Текст книги "Моридун (СИ)"

Автор книги: Александр Прибылов

Соавторы: Владислав Кузнецов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 23 (всего у книги 28 страниц)

* * *

Базилика Моридуна ухитрялась быть одновременно величественной, уютной и неказистой. За величие отвечал размер и росписи стен, за уют – разумно разделённое деревянными перегородками пространство. Гладкие полы самую чуточку пружинили под ногами, а уж надраили их, точно палубу корабля: босиком ходить можно.

Не очень хороший признак, на деле – значит, даже за работу поломойки тут держатся зубами. В первый свой визит сюда Немайн всё видела словно крупными мазками – теперь огромные дотошные глаза начинали примечать подробности: смешно разделённые лёгкими перегородками фрески, следы копоти на потолке: слишком высок, чтобы регулярно чистить. Служащий, который старается вместить длинную заметку на маленький кусочек пергамента, уменьшая и коверкая буквы. Другой пишет послание на пилёной дощечке – большими, чуть расплывающимися буквами, и тоже, похоже, не умещает всё, что хотел. Третий ищет свободное местечко в «блокноте» из нескольких вощёных табличек.

Почтовый курьер взвешивает кожаную суму – и спокойно выгружает из неё лишний вес.

– Не положено. Дальше вам уже не к нам, в курьерскую, а в службу перевозки тяжестей.

– Так они даже не на лошадях – волами свои фургоны тягают. Это когда письмо, выходит, дойдёт до Гвента? Недели через две?

– Если ночами ехать, то всего дней десять. Но это двадцать денариев сверх обычной цены.

– Ну хоть разок?

– Хочешь, чтобы подо мной колесница развалилась? Или лошади надорвались? Хороший колесничный конь, между прочим, десяток солидов стоит. Мне столько за год платят…

Зато контора менялы нисколько не поменялась, разве что внутри не было скучно: Данхэм ап Моркан уверенно торговался с корабельщиком. Среднего роста, плотный, в характерной для всех моряков-северян одежде. Кожаные штаны, короткие, до щиколотки, несшитые сапоги: даже если вода проберётся внутрь, всех хлопот – распустил шнурки и суши. Всё добротное, но вдосталь ношенное.

Узкий красно-оранжевый плащ скорее напоминал куртку, и был прихвачен единственной фибулой в виде сцепившихся в драке рысей: для северян две фибулы это не по-офицерски, а по-женски. Немайн невольно улыбнулась: она как раз собиралась прикупить к церемонии алый бирри, для которого статусных застёжек не требовалось вообще.

Впрочем, это не помешало её оценить тонкую работу и стиль… Вендельский звериный стиль. Рука невольно дёрнулась к месту на левом боку, где висеть бы спате. Вот только рано орать: «Держи прознатчика норманнов!» Этот мир ещё не знает ярости северных людей. Германцы искренне считают самыми яростными воинами себя – готов, что на равных стояли против гуннов или римлян, франков, которые терпят поражение разве друг от друга, лангобардов, что грызут Италию, как собака кусок мороженой рыбы: вроде и понемногу, а что осталось-то? И саксов.

Тех, с кем говорить принято разве пением стрел. Тех, с кем без толку преломлять хлеб – зарежут что хозяина, что гостя. Тех, кого здесь считают слишком зверьми, чтобы нести им слово Божие… и кого один из недавних римских пап, каламбуря, назвал «не англами, но ангелами», велел крестить… после чего послал миссию в королевство заселённое ютами.

Они считают себя самыми сильными и свирепыми, не подозревая, что они – только очередная волна, выкатившаяся на берег цивилизации, и что в затылок им скоро пойдёт другая.

Если её не удержат вот эти ребята.

