когда верхушка коллегии механиков вдруг смолкла – и после витиеватого извинения склонилась в поясном поклоне.

Они Немайн, оказывается, не отходя от наново разобранного насоса, экзамен устроили! Сперва гоняли как ученицу, потом как подмастерье, потом как мастера… А потом она им показала какую-то запись, в которой числа – не неизвестные, а известные, но произвольные! – заменяются буквами, и с которую здесь, в Моридуне, никто применять не умел. И в Африке тоже никто, да и в самом Константинополе таких можно перечесть по пальцам: говорят, есть старый механик, что преподаёт в императорском университете, который за мудрость и заслуги давно пожалован высшей степенью сенаторского достоинства, да несколько его особенно одарённых учеников.

– А вот в коллегию они её брать не хотят. – сообщила Вивиана. – Потому, что брать надо будет сразу главой-магистриссой, потому что у них нет никого лучше, а потом гнать всех прочих в ученики… а они своё дело знают и выполняют хорошо. Говорят, беда в том, что слово «механик» стало означать два разных, но схожих дела… Я так понимаю, это как у моряков: главный на корабле – капитан, но если он ходит вдоль берега от Диврина до Лланелли, то он наутарий, может подняться до почётного гражданина, но и только, а если через океан, в Бургидалу Аквитанскую, Лузитанию или Африку – он навикулярий, и может стать равен лучшим из всадников.

Защитник улыбнулся. Вивиан чуть-чуть преуменьшила ситуацию – как среди моряков, так и среди механиков. С моряками просто: в империи капитаны и владельцы кораблей дальнего плавания стоят выше всадников и ниже сенаторов. В Диведе, где все сенаторы – это правитель с роднёй, морская элита и считается равной лучшим всадникам, и даже не жалуется – слишком много общих дел. Правда, это не мешает им добывать себе кольца-печати, по статусу лишь самую чуть не дотягивающие до сенаторских.

С механиками дело обстоит куда размашистей.

Даже нынешний глава, бывало, сквозь зубы. но признавал: его коллегия, на деле, это, скорее, техниты – те, кто освоил навык, искусство, но не довёл его до уровня постижения. Так же как люди, что читают Писание: неграмотный видит закорючки, и едва научившийся разбирать слова ценит буквы священной книги и готов умереть за единственную – лишь бы была верно начертана. Образованный видит слова и предложения, и играет трактовками, как выдра камешками: вырывает из текста, перетасовывает, остроумничает, как юрист в суде – так, что можно поверить будто апостол или даже Спаситель имел в виду не то, что говорил или писал. Из-за таких весельчаков не продохнуть от ересей. Но и те, кто почитает буквы, и те, кто играет словами, неправы. Истинно понимать Бога сами люди не могут – неважно, через верность буквам или попытки выжать из текста больше, чем написано.

– Мелки! – поднимал палец старый механик, и становился похож на бродячего проповедника, какие в эти времена почти перевелись, но изредка ещё встречаются на землях Британии. – Мелки мы, человеки, для такого понимания. Сверху должно придти, пролиться в эту чашу!

И тыкал пальцем в морщины на лбу.

Только если чаша мала, много в неё не наберёшь, даже если таинственное знание и рухнет на тебя водопадом. Потому настоящего механика готовить долго. Потому их почти нет, но Деметия – тогда ещё не Дивед! – некогда знала одного. Клотену о нём в детстве отец сказки рассказывал.

Не об одном из тех, кто умеет содержать и использовать механизмы, кто может воспроизвести известную машину по образцу. Так, по образцам, люди строят и дома, и города…

О том, кто мог отвести от народа или войска беду, изобретя машину совершенно новую, невиданную. Или – возвести совершенно новый, невиданный город. Или храм.

О местной коллегии, тех, кого тренировали при легионе, Ноуи отзывался так: 'Они подобны колесницам: умеют ходить только по дороге и сразу застревают, стоит вывернуть в поля. Они подмастерья, которых называют мастерами, потому что настоящие слишком редки – ведь кто согласится, чтобы его дом строил недоучка? Беда в том, что других нам взять негде. Давно, как бы не при Константине Великом, губернатор нашей провинции обнаружил, что в шахтах близ Луэнцина более не добывают золото, хотя жила не иссякла. Был ли губернатор честен, или был он вор, заботился о казне провинции или о собственной – это его обеспокоило, и он поспешил узнать, что случилось. Оказалось, что в золотые шахты сквозь землю просачивается вода, и её до времени убирали хитрые машины – водоотливные колёса. Они продолжали работать и дальше, но силы им хватало только до некоей глубины – дальше побеждал подземный поток, и люди уже не могли дробить заступами жилы полупрозрачного камня, среди которого встречались золотые крупинки.

