Текст книги "Моридун (СИ)"

Автор книги: Александр Прибылов

Соавторы: Владислав Кузнецов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 28 страниц)

– Похоже на проделки Робина Доброго Малого, – заметил кто-то.

И всё. Удобный виновный был найден – так же, как фэйри в делах о пропаже детей. Нашлись и скептики.

– Нет, не похоже! Он по-крупному не гадит.

– А где тут по-крупному? Он же не сами насосы спёр, ну и сломал не до конца. Сколько тянет полукольцо? Солида два?

– Это если медью по весу, а тут ещё работа…

– Он, наверное, вообще думал, что со временем до людей дойдёт, и насосы нормально починят.

– Это он зря, чтобы его козни раскрыть, видишь, сида понадобилась…

В разговор встряла сида, добавила непонятное про истирание, и про то, что лучше всего подошли бы кольца из чего-то вроде орихалка. Кое-кто аж присвистнул. «Горная медь» ценилась вдвое от оловянистой бронзы. Если взять двенадцать полуколец на насос, да самих насосов четыре… Считай, не меньше двух сотен солидов убытка.

– Доход богатого катафракта за год.

– Ну, для одного человека много, для города не слишком. Как раз в духе Робина…

Настроение вокруг снова менялось: люди ухмылялись, даже сифонарии. Если тебя разыграл Робин Добрый Малый – это уже и не позор, он, всё-таки, легендарный пройдоха с кровью фэйри. Если же провёл он не тебя, а твоих предшественников на должности – так это и вовсе добрый урок и хорошая история. Немайн, кажется, тоже что-то поняла. Тоже громко повинилась перед воинами за то, что мерила их по себе: для неё-то история с подменой тех колец, что на поршне, на те кольца, что на пальце, казалась очевидным розыгрышем. Простили сиду-с-печатью легко и сразу: что с неё взять, они с Робином одна порода. Одни уши, одни мысли…

Когда прибежал взволнованный Данхэм ап Моркан, его встретили с радостью: как же, только собирались тащить насос на фабрику к Лорну, потому что сифонарии не понимают, чего им сида рисует на невозобновимом папирусе, а она отказывается воспринимать их версии устройства уплотнителей, показываемые на пальцах.

– Не слышу деталь!

При том что сама свои варианты чертит бекасьим пером, а не пропевает! А ссора? Поругаться при любой работе недолго, но всё ведь уже хорошо!

Вивиана чувствовала себя собакой, забредшей в скобяную лавку: и люди незлые, и слова отдельные понятны, но о чём идёт речь вообще – не разобрать. Да даже спросить, чтобы понять – непонятно что! Привычно пригорюнилась: и зачем её Клотену такая вот глупая дева, что только и умеет, что скакать на коне, дёргать лук и рубить спатой сверху направо да сверху налево?

Сида, кажется, думала иначе. Обняла обеих приставленных к ней подруг, шепнула на ухо одной и другой благодарность за то, что не стали стоять и смотреть, как резкая ушастая, пусть и «великолепная», рушит для себя всякую возможность остаться в городе. Объяснила, что не привыкла терпеть «шутки», из-за которых могут погибнуть люди. Поломка же важного оборудования – это тоже смерть. Если на рабочего на фабрике упадёт голова водяного молота – быстрая, но бывает, как в случае с насосами, и отложенная. Ведь если бы в городе при слабых насосах случился большой пожар…

Стало понятно: раньше у неё было право быть нетерпимой, да, верно, вылезло боком. Иначе что она, с таким колечком, делает здесь, там, где заканчивается римский мир – а через остров и мир вообще?

Под конец Немайн вообще ляпнула:

– И чего бы я для вас, хороших, только ни сделала!

Это было – словно великий воин отвёл щит, открываясь для удара. Словно под корнями лесного мха блеснуло самородное золото. Словно призванная манком птица сама садится на перчатку…

Вивиане бы подумать, кто любит делать такие подарки и зачем, но мыслей-то в голове и не было, только кровь взыграла, точно пузырящееся бахусовой пеной вино. Если бы ещё дочь оружейника не отвлеклась на рассказ деда о чём-то ремесленном, низком, тогда и в тот миг – неважном до ничтожности… Увы, она отвлеклась на слова о повадках яркой меди и не могла расслышать жаркого шёпота, который всадница влила в треугольные уши волшебного существа.