Которые, здесь и сейчас, кормят свои семьи и таскают на север и восток чудесные местные товары, слишком дорогие, чтобы их хватило на всех, и слишком прекрасные, чтобы их не жаждать. Их, жителей торговых городков и эмпориев севера, убьют и ограбят первыми. Скоро. До того, как викинги сожгут первый ирландский монастырь…

Нынешний купец о печальной участи не подозревает. Наоборот, озаботился тем, чтобы смотреться солидно, потратил время, чтобы тщательно подстричь и вычесать светло-русую бороду. Явно часто бывает в местах, где представительный вид дороже рекомендательных писем и разрешительных грамот. В рядах береговой охраны он бы не смотрелся, эти бороду бреют, а если зарастают в плавании, так им на их дубовых скорлупках не до расчёсываний. Зато на тех, кто, бывает, выгружает товар в неположенном для торговли месте чтобы обойти таможню, купец ну очень похож. Разве светло-русая масть в Моридуне редка.

Рядом с обсуждающими дела солидными мужами нашлась и подруга. Ангарат ожесточённо царапала дощечку тростниковой палочкой. Рядом лежало две сломанных. Немайн заглянула ей через плечо.

Задача, сугубо практическая: если на моридунскую ярмарку прибудет купец и возжелает поменять ярмарочные деньги Толосы, с каким дисконтом по отношению к номиналу их следует принять, дабы не понести убытка и не совершить греха ростовщичества? Сама ярмарка в Толосе две недели как закончилась.

– Привет, – прошептала дочь аргентария. – Вот, мучаюсь. Если без греха, то нельзя скинуть больше, чем восемь процентов. А к следующей ярмарке деньги потеряют все десять, и я остаюсь в убытке!

Немайн помотала головой.

– Как думаешь, менялы в Толосе примут сейчас ярмарочные деньги иначе, чем по цене обмена в начале новой ярмарки?

– Я не знаю.

– А я знаю: точно нет, потому что сейчас на них купить ничего нельзя, вся их ценность – в будущем году. Так что минус десять процентов к номиналу сразу. Они уже потеряли цену, и этот дисконт – не грех, а принятие честной цены.

– Верно! – оглянулся Данхэм. – И, внучка, а почему ты берёшь допустимую резу по норме для местной торговли?

– Так мы же… Стойте! – Ангарат обхватила голову руками. – Толоса за морем. Чтобы поменять их деньги на товар, нужно туда плыть! Кодекс Феодосия позволяет для вкладов в морскую торговлю двенадцать процентов прибыли. Двенадцать, не восемь. Значит, всего дисконта двадцать два процента от номинала.

– Доход надо считать не от того, что кто-то когда-то назначил, а от «честной цены», – заметил купец. Говорил он на неуклюжей, но бойкой латыни.

Сцепил руки за спиной, чуть прошёлся. Пояснил, точно наставлял неопытного приказчика.

– Сначала считаем «честную цену». Всегда. Расчёты ведём от неё – все те, что для себя. Покупателю ради торга врать можно, себе – никогда. Обернуться не успеешь, как прогоришь. А для вашей церкви сойдёт и от номинала посчитать. Если что не так, сказать, что была добросовестная ошибка и сделать пожертвование.

От него пахло морем: дёгтем, солью, кожей.

– И твой допуск на ярмарку будет принадлежать местной церкви, – заметила Немайн. – Несмотря даже на то, что у тебя на шее молот Тора, а не крест.

И ухом дёрнула.

Тут его, ухо, и заметили.

Раньше, пока Немайн ходила с босой головой, уши было видно издали, волна красных волос только оттеняла длинные треугольники. Сейчас оба уха прятались под перевитым лентой валиком, взгляд их цеплял не так сильно, лебяжьи перья, украшавшие валик, притягивали его больше.

Огромные глаза, крестик с красной каплей посередине… Сейчас Немайн скорее напоминала сошедшую с фрески великомученицу, чем славную соседку из-под холма.

Хорошо хоть для северян их альвы – те, кто всегда за углом. Ну, вот эта вышла, встретилась. Редкость, но не лицезрение того, кого нет. Немайн улыбнулась, уже осознанно пошевелила ушами и продолжила:

– Так хитрить ради меньше чем двух процентов прибыли из двенадцати – себя не уважать. Кроме того, церковь-то обмануть можно, Бога – нет. Проще, если так уж хочется обойти процент, заключить здесь же контракт на поставку из Толосы в будущем году чего-нибудь ликвидного по очень сходной цене. А если очень не хочется брать временные деньги – что ж, можно предложить принять их по весу серебра.