Губернатор велел пробить новые шахты недалеко от старых, надеясь, что в них найдётся достаточно золота, чтобы оправдать труды, и хотя бы кормить горняков и их семьи. Ему совершенно не нужны были отчаявшиеся, голодные, храбрые люди. Трусы-то под землю не лезут, страшно.

Когда мастера легиона – те самые, которые могут содержать машину и даже собрать её подобие, люди дотошные и трудолюбивые, подобрали места для новых работ, оказалось, что там уже копали – задолго до прихода римлян деметы добывали золото, выкапывая глубокие ямы, из которых и работали сразу во все стороны – без креплений, без лебёдок, без нормальных ламп. Мои мастера мне говорят, что у древних получалось что-то вроде внутренности пузатого кувшина – округлое, тёмное, готовое обрушиться нутро – и узенькое горлышко, через которое куски породы поднимали в корзинах наверх. Они даже не добрались до подземного потока – из закопушек их прогонял страх обвала, а нет – так обвал действительно происходил. Мои горняки достали из засыпанных ям немало костей…

Разумеется, они догадались, что можно расти вширь. Это просто, это умеют даже варвары – всё те же дома, та же одежда, та же деревянная соха, те же копья и тесаки. Так растёт лишайник на береговых скалах. Народы Британии тоже утратили способность расти вверх – без конца, без предела. Мы стелющийся вереск, а не деревья. Но если уйдут те, кто умеет обращаться с машинами, ковать железные плуги или поддерживать землю, чтобы она продолжала дарить урожаи – мы уменьшимся. Станем полевой травой, мхом с торфяника, а то и таким же лишайником, как германцы, разве другого цвета. Ты же видел: на белом известняке растёт зелёный, а белый, как плесень – на розовом песчанике.

Может быть, саксы когда-нибудь выучат сноровку-другую. От нас они не берут ничего, но могут научиться от франков или римской церкви. Тогда уже они станут мхом, травой, вереском, но не деревьями.

Главное, чему римляне, умные варвары, ловко перенимавшие сноровки более высоких народов, научились у греков – тому, как можно самим расти вверх. Стать деревьями.

Это трудно, и это получается не у всех. Прежние деметы так не умели. Сотни лет они пробивали новые стволы шахт, довольствуясь всё более и более бедной рудой, всё более и более редкими золотыми пылинками. Скорее всего, именно поэтому наш народ не стал ссориться с римлянами и отдал им бесполезный кусок земли, добыча с которого не позволяла прокормиться – в обмен на мир и союз.

История повторилась, но римляне, знавшие правильную крепь, добрались до воды. Отличие тогдашних римлян от деметов в том, что у них был выбор – копать вширь, пока и бедная руда не кончится, или отписать императору о случившейся беде и просить прислать того, кто может помочь.

Истинного механика.

Тогда наши земли и увидели его, Секста Юлия Фронтина. Был он, разумеется, сенатор, консуляр и легат, он совершил многое, и его привычно помнят за мудрое правление, за то, что примучил буйных соседей и построил легионные лагери и форты – очень похожие на обычные, только из этих почему-то выросли города…

А ещё он обиходил старые и создал новые акведуки в Риме, а здесь – создал машины, которые убрали воду из шахт.

Не запустил сломавшиеся. Не умножил те, что были. Не скопировал машины соседей.

Он создал то, чего раньше вообще не бывало – и люди, конечно, забыли именно этот его подвиг, потому что он им был непонятен. То ли дело разбить силуров!

Римляне тоже ценили Фронтина прежде всего как хорошего правителя и полководца. В этом была одна из главных бед Рима. Механиков очень трудно учить – потому, что учить нужно многому. Я даже не помню весь список! Потому не получается передавать знания от мастера к ученику, как в более простых искусствах. А ещё учить придётся многих, а выучатся немногие, и это могут оказаться совсем не дети значимых людей. Может быть, в поколении учеников окажется один истинный механик – сын банщика.

Я слышал и о таком, он вошёл в сенат Константинополя.