– А можно приворожить ко мне Клотена? Чтобы меня любил?

Сида уставилась на неё своими огромными глазищами. Сверкнула камнем имперской печатки. Перешла на язык, который Вивиана считала родным, но ох какой неласковый!

– Колдуны и знахари, которые к вреду людей общаются с демонами, подлежат казни мечом. Кодекс Юстиниана, книга девятая, титул восемнадцатый. Здесь иначе?

– Да разве любить меня – вред⁈ – удивилась всадница. – Да и много мне не надо. Даже женится пусть на другой, раз уж таков государственный интерес. Просто пусть и мне чуть-чуть достанется. А?

В ответ снова другой язык, только вместо дружеского журчания греческий звучит, как скрип пыточной машины:

– Вот если тебя приворожить к вот тому вигилу, – сида ткнула пальцем в довольно молодого опциона крючников, – счастлива будешь? Человек, допустим, неплохой.

– Только этот – давно женат… И для всадницы – мелок. И не люблю я его…

– То есть сломать волю другого человека ради тебя – можно, твою ради другого – нельзя?

– Да не нужна я этому типу!

– А вдруг да?

– А он тебе помог? Ты ему обещала, ну, почти что угодно?

Немайн пожала плечами.

– Нет. Помогла мне ты. Что ж, ты сказала, я услышала. Подумаю, помолюсь.

Чуть помолчав, прибавила, настолько в местном стиле, что сразу превратилась из титулованной римлянки в «добрую соседку» из-под ближнего холма:

– Может, чего и выйдет.

Между прочим, когда так говорят сиды – сделают наверняка. Вот каким боком это выйдет – другой разговор…

Глава 9
ГРЕЗА

Как странно, как сладко входить в ваши грёзы,

Заветные ваши шептать имена,

И вдруг догадаться, какие наркозы

Когда-то рождала для вас глубина!

Николай Гумилев

Моридун. Форум. Храм. Дворец наместника.

Моридун глазами окон и прохожих с интересом и небольшим испугом наблюдал, как маленькая сида тащила за собой рослую всадницу, словно спасательная ракета – многометровую бухту с тросом – соработниками, собеседниками, зеваками. Трос разматывался – спутники осыпались, как окалина с кузнечной заготовки, вспыхивали короткими разговорами, шипели сплетнями.

– Помолиться ей взбрело…

– Кто знает, какие у неё гейсы или обеты…

Немайн слышала всё, что звучало громче фона, и ей было стыдно.

Торопилась она в храм только потому, что не успевала «домой», то есть в мансио Давида. Острая потребность впасть в грёзу накатила внезапно, нежданно – и понятно, почему. Оказывается, способность не замечать неяркие ощущения касается совсем не только звуков, и обращаться с ней нужно особенно осторожно. Ладно, заснула бы в обнимку с разобранным насосом – точней, впала бы в эльфийскую «грёзу», посмешила бы народ, а если бы свалилась посреди улицы?

Если так посудить, то что сида не успевала добраться до почтовой станции, было даже везением. Набожная, до ханжества, аристократка – одно. Холмовая ленивица, спящая днём, другое. Проклятая девица, больная падучей – третье.

Вот, наконец, ступени портика – который, скорее, часть храма, чем просто ограда. Мелькнули удивлённые лица торговцев – тех, кто продаёт свечи, изгнать от храма не удалось ни бичом, ни мечом, ни пламенем. Маленький дворик явно не рассчитан на крёстный ход всем городом, а в языческие времена наверняка ходили в портике под колоннами, не устраивая там ни церковных лавок, ни крестильни, ни ризницы. У дверей храма дремлют два алтарных камня. Латинские аббревиатуры заросли мхом, бахрома огамы отчасти осыпалась, но почему их оставили, понятно: имена императоров Домициана и Констанция стёрлись не до конца. Из церкви их, конечно, вынесли – если они вообще когда-то стояли внутри, но здесь, в дворике, они просто памятники.