Купец всё ещё таращил глаза на уши, но спорить ему это не мешало.

– В ваших денариях серебра поменьше, чем в тех ярмарочных.

– Две унции на сорок штук, – сообщил аргентарий. – Совсем не так плохо.

– Ну да, денарий стоит медяк.

– Зато на них можно купить шерсть. Или уголь. Или слиток железа. Или солдатский плащ с капюшоном. Или платье. И они не теряют цену между ярмарками.

Купец пожал плечами.

– В Толосе между ярмарками всё равно ничего, в общем-то, и нет.

– А у нас есть!

С Ангарат никто спорить и не стал.

Во-первых, девчонка, мелкая, делу только учится.

Во-вторых, правду сказала.

* * *

Купец закончил обналичивать переводное письмо и замер в дверях, крутя в пальцах кошель с только что полученными денариями. Казалось, он вот-вот спросит, вправду ли тут альвы по улицам ходят, но передумал – видимо, решил, что лучше не знать.

Немайн начала было объяснять, зачем ей нужна Ангарат, когда досточтимый Данхэм вздохнул, поправил пояс. Бросил взгляд на левую руку, на которой, кроме личной печати на указательном пальце – золото и резной сердолик, был и куда более скромный перстень городского аргентария, что еле влез на мизинец. Ребро его ладони ловко поддело горку табличек. Отточенным движением аргентарий переложил текущие записи на соседний стол, даже не взглянув – видно, делал это тысячу раз. Так же привычно передвинул массивный письменный прибор. Поймал задумчивый взгляд сиды. У неё, в феодосиевом кабинете, точно такой же стол с ящиком под столешницей. Чтобы залезть внутрь, нужно поднять столешницу – при этом всё, что на ней, полетит на пол.

– Житейская хитрость, – сказал Данхэм, улыбаясь в седую бородку. – Когда ты городской присяжный аргентарий, нет никаких причин не завести два стола. Главное, чтобы в конце работы всё, что скопится на обоих, можно было сгрести на один.

Немайн кивнула. Ей бы второй стол в комнату! А лучше – сделать выдвижной ящик. Все бюрократы, механики, книжники от Атлантического океана до Тихого будут благодарны. Это – на хлеб не намажешь, а вот хоть и временная, но поддержка коллегии столяров…

Думала, она, видимо, вслух. Аргентарий кивнул.

– Да, это пригодится. Более удобный стол – это, может, и немного, но это подарок. Хорошо, что ты пришла: в церемонии должен участвовать весь город, а не несколько коллегий. Если мы, оружейники, будем ритуал организовывать, наш престиж вырастет больше, чем если мы проведём его за закрытыми дверями. Лорн это понимает, но знает, что или упустит руководство, или с половиной коллегий перессорится. А попросить старика-отца о помощи не захотел. Гордый.

Вздохнул и повторил:

– Хорошо хоть ты догадалась, пришла. Теперь всё сделаем по уму.

– Я Ангарат хотела отпросить.

– Правильно, пусть помогает. Я что, не вижу, что ты собираешь себе свиту? Только хотелось бы знать: ваша компания здесь останется, или мне надо готовить ещё кого-то себе на замену, на городские-то финансы? И если да… Давиду тоже надо как-то сказать.

Сида прислонилась к стене. Что та тонкая, временная, из пилёной доски – спиной почувствовала. Только вот эта временная стена стоит тут вторую сотню лет.

– А я не знаю, – сказала Немайн. – Какое-то время буду точно, центурионское кольцо я приняла не просто так. Чтобы сказать больше – нужно осмотреться, обжиться, посмотреть, как дело пойдёт да что судьба подкинет.

Оглянулась на Ангарат – та аж губу прикусила и в край стола вцепилась, чтоб не вопить и не прыгать. Немайн чуть наклонила голову и медленно-медленно прищурилась. Карие глаза подруги так же медленно прищурились в ответ.