Сенаторские рода старого Рима гонят таких палками! И, пока они грезят о былом величии, акведуки Рима лежат в руинах – у них не осталось не только творцов, но и тех, кто мог бы починить созданное другими.

Потому что только механик – человек, подобный Сексту Юлию Фронтину – мог открыть им дорогу вглубь. Мог научить расти ввысь. Стать из лишайника мхом, изо мха – былинкой, из былинки кустом, из лозы – деревом. И, может быть, когда-нибудь дорасти до неба.'

Теперь Клотен начал понимать, кого занесло в Моридун – лет так через триста от последнего запроса в метрополию. Шахтеры Луэнцина со временем снова докопались до воды, и с тех пор не добывают золота, а городок живёт тем, что выдаёт не очень богатую железную руду, которая, если верить оружейникам, ещё и не для всего годится.

Глава 10
AV

Удар. И тьма. И чей-то взгляд,

И вой сирены.

Какой-то бой: чужой отряд,

Чужие стены.

Чужое имя… сквозь него —

Чужая память.

И не исправить ничего,

И не исправить.

Алькор (Светлана Никифорова)

Моридун. Столица самоуправляющейся области Дивед.

* * *

Эйлет верх Давид ела корзинку с лососем.

Сами корзинка – лепёшка из смеси овсяной и ячменной муки с загнутыми краями. Cестрица Гвен лепила сама, словно ребёнок – посуду из глины. Внутри отличная рыбка, жирная-жирная, потому надо было внимательно следить, чтобы не испачкаться самой и не заляпать сотрапезников. Их двое: симпатичный всадник от свиты Защитника, мило галантный и чуточку слишком разговорчивый, суховатая медичка в летах, аккуратная, но склонная хватать кусок не в очередь – от всех коллегий города разом, и вот она, Эйлет, от службы своего отца. Cursus publicus это дороги, станции, почта, курьеры… и вообще известия. Чаще всего это просто собранные слухи, плоды бесед с проезжающими людьми – но и случайно услышанные чужие разговоры.

Вот зал: столик для переговоров стоит достаточно далеко от стола наблюдателей, которые нужны, чтобы послеживать за встречей. Случись ссора или чего похуже – они смогут помочь почётным гостям остановиться… или послужат свидетелями в суде. Если говорить негромко, обычный человек за столом свидетелей ничего не разберёт, особенно под треск пламени – и в этом может убедиться каждый!

Эйлет, дочь Давида, начальника дорог области деметов, который сейчас принято звать Диведом, не обычная и не каждая. Она потому и назначена вкушать лосося, что умеет расслышать и разобрать каждое слово, которое произносят за столом для переговоров, сквозь шум огня и россказни воителя – если не ушами, так глазами, по губам. Услышать, запомнить, и точно пересказать отцу, а уж он решит, что и как сообщить Защитнику.

В детстве это была игра в «кушающую-слушающую».

Тогда Эйлет впервые услышала слова «харизма» и «талант».

Позже – стало частью семейного дела, вроде готовки для важных гостей у Гвен.

Теперь Эйлет, пожалуй, первый раз в жизни исполняла государственную службу – и она ей нравилась, как пряный вкус рыбы, как острые слова за столом для переговоров.

Вот святой отец отложил надкушенную булочку, отставил кубок со сладким вином и смотрит, как сида-римлянка ест рыбку. Оказывается, ему по уставу не положено крепко ужинать, если в этот же день плотно пообедал. Зато проголодалась ушастая великолепная. Она точно не самозванка: мало того, что сиды не врут, так весь город видел, как ей механики всей коллегией в пояс кланялись! Зато в кубке у неё вода, приправленная, по-солдатски, уксусом. На предложение простить по-христиански ближних своих, допустивших ошибку, отхлебнула, не скривившись, свою кислятину и уточнила:

– Ошибка была в том, что вместо беззащитной холмовой девочки травить взялись меня?

– Никто никого не пытался травить. – заметил отец Луций. – Просто брат Марк высказал своё удивление твоей необычностью несколько неподобающим образом.

Немайн улыбнулась.

– В Александрии, например, – сказала она, – после такого обвинения меня бы, скорее всего, толпа растерзала. Как Ипатию. А в Константинополе могла бы за обвинителя взяться – если бы тот посмел раскрыть поганый рот против Евдокии-Афинаиды или Пульхерии.