Местные не изваяли прекрасных статуй, зато камни свои неказистые – сберегли. Для тех же ирландцев кто такие римские императоры языческих времён? Деспоты и гонители святых. Для Второго Августова – командиры, и, видимо, до сих пор любимые: камни-то стоят пусть не в целле старого храма, но хотя бы на освящённой земле.

Немайн удивилась такой верности, заодно и вспомнила местный обычай – и, наперекор собственной привычке и наперекор правилам нынешних окормителей Моридуна, метнула много раз виденным со стороны мужским жестом головной убор под локоть. Получилось не так чётко и красиво, как хотелось бы, но это было уже и неважно: перед глазами начинали плыть воспоминания и фантазии, видения, рождённые в глубинах органической нейросети… и, между прочим, совсем не той, с которой Жрица родилась.

Внутри оказалось просторно – не пусто, просто храм большой. Немайн не сразу поняла, что ажурная клетка посередине – не кусочек подступающих «грёз». Вязь тонкого бронзового литья, сверкание позолоты, узоры из листьев и плодов – и ни следа иконостаса. На месте царских врат – широкий проход, только плиты каменного пола перечёркнуты золотой полоской. Дальше, мол, не заходи: алтарь.

Оглянулась: икон вообще нет, изваяний, на католический манер, тоже. Вместо этого – чёрно-белая мозаика на стенах. По одной стороне – процессия святых мужей, по другой – жён. Кто из них кто? Не понять, поверх древней простой работы плывут, переливаются сверканием одежд, то ли фрески Равенны, то ли призраки былых церемоний, то ли воспоминания о ролёвках… Команда «убрать из памяти» – вынужденная, она, быть может, уничтожит что-то полезное, зато туман перед глазами редеет, и летающие по храму свечи смирно опускаются в ящички с песком, на фресках становятся читаемы буквы. Становится слышно противное пощёлкивание: воск дорог, свечи ставят сальные. Вот и небо на потолке из когда-то ясного обернулось пасмурно-дождливым, а лик Христа-Пантократора стал таким суровым, что ему напрямую, видно, молиться побаиваются. Немайн бы могла: она и побаивается его, и стыдно ей за многое, но если не говорить с ним, то зачем вообще в церковь-то ходить?

Колени уже подгибались, глаза вновь застлало кусочками то ли воспоминаний, то ли снов.

Немайн успела опуститься на пол достойно – села на пятки, запрокинув голову ко грозному лику Спасителя. Жрица, молясь, частью смирялась, частью надеялась, частью верила – что если не она, так её команда пройдёт путь к звёздам. Теперь ей, кажется, дали шанс! Невозможный, несбыточный, такой, что иным пока только обещан: новое небо, новую землю, новое тело. Следовало поделиться радостью, только не выучила она нужных молитв и песен. Но Господь ведь поймёт? И разве нет торжества во псалме во одоление?

– Господь мой, – проговорила она, не обращая внимания на то, что перешла с местного на греческий, – свет мой и спасение моё: кого мне бояться?

Священные слова псалма, падали с губ – в храме Моридуна и в мороке «грёзы», в сложенной из куда более грубых камней башне над морем. Здесь – радостные, там – в общем-то, тоже. Та, что молилась в каменном мешке, кажется, искренне верила, что врагам её от этой молитвы станет плохо, очень плохо, и испытывала искреннее, очень светлое злорадство от чтения одного из давидовых псалмов.

Обычное для «грёзы» чувство-вопрос, предлагающее убрать воспоминание, Немайн отмела. Пусть это было всего лишь видение, картинка точно ухватила кусочек её сути. А темница… символ больной плоти, которая отгораживала Жрицу от неба? Или символ гравитационной ямы, в которой, как в отстойнике, вынуждено бурлить и гнить человечество и стены которой должны были разломать атомные ракеты?