– За что я отвечаю? – деловито спросила Ангарат. Ровно так, словно не она мгновения назад была готова то ли задохнуться на месте, то ли подпрыгнуть до потолка. А теперь вот даже дышит почти ровно, только раскраснелась слегка, да торчащий из-под платья носок кальцеи нетерпеливо полирует и без того гладкий пол.

Слова о свите, о том, что её могут забрать из родного города невесть куда, словно прошли мимо. Да так ли они важны? Даже если длинноухая подруга позовёт в полые холмы, это хорошо – там же должно быть очень интересно! А теперь интересно отвлечься от головоломных торговых задачек, для решения которых недостаточно хорошо знать арифметику и выучить торговые кодексы…

– Как за что? – удивился Данхэм ап Моркан. – За семейное дело! Твой отец слишком погрузится в дела технические, а коллегии нужно будет выступить всем и заодно. Ну, я всё-таки ещё числюсь главой оружейников, этим и займусь. Менять же деньги смогут и палатки на форуме. Тебе, внучка и ученица, предстоит настоящая работа: регистрация акта о совершении государственной церемонии передачи имущества.

Он неторопливо стянул с левого мизинца перстень городского аргентария.

– Вот, – сказал. – Тебе если не на средний, так на большой палец влезет.

Носок кальцеи Ангарат наконец замер. До неё дошло. Это не просто задание, не очередная тренировка, пусть и полезная. Дед всерьёз оставляет её вместо себя. На важную церемонию. Да, потому, что есть дела значимей, но всё равно – считает, что она справится!

Немайн снова медленно ей подмигнула.

– Проверь, высох ли наш литой папирус. Хороший ли, плохой – он первый, и этим, как материал для записи, ценней, чем лучший пергамент. Заодно узнаешь, каков он в работе.

Досточтимый Данхэм покачал головой.

– Это позже, великолепная. Сейчас ученица пусть работает на чём ей удобней, хоть на дощечках – потом каллиграф перепишет на то, на что надо, заодно снимет должное число копий. Что необходимо обеспечить: подробное описание меча, включая защиту рукояти. Возьмёшь в казне под роспись эталоны мер. Вот, нужно будет прилюдно измерить длину и ширину частей, взвесить. Описать испытания и их результат. Описать саму церемонию передачи: нужно, чтобы меч мог быть опознан даже через сотни лет, а если нужно – возрождён в новом оружии. Это будет государственное имущество, а не просто оружие. Не вещь, сделанная на заказ, купленная или подаренная, а инструмент власти…

Немайн осталось уточнить детали и бежать дальше. Без помощницы, а что делать? Она и так получила в базилике куда больше, чем надеялась.

До церемонии ещё нужно было успеть заглянуть к Защитнику – или его некоролеве. Клотен и Екатерина должны знать всё из первых уст, и сами выбрать себе место в событии. А ещё нужно поговорить с вигилами – им все народные движения регулировать и охранять. Клотен до них, конечно, задачу доведёт, но лучше уважить городскую стражу личным разговором.

Оставалось жалеть, что сегодня на ней не детское «платье для проказ». В нём бегать удобней.

Глава 21
ЕПИСКОПЫ

И, забыв свой строгий стиль латинский,

Перепутав грозные слова,

Из-за Вас епископ лотарингский

Уронил в причастье кружева.

Александр Вертинский

Моридун. Храм. Дворец наместника.

В тот день отец Луций окончательно убедился, что главный городской храм Моридуна слишком маленький. Даже с учётом того, что прежний крытый путь для кругового хода закрыли лёгкими стенами и превратили в необходимые для службы помещения, места для трёх поместных церквей в нём явно не хватало. Не спасали декоративные мраморные колонны и светлая облицовка, на которую распустили некогда полные нечестивых изображений фризы того языческого храма, на месте которого теперь дымят печи оружейного района – словно люди решили сделать маленький рукотворный Везувий. Не весь мрамор пошёл на богоугодные дела – на постаменте статуи Вулкана возвышается молот-исполин, самый огромный в мастерских: на то, чтобы взвести его для удара, водяное колесо тратит почти два часа. Когда механизм пускают в дело, полгорода подпрыгивает, а в вода и вино в служебных чашах дрожит и пускает всполошённые круги. Последний раз это было утром, в начале второй стражи – когда все, кто не из ленивцев, давно проснулись.