Италиец никак не показал, что удар не то, что попал, но вообще пришёлся в цель. Только чуть поменял позу.

– Но здесь Моридун, да и ты – не язычница, как Ипатия, и не императрица, как жена и сестра Феодосия Младшего.

– Но вы этого не знали. Иначе сразу начали бы с «краденого» младенца. Тоже ошибка?

Отец Луций печально смочил булочку в вине.

– Это вообще самоуправство нашего бретонского переводчика. – буркнул он. – Ты ему сначала понравилась, там, на площади. Помнишь?

Немайн кивнула. Эйлет вспомнила: именно бретонец начал перечислять достоинства и недостатки сидов – совершенно человеческие.

– Вот. Только он тебя по своим легендам мерил, и когда несчастная женщина ему рассказала на исповеди…

– Он что, рукоположенный священник?

Кивок.

– Один из четырёх на миссию. На весь город, на всё это…

Луций Нератий неопределённо махнул рукой, но Эйлет чётко считала с губ не слетевший звук, первый в слове «королевство». Поняла – строгий и симпатичный приор считает их, диведцев, за варваров. А бриттские монастыри на южном и западном берегах – то ли еретиками, то ли самозванцами. От этого понимания на дочь Давида ап Ллиувеллина такая злость накатила, что она от злости аж зубами щёлкнула! Чуть-чуть язык не прикусила.

– Так вкусно? – приторно-ласково поинтересовалась медичка. Гадина! Наверняка же понимает, что мешает работать, у неё же свой дар есть, целительский… Всё равно завидует. Чему?

Эйлет отложила обнаруженный факт, который нужно запомнить и расследовать потом. Сейчас ей нужно было ловить движения губ за далёким столиком. Немайн уже начала отвечать святому отцу…

– … скорее самоуправляющаяся провинция. Император Гонорий ведь не исключал диоцез Британия из состава империи, просто велел местным жителям защищать себя самим. Они как-то справляются, и даже ухитрились остаться больше римлянами, чем я от них ждала. Так что – если мне разрешат, я останусь тут жить. Заведу дело. Если получится – семью. С другой стороны, обосновываться там, где придётся постоянно ожидать удара в спину – неумно.

Она замолчала и принялась за очередную рыбную корзинку – уже чуть остывшую, но оттого лишь ярче заигравшую оттенками приправ. Приор молчал, видимо, не желал признавать за собой подлость. Ждал, пока великолепная продолжит. Та, прожевав, задумчиво сообщила:

– Ещё бы сметанки…

Приор не понял, а Эйлет снова чуть язык не откусила. В латыни слова-то такого нет, как и для сливок!

– К этой рыбке хорошо бы подошёл сметанный соус. – попыталась объяснить сида. – Или кислое молоко. Или самый простой солёный сыр…

Она легко перемешивала местные и греческие слова – с латинской заправкой выходил тот ещё салатик. Очень лёгкий, очень понятный для хорошо выученной девушки из Моридуна. Уже в Городе Легиона, где моряков поменьше, а воинов побольше, её поняли бы не без труда. Отец Луций же попросту развёл руки.

– Могу я попросить тебя вернуться к языку Цицерона и Боэция? Я понял только то, что в нём нет слов для местной кухни.

– Да, римляне привыкли к плодам более южных земель, но и то, что родит здешний край, можно приготовить очень вкусно. Так же, как и простые продукты, разрешённые бенедиктинским уставом, не так ли?

Приор принял укол с тонкой улыбкой.

– Мы стараемся спасти свои души и души ближних, но сказать, что мы безгрешны – впасть в гордыню сатанинского размера. Голодному и чёрствая корка покажется манной, так что целью ограничений, наложенных на монашествующих является не столько лишение их радости от вкушения пищи земной, сколько способ притушить телесные страсти. Мы, конечно, не только то, что мы едим, но, регулируя пищу, мы облегчаем братии преодоление многих искушений.

Они перебрасывались словами и, временами, улыбками. Временами – поднимали чаши, скупо смачивали горло водой и вином. Они не доверяли друг другу и не очень-то хотели договариваться. Им казалось удобней, чтобы другая сторона ушла куда-нибудь, как те же гаэльские монахи.