Чем это воспоминание странней того, в котором Генеральный, между прочим, настолько яростный атеист, что считал веру Жрицы частью смертельной болезни, прогуливается по раззолоченным кулуарам рука об руку с Патриархом и говорит, что не может вполне доверять правительству, а потому просит, если что, позаботиться о космической программе и особенно о многоразовом атомном грузовике Жрицы?

А ролёвка, плавно превратившаяся в корриду? Только вместо быка был кабан, а вместо танца с мулетой и смертельного укола шпагой – необходимость сразить зверя одним движением довольно широкого и совсем не лёгкого меча, у которого даже толковой гарды не было. Держала она меч, впрочем, совершенно как шпагу, хватом через едва оформившееся перекрестье, его только и хватало, чтобы опереть переброшенные вперёд пальцы. Оно и ладно, кабан не вражеский солдат, клинком по фалангам не резанёт.

Позади страховали солидные мужики с рогатинами, но их помощь не понадобилась: от пробившего череп удара зверь умер раньше, чем остановился, и ей пришлось пропускать мимо тушу, уже неспособную довернуть и ухватить свою убийцу острейшими клыками. Она даже успела выдернуть меч, и так стояла, вспоминая ощущение от превращения живого в неживое… Её обнимал за плечи кто-то большой и сильный и обещал – на следующий год будет Африка и лев. Она почему-то знала, что не будет ничего: ни Африки, ни льва, ни будущего года.

Трибуны об этом не подозревали и заходились в рёве: «Побеждай! Побеждай! Побеждай!» Сидели на них исключительно кабаны, совершенно такие же, как тот, что пал на арене, а сверху, полыхая на половину неба разверстой активной зоной, валилась, расплёскивая кипящий уран, атомная ракета.

* * *

Луций Нератий выглянул из северного притвора. Именующая себя Флавией Немайн явилась в храм, точно офицер времён Юлиана Отступника. С грустью осмотрела бывшие алтарные камни: мол, больно мхом заросли. Голову не покрыла, как совсем мелкая девчонка, или блудница… и как все местные солдатки.

Этот обычай ему разъяснил правитель города, Клотен Гулидиен, и очень просил не трогать.

– Наш город произошёл от поселения при легионе, – сообщил очевидное, – при младшей вексилляции Второго Августова. Легионерам в те времена запрещалось жениться, а христианский священник, проводящий венчания в нарушение императорских эдиктов, рисковал жизнью. И если какая дура, повенчавшись, решала ходить в покрывале, не как наложницы да сожительницы, это был верный знак для язычников, что местного священника пора умучить. Потому глупую женщину учили соседки по лагерю, да ещё и муж, которого вразумляли уже сослуживцы. Со временем легион стал целиком христианским, не исключая трибунов, префектов и легатов, но и их жёны быстро поняли, что пока они носят накидку в церковь – пребудут вроде язычниц и евреек, вне общения, кем-то с кем можно разве торговать…

Обычай получался сразу христианским, осиянным мученичеством, древним и общим… ну, хотя бы для потомков легионеров. Только где они ещё остались-то? А вот то, что местный обычай идёт в разрез с посланием апостола Павла к коринфянам, вот это в римской миссии разглядели все, и сочли, что эта, с ушами и печатью, с её-то латынью и греческим, всё знает, понимает, и против писания выступает осознанно.

Вслух это говорит брат Марк, а бретонец… Толмач себе на уме, и потому очень хорошо, что у ушастой беглая латынь – можно будет поговорить с ней на своём языке, понять всё – а не часть, оставленную переводчиком, и не часть, которая промелькнёт сквозь вывернутый греческий смысл.

Внутри храма ушастая водила вокруг глазищами-блюдцами с крошечными точками зрачков – зато у стоящей за ней всадницы из личной охраны Защитника радужки словно и не было. Обе не в себе. Первая оглядывалась с видом, будто всё вокруг не так, и если не осквернено, то уж во всяком случае устроено шиворот навыворот. Морщилась то ли от ликов святых – старинных, намоленных, пусть и по ирландскому обряду, то ли от запаха свечей – сальные, и правда, воняют гадостно.