Похоже, оружейники были рады разбудить молот Вулкана: среди своих чертежей и расчётов они, кажется, даже не понимали, что, по сути, восстановили поклонение демону-кузнецу. Толстый железный лист, нарубленный формочками, словно тесто перед выпечкой – жертва получше, чем горящий бараний жир. Ради кого они запустили чудовище, и гадать не стоит. Ушастая сида вчера сама оценила сооружение, как «хтоническое», то есть относящееся к подземным богам.

Впрочем, это беда небольшая. Железо можно очистить, освятить. А мраморную глыбищу, равную которой сюда не привозили лет двести, можно… выменять. Ушастая – прости Господи, Флавия Немайн, великолепная и великодушная – говорила об этом непринуждённо, будто обсуждала перестановку мебели, при которой самое трудное – уговорить на перестановку «хозяина» молота, начальника мастерских, трибуна Лорна ап Данхэма. А сам молот? Она утверждает, что если его переставить на специально выделанное основание из хорошего местного камня да освятить, работать он станет только лучше. Так и должно быть, Бог посильней демонов, и с молитвой любое дело должно спориться, только без хорошего механика Господь почему-то не попускает работу сложных устройств.

Зато та же речка отлично приводит пилы по камню, и один такой станок благополучно пылится в подсобке храма. С его помощью можно распустить постамент Вулкана на тонкие пластинки. Это не только поможет покончить с остатками язычества, но и обеспечит много прекрасной плитки. Мрамор, некогда служивший идолам, теперь украсит Дом Божий.

Отец Луций знал, что человек слаб, и он сам наверняка ворчал бы, занимаясь подобными хлопотами. Увы, теперь он совсем не уверен, что это останется его делом. Теперь же, несмотря на силу римского первосвященника за спиной, здесь и сейчас Луций был всего-навсего приором-иеромонахом в присутствии двух епископов. Оба, по крайней мере, пока не доказано обратное, добрые христиане, православные кафолики, но до чего же они не похожи ни на клир родной Италии, ни на вездесущих греков, ни на прелатов с востока! Совсем другие… и сами несхожи. Пожалуй, это и даёт Луцию шансы побороться с ними за Дивед. Если ирландцы и бритты будут заняты взаимной сварой, у скромного служителя Святого престола появляются хорошие шансы разрешить дело в свою пользу. И пользу римской церкви, конечно.

Луций чуть щурится – солнце уже яркое, но ещё достаточно низкое, чтобы заглядывать в окна. Приветствия произнесены, забота о гостях выказана, можно говорить о делах. Приор ещё раз оценивающе пробегается взглядом по собеседникам.

Теодор из Мунстера – недавно был вообще почти отсюда, из Росса. Ещё нестарый воин, на левой руке змеится уродливый шрам – кто-то достал его сквозь щит. Мантия фиолетового цвета – мешали синий с пурпуром! – из местной драгоценной шерсти, но изрядно ношена. Известно, что он бывший варварский король, которому ирландский принцип «аббат старше епископа» оказался не указ. Окормлял монастырь здесь, в Диведе, но с братией жил недружно, зато горожанам Моридуна пришёлся по сердцу. Здесь его знают и, похоже, любят. Когда ссора с местным правителем стала, по мнению аббата, невыносимой, монахи ушли, а этот, вот, вернулся. Сопроводил насельников на новое место, после чего сообщил, что не может бросить без свою прежнюю паству, и был таков. По ирландским торфяникам шёл одвуконь, по морю на кожаном поплавке-куррахе, по диведским холмам на почтовой двуколке. Ещё и шутит:

– Хорошо, что я невысокий и худой, не тяжелей стандартного почтового тюка.

Может быть серьёзным противником. Особенно неприятно, что Теодор, будучи в городе, читает проповеди на латыни, но тут же разъясняет трудные места на ирландском. Луций так пока не может. С другой стороны, гаэльский епископ может стать союзником: вполне возможно, что под омофором Папы ему окажется удобней. Луций и сам не против стать епископом Диведа, но если не будет другого выхода – можно и поделить епархию.