Приор очень хвалил Город Легиона и заверял, что форма ушей в Карфагенской поместной церкви никого не удивит, там привыкли даже к людям с чёрной кожей, а тут всего-то глаза и уши. Опять же, он всегда готов написать рекомендательное письмо…

Флавия Немайн, снова больше римлянка, чем сида, раз за разом напоминала: кое-кто ещё не организовал публичное извинение от брата Марка, не компенсировал ошибку переводчика миссии и не предложил никаких обеспечений или выгод. С каждым повторением её лицо… не твердело, не огорчалось… скучнело, вот!

Эйлет слушала – и у неё начинал заходить ум за разум. Отец Луций говорил так красиво и убедительно, что хотелось ему верить. Очень хотелось, только вот безыскусные, повторяющиеся напоминания Немайн были настолько просты и очевидны, что не верить просто не получалось: это и была невесёлая и неприукрашенная правда, серая, как глаза сиды.

Когда дело дошло до последней корзинки с лососем, уже холодной, полной нежного, тающего на губах желе, когда Эйлет уже поняла, что эти двое не договорятся и начнут выгонять друг друга из Моридуна – устоял бы город! – как отец Луций вздохнул и сказал:

– Переводчик в миссию назначен не мной, но я могу на время отослать его с поручением. Он не сможет нас поссорить ещё, скажем, месяц. Брат Марк повинится за свои слова завтра, после вечерней службы.

Немайн покачала головой. И верно, кто будет на службе в будень?

– На форуме, в полдень.

– Он всё-таки клирик, и каяться ему уместно в церкви.

– Тогда после воскресной службы. И… – она вновь, как в начале беседы, улыбнулась. – Мне скоро меч сделают. Благословите?

– Не настолько я святой человек, чтобы после моего благословения клинком нельзя было сотворить злое. – отвечал отец Люций. – Тебя саму могу, даже и на брань – на защиту вдов и сирот, тех, кто молится и тех, кто пашет. Только надо ли оно девице?

Немайн хмыкнула.

– А священник-то ты неплохой, – протянула.

Сняла свой, знаменитый уже, валик с перьями. Набросила на голову край плаща. Вернула валик. На мгновение лицо её стало по-детски озорным:

– Сейчас пророчествовать буду.

Поскучнела, продолжила:

– Придут ведь, людно, оружно, и скорее рано, чем поздно. И знаешь что? У них будут мечи, благословлённые римской церковью. Потому что в ней есть не только такие, как ты…

* * *

Вечером Немайн предупредили: назавтра, примерно пополудни, с ней желал бы поговорить Защитник Диведа, светлейший муж, префект легиона Клотен Флавий Гулидиен. Не просил, не требовал – просто высказал пожелание. Вполне вежливо со стороны местного правителя по отношению к неизвестно кому, пусть и с очень представительной печатью на пальце.

Потому-то после заката, когда добрые люди уже спят, а лунным эльфам ещё не хочется впадать в грёзу, Немайн оказалась наедине с книгами и толстенной восковой свечкой, которая только что не кричала, что досточтимый Давид, начальник дорог, на гостях не экономит.

По уму, книги стоило пролистать целиком, не торопясь – с её нынешней памятью Немайн запомнила бы их до буковки, а знать наизусть Святое Писание в средневековом мире – дар ценнейший. Вместо этого сида копалась в обеих книгах по-очереди, фыркала, прикрывала глаза – перед ними вставали недавно уже просмотренные и намертво отложившиеся в памяти страницы. Она ещё и бормотала себе под нос то обрывки фраз, то отдельные слова. Пыталась найти ответ на вопрос, который ей обязательно зададут: «Кто ты?»

Наконец, отодвинула от себя книги – едва не с отвращением. Сдёрнула с пальца и положила рядом алый рубин.

– Никакого другого варианта не вижу, – сказала вслух.

Его с самого начала не было: Сущность обещала ей полноценный священнический чин, причём призналась, что задача сложная, но решаемая. Было ведь и простое решение задачки: как причислить женщину к православному церковному клиру. Решение канонически допустимое, в седьмом веке всё ещё практикуемое: чин диаконисы. Лунная эльфийка, дева трёхсот лет от роду, даже вполне соответствовала требованиям. Увы, кое-кого сложность задачи только радует.

Только ответ-то получается тоже сложным! Вот и выскакивают из памяти осколки кого-то третьего, помимо самой Жрицы и ею же придуманной аватары. Вот и выходит, что ей не только три дня, или тридцать четыре года, или триста с лишком. В химере по имени Немайн есть ещё и кусочки кого-то, кому девятнадцать лет, причём четыре можно не считать, и у этого кого-то даже есть фамилия: Флавия.