Луций такое поведение наблюдал, и не раз – как раз у носителей колец, тех сенаторов, что числятся христианами, ходят в церковь, а сами вздыхают о том, что идол богини Виктории вынесли из Сената, а крышу её храма разобрали ради более благочестивой постройки. С тех пор, мол, у Рима и нет побед.

Потом устроилась сидеть на пятках точно между входом в храм и входом в алтарь. Колени сведены, на них лежат руки – ладошками вниз. Глаза открыты, но смысла в них никакого. Не склонена в поклоне – обращена лицом ввысь, к лику Спасителя. Снова – и правильно, и нет.

Дочитала псалом – и всё, замолчала. Душа трудится где-то внутри. На добро или зло – сразу и не скажешь.

Луций сам подобного духовного опыта не испытывал, но видал похожее – не раз и не два. А уж в женских-то монастырях… Бывало, и до экстаза перед ликом Господним доходило.

Вторая девица была, пожалуй, даже менее понятна: такого поведения в исполнении женщины с наполненными любовью глазами он ещё не видал, и надеялся, что не скоро доведётся снова. Воительница встала за спиной молящейся, меч только что не обнажила – однако правой кистью охватила рукоять, левой ножны. Луций видал такие хваты, и что бывает, если телохранитель в такой позиции чувствует угрозу хозяину… или если тот даст знак своему воину. Да, это была всего лишь девица, но меч как раз такое оружие, которое позволяет отчасти заменить силу искусством и ловкостью, а совершенно шалый взгляд делал рослую мечницу только опасней.

Она, верно, не будет оглядываться ни на святыню вокруг, ни на статус и сан людей… Сейчас для неё есть только ушастая, что целиком ушла в молитву, её клинок, и каменные плиты пола рядом – пустые, и пусть такими они остаются. Хотя бы пока. Потому что, случись ей почуять угрозу или знак от носительницы печати, которая, верно, и находится под защитой – последует мгновенный, мигнуть не успеешь, удар снизу вверх, наискосок. Неодоспешенному человеку сносит руку, плечо и голову разом. В Риме до сих помнят такие внезапные смерти при разговорах с императором Валентинианом Третьим, да и экзархи, которых назначают в Равенну восточные императоры со времён Юстиниана, тоже через одного резкие… от слова резать. Вот местный защитник обязательно сначала хоть немного, да подумает. Увы, всадница-телохранительница сейчас не при его особе.

Чего ждать от Флавии Немайн, примас пока не знает, да и не всё на свете совершается по воле человеческой, скорей уж наоборот. Вот подойдёшь ты просто поговорить, а она решит своим ужасным треугольным ухом муху отогнать. Если именно таков условленный сигнал, то тебе даже не доведётся услышать, как вылетит лезвие из ножен – Вивиана не носит казённые из тонкого железа, в каких мечи хранят в арсенале, и её спата не лязгает, вырываясь на волю, разве тихо шелестит, касаясь лишь дерева и кожи.

Вот потому подойдёт к всаднице брат-бретонец – не потому, что Луция Нератия обуяло малодушие, а единственно потому, что он один пристойно владеет местным языком, и сумеет на нём выразить нужную степень почтения, не роняя достоинства римской миссии. Всё, что нужно Луцию – возможность спокойно поговорить, без дев с мечами почти наголо, без народных толп, да и без вспыльчивого брата Марка с бретонским доброхотом – тоже. Можно – в храме, почти в любое время, но лучше, если она согласится разделить трапезу – вечерком, в «Голове Грифона», за отдельным столом, за которым издали присмотрят свидетели – обычно они нужны, чтобы сразу было ясно, кто кого ударил первым и была ли кровь, но на встрече мужчины и женщины ещё и свидетельствуют, что никакого разврата не было.

* * *

После таких «снов» Немайн было уж и не до псалмов: с остатками грёз она попрощалась простым «Отче наш». Бойко вскочила на ноги.

– Ника, значит, – пробормотала.