Совсем по-другому смотрится епископ Города Легиона.

Роста он тоже невысокого, но плотный, улыбчивый, подвижный. Ему не стоится на месте – то начинает ходить из стороны в сторону, то просто переваливает свой вес с ноги на ногу. Облачение настолько скромное, насколько вообще сан допускает, коротковатый плащ-пенула из некрашеной шерсти, только широкая фиолетовая полоса по нижнему краю напоминает о епископском достоинстве.

Гордыни в нём, впрочем, довольно на пару патриархов – именем он себе выбрал «Урбан». Отец Луций вздохнул. Когда-то все признавали, что Urbs, Город с большой буквы, в мире может быть только один. Потом император Константин рассорился с римлянами и построил себе другой Город. Второй, Новый, но Рим же! Ныне же Город, с которого всё началось, стоит с разрушенными стенами и разбитыми акведуками, жители жалко жмутся к Латеранскому дворцу, а город используется как каменоломни. Не только римлянами. Надо строить Святую Софию – римляне присылают порфировые колонны от очередного языческого храма. После аварских камнемётов в Константинополе не хватает черепицы? Римляне обдерут нежилые дома и пришлют.

Библиотеки, правда, стоят – те сокровища, которые не отобрали варвары, а потом и восточные римляне. Они понемногу уходят – редко от пожара или кражи, куда чаще от сырости и небрежения. Сейчас же старые рукописи, не глядя на содержание, стали выскабливать ради текущих записей канцелярии.

А вокруг Святого престола ходят, приглядываясь к горлу истинной веры, ереси.

Или – вот такие, в коротких плащах, добродушные епископы, что прокручивают чётки без молитвы, пальцы разминают, словно перед дракой. Урбану есть за что биться – правила италийской церкви его не устроят. Дело вовсе не в дате празднования Пасхи, которую в Риме рассчитывают более сложным способом. Урбан не пострижен в монашество, женат, и твёрдо рассчитывает не только на то, что его кафедра останется за старшим сыном, но и на канонизацию – то есть настолько пелагианин, что не осознаёт этого.

Одно хорошо, оба настолько заняты вопросом об ушастой сиде – возможной крещёной богине, что походя признали право отца Луция на пребывание в Моридуне. Мельком отметили, что нынешний папа опять лезет в чужой диоцез, как папа Григорий полвека назад, но это мелкий вопрос, который можно обсудить и потом.

– Крещёная Немайн, это неплохо, но больше для местных ирландцев. – рассуждает Урбан. Подошвы его сандалий громко хлопают по плиточному полу – опять не сдержался и начал бегать от стены к стене. – Вот вопрос: насколько мы можем её считать её нашей Неметоной или Немезидой? Храмы язычники им строили «на троих»…

Отец Луций улыбнулся и промолчал. Он убедился, что Флавия Немайн – человек, хотя бы в определении Блаженного Августина, но почему не дать другим намотать несколько кругов по ложному следу? Он вступит в состязание позже, свежим против усталых.

– Сначала нужно убедиться, что она вообще сида, – заметил ирландец. – Подробно рассмотреть, да и поговорить хоть немного. Знавал я, знаете ли, людей, которые на сидов весьма и весьма смахивали. Да у нас, считай, каждая знахарка хоть каплю их крови, да имеет.

Луций пожал плечами.

– Знаю такую. Поступила к сиде в ученицы и пока довольна. Дочерей, правда, пристроила учиться на механиков.

Урбан бегать не прекратил, но чуть замедлился. Выдал серию щелчков чётками – точно дятел простучал.

– Механиков? Интересно, да… но неважно! Вы не понимаете! У нас до сих пор по горам и холмам язычники службы служат, и сделать ничего нельзя. Потому что Неметона собой освящает текучую воду и яблони. Нашёл в лесу дичку, медное колечко на сучок надел – капище готово. Хочешь, молись, хочешь, жертву режь или в землю закапывай. Причём молиться можно любым демонам, Неметона у них обязательный посредник. Приезжаешь, бывало в холмовое сельцо, а там у священника при церкви яблони растут. Вкусные, говорит. Угощает радушно. Не поймёшь, то ли неверный в общину пробрался, то ли, действительно, яблоки любит.