Христианская, больше того, православная священница, и не обманщица вроде легендарной папессы Иоанны. По чину Аарона женское священство невозможно в принципе, и апостол Павел это подтверждает.

Остаётся…

На стол ложится золотая монета с неприятной носатой-пучеглазой физиономией. Надпись CONSTANTINUS в окружении малопонятных буковок. В начале, перед именем: DN. После – PPAV.

Зеркальное отражение надписи на перстне: сперва DN, потом AVHE, в конце – PPAV.

Никакой Авги с титулом, достойным чеканки на золотых солидах, из истории не припоминалось. Вспомнились отец этого самого Константинуса, тоже Константин, и дед – Ираклий. Heraclius. HE.

Про этого императора она знала немного: кажется, армянин, но это неточно, первый крестоносец, победитель персов, не сумел отбиться от арабов, впал в ересь, но перед смертью покаялся… Сухие, общие, смутные факты – которые пахнут иссохшими травами высокогорий, холодят снегами на перевалах, душат спёртым от благовоний жарким воздухом, шепчут на ухо неразборчивые ласковые слова.

Немайн незаметно соскальзывала в грёзу. Слушала колыбельную на певучем, но, пожалуй, слишком шипящем языке, разглядывала незнакомое родное лицо усталой женщины в богатых старинных одеждах, подбирала темы дипломных проектов ученикам, с торжеством следила из-под руки за уходящим ввысь тяжёлым межпланетным кораблём – и у неё были свои волосы, рыжие-рыжие… Это был уже настоящий сон, после которого не предлагалось: сохранить воспоминание или удалить, оставив лишь смутное осознание, что большую часть видений этой грёзы она забыла навсегда.

Утром – солнышко не взошло, но раз проснулась, значит, утро – Немайн заглянула в тазик с водой, бронзовый, с вычеканенными фигурками словно бы с античных ваз. Прежде, чем умыть лицо, спросила у отражения:

– Кто ты? И что значит AV?

На неё смотрело незнакомое и не слишком-то эльфийское лицо. Совсем не настолько носатое, как Constantinus с монеты – которого, как Немайн теперь понимала, в истории запомнили как Константа, внука Ираклия.

По воде пробежала рябь, и рыжая-ушастая из-за мокрой плёнки подмигнула той, что осталась снаружи. Разбирайся, мол, сама: можешь!

Увы, продолжить расшифровку себя не получилось: в дверь поскреблись.

Немайн вздохнула. Неужели и эта ночь обещала лавкрафтианское веселье? Абсолютная память опознала голосок за дверью: вторая дочь хозяина. Если вспомнить, зачем по ночам шлялась старшая…

Немайн проверила рукав. Праща была на месте. Вздохнула, отворила засов. Там предсказуемо обнаружилась характерно белобрысая девица, разве что не такая фигуристая, как Тулла. Ещё она была полностью одета, да как бы не в лучшее, что есть – во всяком случае, аппликации на платье поблескивали тонким золотым шитьём на парчовой основе. В правой руке у второй дочери неярко светил масляный фонарь.

– Я понимаю, что сейчас ещё ночь, – сказала она. – что беспокоить гостей нехорошо, что ты целая великолепная, а у меня пока своей печатки нет… Но утром будет поздно, потому я прошу тебя о разговоре.

Она осеклась. Видимо, оторопевшая молчащая Немайн показалось ей слишком грозной и неприступной. У девушки задрожали губы.

– Очень прошу… Мне не у кого больше узнать – каково приходится деве-наследнице. Вивиана военная, и придёт только утром, а утром будет поздно.

– Почему поздно? – переспросила Немайн, у которой в голове всё ещё крутились загадочные буквы AV.

– Потому что батюшка всё решит без меня, а так я смогу хотя бы попросить о той судьбе, которую сама выберу…

Немайн снова вздохнула и распахнула дверь пошире.

* * *

Говорят, это обычная перипетия для греческого романа: когда героев бросает из пучины отчаяния к вершинам счастья. Фортуна, правда, редко бывает благосклонна долго, но Кейр ап Вэйлин, с которым и произошла перемена, теперь об этом не думал.