О толпах, орущих именно это слово, она помнила. Это, кажется, даже было в школьной программе, и она даже могла запомнить те уроки: византийцы с их греческим огнём и химиками-императрицами были ей интереснее даже китайцев. Заодно с детства запомнила, что византийцев-то никаких и не было, а были восточные римляне. Она даже представляла себя на месте императрицы Феодоры – уж она бы изобрела «греческий огонь» на полтора столетия раньше, чем это случилось в истории, и он послужил бы не сохранению жалкого обрубка некогда великой страны, а восстановлению Рима во всей его славе… Позже поняла – первоочередной заботой у неё стали бы совершенно непрофильные противочумные мероприятия.

Рядом стояла Вивиана, вся предвкушающая и какая-то отчаянная. И всё равно – аккуратная и исполнительная. Сначала пересказала разговор с одним из священников миссии, явно старалась передать слово в слово. Приглашение на переговоры, подчёркнуто миролюбивое – впрочем, Жрица знала из истории времена, когда совместная трапеза не то, что не стоила ничего – как раз и была основной угрозой… Да, исполненные печали образованные римляне времён падения империи это одно, и бойкие отравители времён кондотьеров и ландскнехтов – другое, но вторые, как ни крути, наследовали первым. Верней всего, от приора Луция не стоит ждать яда в кушаньях… а вот в словах – сколько угодно.

Вивиана стояла рядом – и, оставаясь на полторы головы выше, ухитрялась выглядеть маленькой девочкой, выспрашивающей о долгожданном подарке.

– Ну?

И уши у неё горят, да.

Немайн пожала плечами.

– Помолилась. Думать пока не начинала. И прямо сейчас не получится.

– Почему?

– Это ты мне должна объяснять, почему: у тебя глаза широко глядят, но бегущего к нам Ловарха, который Аврелий, бондарь и муж Морвел, вижу почему-то я. И то, что он держит в руках, здорово напоминает недостающие детали пожарных насосов… Только, почему-то, не латунные.

* * *

– Вот. Прослужат, конечно, не как медные, но сделаны из хорошего, твёрдого дерева и пропитаны как надо. Ещё мы обшили их кожей.

Немайн понимала, что видит перед собой те самые уплотнительные кольца, только что не медные. Пощупала пропитанное маслом дерево, кожу. Да, не бронза, но когда-то шведы лёгкие пушки кожей обтягивали. Главное, чтобы вода летела достаточно высоко – тогда и латунные кольца по восковой модели отольют.

А сейчас… Помпа – всё ещё разобранная – стоит на форуме, вокруг собираются зеваки – не многовато ли их для небольшого, в общем, городка?

Начали монтаж – снова, как на параде, с чтением инструкции наизусть. Только строчку:

– «… установить разъёмные кольца…» – опцион сифонариев разбавил нужной отсебятиной: – .. уплотнительные, деревянные, обшитые кожей.

Лязг деталей. Проверка хода маховиков и рукоятей. Из повозки-бочки в насосную вёдрами переливают воду: шланги изобретать всё-таки придётся, но не сегодня. Сегодня босоногая девчонка чуть младше Ангарат – кстати, где её чёрные косы? – шепчет что-то на ухо старику-вигилу, и тот, просияв, сам становится к рычагам.

Досточтимый Риок резко опускает руку – навстречу ей из медного ствола взлетает снаряд из серебристой влаги, совсем непохожий на прежние неуклюжие плевки. Вигилы налегают на рукояти – и вода идёт очередью, взлетая и опадая, забрызгивая всех и вся, но крышу портика, ограждающего форум, перелетает с запасом.

Даже знойный послеполуденный воздух становится словно добрей, ласкает дыхание.

Кое-кому уши ласкают возмущённые вопли и крики озлобленья: на форум выбегает насквозь мокрый человек в добротной одежде.

– Вы что творите, изверги?

Старик у маховиков блаженно улыбается, спрыгивает с насосной повозки под её недовольный скрип.

– Проклятие с моего рода снимаем, – говорит спокойно. – Дед мой, видишь ли, богом поклялся, что главу коллегии мясников водой через крышу водицей достанет, да Робин Добрый Малый попортил машины.