Луций отметил: его ушастая знакомая яблочный отвар пьёт с удовольствием. Аж щурит глаза и задирает вверх уши.

Урбан нервно хохотнул и вытер полой короткой пенулы лоб.

– Понимаете? Римский сенатор, если ударится в язычество, пойдёт к вам же в библиотеку, «храм муз» же. Так сколько их осталось…

– Библиотек? – Луций нарочито округлил глаза.

– Язычников. Сам говорил, библиотеки опустели. А в холмах народа полно, как до чумы. – Урбан содрогнулся. Прибавил. – Как бы Господь новую не наслал, за грехи наши. Только если это действительно Неметона крестилась… Всё, шабаш. В смысле, шабаш закончился. Нет смысла колечко яблоне надевать или петуха в ручье топить: не получится капища. В церковь иди. В церковь!

Он подхватил со столика кружку модной африканской керамики. Хлебнул, скривился. Вода была разведена не вином, а малость приправлена яблочным уксусом. Ничего, друг, терпи – разговор серьёзный, не время для хмельного.

– Если в церкви драть за требы, сколько братия моего бывшего монастыря, – заметил ирландец, – речке начнут молиться, огню в очаге, венчаться будут вокруг того же деревца. А если ещё десятину брать, как, отец Луций, ваши делают, боюсь, ещё и церкви пожгут.

Плеснул себе подкислённой яблочным уксусом воды. Отхлебнув, улыбнулся.

– Яблочный, – сказал. – Сладкий.

Рассмотрел кувшин африканской работы.

– А ведь местные делают не хуже, – заметил. – В городке при монастыре изрядно наловчились подделывать римскую старину. Не ту, что перед падением, а времён первых цезарей. Одна беда, все или землю пашут, или в легионе служат, или железо куют. Некому горшки делать, приходится из Африки завозить… А ты говоришь, Урбан, людей много.

Епископ Города Легиона только рукой на него махнул.

– Нам надо с этой… сидой, вот! Повидаться. Хорошо бы и поговорить. Обращение Бригиты позволило крестить Ирландию быстро и почти бескровно. Немайн, даже если она не Неметона, наверняка открывает возможности не хуже. Нужно не отпугнуть. Привязать выгодой и лаской. Да хоть епископское место дать, как Бригите. Вон, Моридун у нас свободен… А уж как ей будет хорошо! Народ знакомый, и доход пойдёт, и мудрость её выслушают, даже на соборах. Куда лучше, чем доедать в холмах последний ячмень.

Луций и ирландец, имя которого приор, наконец, вспомнил – звали его, как нынешнего папу, Теодором, переглянулись. Преосвященный Теодор положил руку на место, где в бытность воином носил меч. Луций просто, разминая пальцы, несколько раз сжал и разжал кулак.

Игра втроём тем и интересна, что двое могут составить коалицию против третьего, не так ли?

Отец Луций отхлебнул воды с уксусом. Вспомнил оставшийся в Италии приорат, погребок со сладким местным винцом, которое он тогда вовсе не ценил… Для него уксус горчил, точно полынь с местных предгорий.

* * *

Клотена Гулидиена Немайн застала в кабинете. Как шагнула через порог – замерла. И у него два стола! Защитнику нет никакой надобности перегружать всё, что накопится за время работы на столешнице, на кровать, чтобы поднять крышку и сложить письменные принадлежности, документы и книги в единственный глубокий ящик. Римляне не глупые из-за того что не изобрели выдвижных ящиков. Римляне богатые, и дома у них большие. И у правителя, конечно, есть секретарь или доверенный слуга, который разложит всё по местам, сколько бы раз не пришлось передвигать каждый свиток.