Ещё в тёмный предутренний час он был отлучён от дома любимой, а в ушах завяз нуднейший выговор от представляющего клан в городе старейшины. Из отставного кампидоктора песок отнюдь не сыпался, а ивовая палка в его руках разила не хуже, чем в лучшие годы. Ну, Кейра он лупить по икрам, что ленивого новика, не стал. Выслушал рассказ про страшный взгляд потусторонних огромных глаз, скривился.

– Видел я вашу сиду, – сказал. – Обычная девчонка из плоти и крови, а что глядит тяжеловато – значит, свиделась с ангелом смерти глаза в глаза. Это не когда чужое копьё против глаз пляшет, и даже не когда чуешь, как острое железо пробивает тебя навылет. Это когда медик прикрывает червей в твоей ране тряпицей и говорит, что беспокоить тебя попусту не стоит, а пить… пить давать можно.

Такие слова старик пустил в город, когда люди громко судачили о странности ушастой. Старого ветерана услышали, и то, что не спустили бы просто холмовой, легко объясняли тем, как временами чудят бывалые воины… да беженцы с занятых германцем земель – тоже иногда странные.

Потом был день, за который скромная история Кейра померкла и затерялась в десятке новых. Была душная ночь, в которой было мало сна, а мысли метались от глупых к греховным. Наконец, словно приговор к новому дню, над городом заполыхал рассвет. Тогда, по первому же часу светлого времени, к нему, Кейру, заглянул курьер из «Головы Грифона».

– Приходи к завтраку, – сказал, не поздоровавшись. – Начальник собирает семью на разговор.

– А я семья? – удивился Кейр. – Меня же вот, на порог пускать не велено.

– Жених дочери – вполне родич, – курьер пожал плечами, – и никто не говорит, что тебе будут рады. Ну, я сказал, ты услышал. Прощай.

И утопал по следующему поручению.

Кейр тогда не заметил, что курьер не сказал «старшей дочери». Зря.

Наоборот, как на крыльях, не чуя ног, примчался в «Голову» – и попал, словно на тризну. Когда, по-язычески, вроде и веселиться надо, покойник пожил славно, ушёл красиво и в лучший мир, а вот… не получается.

Сам досточтимый начальник смотрелся сурово и решительно, но уж никак не радостно. Супруга его, Глэдис, та самая вечная шея при голове, разглядывала резьбу на столе или росписи на потолке, но на людей не глядела вообще. Тулла, милая – зыркала на всех по-очереди исподлобья, и на него, Кейра, тоже! Младшие дочери Давида, похоже, были просто растеряны. Только Эйлет держалась прямо, точно спату проглотила, задрала подбородок да так и закаменела.

Молча преломили хлеб. Не враги, уже хорошо! Хозяйка, не глядя, поднесла Кейру чашу с пивом, назвала полным именем.

– Дочь мою, Туллу, за себя возьмёшь? – хмуро вопросил Давид. – С твоим кланом я снёсся, старшина не против.

Кейр от восторга едва нашёл в себе силы, чтобы перед согласием достойно поблагодарить за честь да поклониться будущему тестю. Успел подумать, что каков дед-то! Знал о хороших новостях, а сам только что плешь не проел, печень не проклевал, да по икрам не высек!

Обернулся – а невеста смотрит волком, точно не хихикала над его шутками, не ела с одной тарелки, да ночкой известно зачем к нему не пробиралась.

От такого Кейр и «ээээ» сказать не успел, как Давид возвысил голос:

– Говорю, чтобы все знали, и никто не сказал, что не слышал. Я, Давид Флавий Курсор, сын Ллиувеллина Флавия Курсора, римский гражданин и досточтимый всадник, начальник дорог области деметов…

Он на мгновение сделал паузу и тщательно проговорил не на местной, покорёженной, но на классической латыни свою должность и титул: «Praefectus ex officio, Curator viarum civitatis Demetarum», после чего вернулся к обычной речи. Выглядело это сущим заклинанием… хотя и насквозь понятным – кто в Моридуне не знал языка империи? Давид, между тем, продолжал.

– Настоящим провозглашаю, что не по букве закона святого императора Феодосия, но по обычаю сей страны избрал наследницей достояния своего и службы своей дочь мою Эйлет, так, как если бы она родилась мужчиной, со всеми должными правами и обязанностями перед людьми, Защитником сих земель светлейшим сенатором Клотеном Флавием Гулидиеном, и Господом нашим и Спасителем Иисусом Христом.