– Но я-то не мясник! Я вообще стекольщик! И отец мой стекольщик!

– А прадед твой возглавлял мясников… Соперничал с вигилами на парадах и вообще, говорят, заслуживал, чтобы его разок макнули.

На маховиках между тем пристроился сам трибун, навёл ствол на базилику.

– Жми!

Насосо снова плюнули в небо, но заветной высоты не взяли, выплески рано сгорбилась, а там и пролилась крупным дождём на витражи апсиды.

– Жми ещё!

Таков был форум, каким его запомнила в тот день Немайн: на брусчатке иссыхают тонкие лужи, стекольщик и старик-вигил торгуются насчёт виры: никому не хочется переводить веселье в ссору, и счёт идёт не по-законнически, в денариях да солидах, а по-соседски, в кувшинах сладкого самосского вина и бурдюках с добрым элем. От северной стены – где вход акведука и напор повыше – гонят ещё пару водовозных упряжек.

Отец Луций, несмотря на больную спину, присел-таки на ступеньки храмовой ограды – только не на камень, ему подушечку припасли.

Досточтимый Данхэм хмурит брови, отчитывая сына и внучку разом, и не менее досточтимому начальнику оружейной фабрики, одной из двух сохранившихся в Британии, кажется, даже более стыдно.

Немайн тоже стыдно: не уследила за «сопровождающей». Ей оказали доверие и честь, приставили вместо соглядатаев охранницу и высокопоставленного ребёнка. А она, как в анекдоте про матроса, одну сломала, другую потеряла. И если потеряшка хотя бы нашлась, то что делать с Вивианой?

Над площадью раздаётся громкое фырканье. Вода снова вырывается куда не надо, хлещет из цилиндров, минуя поршни – брызги обдают усталых пожарных с головы до ног – не исключая и начальника. Зато представители коллегии оружейников ловко уворачиваются – Ангарат, похоже, не столько нотацию слушала, сколько ждала, когда засунутые в насос вместо металла деревяшки откажутся работать. Сама Немайн просто пользуется рефлексами лунной эльфийки, не ограниченными доспехом: ловко отпрыгивает в самый последний момент – чтобы поскользнуться в луже и больно рассадить руку о камни. Кожу словно мелким наждаком стёрло.

Кажется, в коллегию медиков ей нужно так и так…

Это её второй день в седьмом веке.

* * *

Ужин во дворце наместника не задался.

Застолье правителя – всегда церемония, даже если он ест один. Можно сколько угодно объявлять, что ты не вернулся из похода и даже устроиться вместо стула на барабане – толку? Когда лучшие люди города заняты знакомством с ушастой великолепной, а их заместители послеживают за делами, вокруг Защитника вьются подменыши подменышей, дерутся за места у несуществующего стола. Так и почувствуешь себя не имперским офицером, а варварским корольком, как у северян. Подумать только – тот же «старый король Коль» или «владыка Кунеда» были аж военным магистром и дуксом Британии, и что о них поют теперь?

Детская песенка про того самого старого Коля решение и подсказала. Клотен Флавий Гулидиен улыбнулся. Велеть свите гнать взашей третий состав лучших людей города – зачем? Тем более, половина – родня его всадникам, и некоторые ещё спросят с глав коллегий за то, что их детей или жён отправили сидеть во дворце когда в городе творилось интересное! Тем более что именно эти-то к Защитнику вполне вхожи. Зато позвать бардов и музыкантов, да велеть налить сладким вином кубки – вполне можно.

Чуть выждать – и можно спокойно уходить на минутку, которая легко растянется хоть до ночи, хоть до утра. За завтраком останется развести руками: мол, дела… Большая часть его всадников, любознательная, но недалёкая, останется тут же, на пиру, но кое-то пойдёт с Защитником слушать отчёт Вивиан.

Он уже не в походе, и нехорошо ему будет наедине шептаться с девицей!