Глупая как раз она, со всей её памятью из двадцать первого века! Стол ей поставили в спальню – сколько бы та ни была когда-то императорским кабинетом! То есть для того, чтобы было куда пристроить кувшин с питьём, зеркальце и книгу для развлекательного чтения на ночь. Сейчас, верно, все удивлены: как это сида всё ещё не потребовала удобный рабочий кабинет. Наверняка сочли, что Немайн только из-под холма вылезла, где писала на неровно обтёсанных валунах да собственных коленках – ей, бедненькой, и одиночный стол кажется удобством.

Так в двадцать первом веке смотрели бы на человека, пишущего диссертацию на смартфоне.

Правда, второй стол был занят. За ним обнаружилась невеста Защитника. Клотен весело улыбнулся, поприветствовал гостью… и, не мешкая, перевернул продуманную Немайн церемонию с головы на ноги.

– Если люди не поймут сути, ритуал превратится всего лишь в шутку, – сказал он. – Они должны увидеть то, о чём ты говорила мастерам и мне: как маленькие кусочки металла, приделанные к рукояти, превращают меч в орудие защиты. Ритуал обретения клинка этого не требовал, все знают, что несёт отточенная сталь. Сейчас – не так.

– Тебе придётся показать, – прибавила Екатерина. – Не только нам с Клотеном. Всем. Кстати, раз уж в мастерских освоили штамповку самой сложной детали – мы сможем делать такие мечи для тех, кому щит несподручен. Моряки, курьеры, стрелки. Твои друзья вигилы.

Немайн вздохнула. Фехтование было из тех навыков, которые ей стоило ещё натренировать и свести воедино. Память Жрицы об историческом фехтовании – сугубо рассудочную, память Августины о тренировках, сохранившуюся в нервах и мышцах – и ещё там, откуда приходят сны. Наконец, навык лунной эльфийки. Той самой части Немайн, которой, якобы, за триста лет, и которая ухитрилась выжить в стольких сражениях и походах, что хватит на пяток насыщенных человеческих жизней. Той, что с годами не вышла на покой, ждать зова на запад, а научилась подменять угасающую ловкость мудростью, которая с годами лишь растёт.

С другой стороны, от неё просили не боя, а демонстрации.

– Вы правы. Показать я могу, – сказала сида. – Но люди должны ещё и увидеть. Понять. Разглядеть в тонких кусочках металла крепость с рвами и башнями, с хитрыми поворотами стен и грозными бойницами. Сможем ли мы сделать это?

Клотен посмотрел на свою невесту. Вот прямо сейчас он не был уверен. Если где-то внутри него и сидел мальчишка, жаждущий увидеть, как фэйри превращает меч в щит, уподобление меча крепости разорвало неверное восприятие.

Никто ничего превращать не будет.

Пара сталежелезных пластин, стальные прутья, собранные в кольца или гордо распрямлённые и подкрученные, как усы кавалериста, да сам клинок – это и есть крепость. Всё то, что должно быть сделано до осады, выполнено в земле, дереве и камне. Фехтовальщик – это гарнизон, который приспосабливает укрепления к себе и к реальному противнику.

Это Немайн принимала как аксиому, как основание.

Это следовало хоть как-то объяснить Клотену и Екатерине.

Она попыталась, и вышло неожиданно жалко и неуклюже по сравнению с пониманием, жившим внутри. Слова путались, как будто язык стал чужим, дар языков ничем не смог помочь. Защитник Диведа и стефанофора Глантауи снисходительно выслушали её сбивчивую речь, не перебив ни разу. Не задав вопроса. Не поняв толком.

– Я пока не уверен… – раздумчиво сказал Клотен. – Если бы было довольно времени…

Обычные его слова, когда Защитник услышал то, чего не ожидал и не знает, что ответить. Зато глаза Екатерины блеснули азартом.

– Сможем! – сказала она. – Немайн сама понимает. Уже хорошо. И нам не нужно, чтобы у толпы возникло глубокое понимание. Просто, чтобы они осознали – меч может быть не только инструментом кары или возмездия, но и защиты!

Сцепила руки в замок и уже менее бодро добавила:

– Только сначала я должна понять сама.

Немайн кивнула.

– Гораздо проще объяснить искусство защиты разумному, образованному человеку, чем глазеющей толпе. Скажи, светлейшая Екатерина, насколько хорошо ты знаешь геометрию?