Воительниц у Клотена под рукой нет, зато есть нотария коллегии ткачих. Мавра верх Эгон, пока не осушит пару кубков – дама рассудительная, может, даже посоветует что…

Вот и Вивиан: шаги широкие и особенно чёткие, на губах пытается пробиться улыбка, глаза – вот в таких мужчины и тонут, только девушка и сама давно утонула.

– Мой Защитник! – провозгласила с порога, и тут же утонула в нежностях старой знакомой и старшей подруги. – Фу! Мавра, у тебя опять на губах винище!

– Один маленький кубочек самого сладкого африканского, – пропела та. – Давай, рассказывай свою сказку, и не оглядывайся на меня, Мавра тут только затем, чтобы о вас с Клотеном лишних слухов не пошло.

– Мы же в походе! – возмутилась воительница.

Переспать с сестрой по оружию в походе – то же, что и с родной сестрой в любое время, и карается как святотатство. Мавра отставила воительницу на расстояние вытянутых рук.

– Вы в городе, не забыла? Защитнику достаточно сказать, мол, поход окончен – и всё, вы друг другу не родня. Так что, милая, я уж побуду при тебе компаньонкой…

Так понемногу и зажурчал разговор, словно ключ у подножия холма – прозрачный, сладкий, оторваться тяжко, а переберёшь – то ли брюхо заболит, то ли глотка.

Вивиан рассказала о почти обычной девице и уже подруге, такой образованной, что её слова она не всегда понимает – те, что обращены к другим.

– Тогда я стала не слушать, а смотреть, и не что ей отвечают, а как, – объясняла Вивиан, – и снова стало очень интересно!

Простые вигилы-сифонарии, похоже, оказались в компании со всадницей – понимали чуть больше, зато даже не соображали толком, чего именно они не в состоянии понять. Это происходило и с мастеровыми-оружейниками, пусть и самыми рукастыми. Ну, им простительно, им было кого позвать, когда они теряли нить.

Тех механиков, которые чинят и строят водобойные колёса. Тех оружейников, которые играются с составами при плавках, пытаются выгнать из железа демонов, которые придают ему хрупкость, или размягчают, или способствуют ржавлению. Тех врачей, что умеют не только смешивать лекарство или исцелять по установленной схеме, но и попытаться спасти больного, если схема-то не срабатывает.

– Она не врач, – объясняла Вивиан, – знает, как перевязать рану, чем можно промыть и чем нельзя. Знает некоторые простые лекарства, причём не травы, а то, что берут из золы, из угля, из земли. К некоторым приценивалась.

Клотена это немного, но всё-таки удивило. Медицина – область, в которой женщину мужчиной заменить не получается. Кто захочет, чтобы его жену или дочь лапал во всех местах чужой мужик? Евнух – куда ни шло, но церковь решительно осуждает оскопления, даже добровольные. Поэтому что в империи, что тут, у дипломированной «медики» практика бывает как бы не лучше, чем у мужчины с тем же образованием. Вот и у Клотена, по здравом размышлении, первым предположением было: а не занесло ли в Моридун, скажем, личную целительницу императрицы? Кольцо и титул «великолепной» сразу становились насквозь понятными… Даже о заслугах гадать особенно не приходилось бы – мало ли бывает случаев, когда врач может спасти жизнь?

Оказалось, не угадал.

Медики, как их расписала Вивиан, говорили с ушастой-великолепной словно на разных языках – и та, и те на латыни, но мало того, что понимали друг друга с большим трудом, после долгих описаний другими словами, размахивания руками и рисования картинок, так и стиль был очень разный. Медики Моридуна говорили длинней, мягче, ближе к обычной риторике, что судебной, что церковной. Флавия Немайн словно выбросила из языка все красоты – не говорила, рубила словами.

А при осмотре – больше опасалась женщин-целительниц, чем мужчин.

Вивиан этому просто удивилась, а Защитник отметил: вероятно, привыкла к врачам-евнухам. Он даже сообразил, почему так случилось: выслуженное кольцо явно служило поводом для самой дикой зависти – в особенности у тех женщин, что тоже пытались взлететь, да не смогли подняться так высоко…

– И при этом она болтает на местном, точно родилась в здешних холмах, – заметил он.