Текст книги "Моридун (СИ)"

Автор книги: Александр Прибылов

Соавторы: Владислав Кузнецов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 28 страниц)

Глава 14
ОЗИМАНДИЯ

Я встретил путника; он шёл из стран далёких

И мне сказал: вдали, где вечность сторожит

Пустыни тишину, среди песков глубоких

Обломок статуи распавшейся лежит.

«Озимандия», Перси Шелли

Моридун.

Немайн не спала.

Дочери начальника дорог немало этому удивились, Анна – нет. Разумеется, знала наперёд. Крещёная, но ведь богиня же. В ответ на тихий стук в дверь откликнулась тоненьким, совсем не грозным, но вовсе не детским голоском.

В большой продолговатой комнате, в свете единственной свечки и на фоне тяжеловесной резной мебели феодосиевского стиля Немайн казалась особенно маленькой. Воздух оказался наполнен сладковатым запахом горящего воска. Сида явно жгла свечи не первый час.

Гвен беззвучно, одними губами сказала сестре: «Сида-транжира». Та в ответ лишь чуть расширила глаза.

Стол, специально сделанный для того, чтобы, сидя за ним было удобно дотянуться до любого места столешницы, не вставая с массивного кресла и не роняя этим достоинства, был ей явно маловат. Вместо прялки или вышивки на столе лежали два кодекса изумительной работы и несколько листов пергамента. Букв, даже заглавных, Анна в полутьме не разобрала, но огромным глазам сиды недостаток света, верно, не мешал.

– Доброй ночи, девочки, – сказала крещёная богиня и дёрнула длинным треугольным ухом. – Тоже не спится?

– У меня дежурство, – буркнула Эйлет. – Отец приучает меня к тяготам службы и ответственности. Гвен меня поддерживает как сестра. А это Анна филиа Иоаннис, лучшая белая волшебница страны, дочь механика, и она хочет стать твоей ученицей.

Богиня кивнула гостьям на складные кресла. Склонила голову к левому плечу, посмотрела с незлой насмешкой, словно шутила над собой.

– Моей ученицей… Не буду даже спрашивать, чему собирается у меня учиться Анна Иоанновна. Что ж, я просто не могу отказать себе в удовольствии принять её. Самое малое, будешь мне напоминать о родных местах.

Странно искорёженное отчество – какой-то неизвестный Анне язык – сида выговорила со значением, словно всем известную шутку. Верно, слишком долго жила на востоке империи. Что до слов о родных местах, тут и гадать нечего: клан Анны некогда был изгнан из Коннахта, отчего и подался на римскую службу. Да и ирландский она знала хорошо, в отличие от большинства городских «десси», которые на деле давно римляне. Это ничем не плохо, сида и сама такая – только ей, верно, хотелось иной раз поболтать на языке Зелёного Острова.

Новость о приёмных часах Немайн приняла спокойно, только уточнила, что устраивать такое она согласна не чаще раза в неделю. Кому нужно быстрей – пусть пишет записку, если она сочтёт нужным откликнуться – примет или напишет ответ. Нужно только установить место для сбора и ящик с прорезью.

Эйлет решительно кивнула, только уточнила:

– Может, лучше вкопать столб, как у Защитника? Пусть приколачивают. Зато избавимся от ругательных писем и чёрной магии. Опять же, пергамент дорог, а кругом полно ирландцев. Да даже римлянин будет карябать дощечку пёрышком. За такие-то деньги!

– Но если кто захочет поведать тайное? – спросила Анна. На деле её больше волновало, что восстанавливать практику молитвенных посланий богине прямо на глазах у римской миссии неблагоразуино. Ведь осудят! Столб, конечно, не статуя… а её самый грубый заменитель. Вполне рабочий, если из правильного дерева и намоленный. Уж всяко лучше грубого варварского идола!

– А в прорезь не пролезет дощечка.

Сида задумалась лишь на мгновение.

– Тогда нужно просто место для сбора прошений. Кому нужна тайна, запечатает послание. Ещё нужен караул, вигилы или дорожники – чтобы кто попало в посланиях не рылся. Людей отвлекать не следует, просто поставить стол для сбора прошений там, где уже есть постоянный пост. Вот возле входа на ипподром, например. Я там ещё старую яблоню видела. Подойдёт?

– Да, – сказала Эйлет. – Приметное место важно. Император Лев собирал прошения именно так, только возле собственной статуи.

– И его наверняка укоряли за языческий обычай, – заметила Анна. – Статуя, идол, вместилище демонов. Люди суеверны, даже римляне. Право, яблоня лучше.

Живое дерево, плодоносящее, дерево Немайн. Ещё и текущая вода недалеко. Это, конечно, не храм и не священная роща, но для того, чтобы принять просьбы местного люда, отлично подойдёт. Даже лучше, чем срубленный, то есть мёртвый, столб.

* * *

Дальше началось то, что Анна признала бы за обычную жреческую службу… если бы это не была работа с Немайн.

Одеть богиню? Нетрудно, главное, не умереть трижды: от удивления при виде волшебного плаща, что меняет цвет в зависимости от того, в какую сторону провести по нему рукой, от жадности, пытаясь представить, сколько стоит её тонкая шёлковая рубашка и от смеха при виде вырвиглазных разноцветных носков крещёного божества.

Покормить богиню? Она откровенно воротила нос от священного белого хлеба высшего качества, зато с видимым удовольствием сточила ломоть смешанного, какой благородные люди используют разве для промакивания соусов. Хорошо, заменить вино отваром из сушёных яблок Анна догадалась сама, за что заработала вполне благодарный взгляд.

Зато с чем жрецы обычно не сталкиваются, так это с невозможностью заставить божество принять величественную позу и застыть в достойной неподвижности. Как и с тем, что выбирая меж двух колец-печаток она решительно предпочтёт более простое. Это решение Немайн, по крайней мере, объяснила.

– Так мы договорились с Клотеном.

Ну, что они с правителем цивитата Дивед по имени и запанибрата, уже никак не удивляло. Почему нет-то?

Перстень был большой, очевидно под мужскую руку, но на большом пальце сиды всё-таки держался. Анна, конечно, прочитала надпись на печати, после чего заподозрила, что скоро разучится удивляться. Кольцо указывало, что его носительница исполняет должность центуриона баллистариев младшей вексилляции Второго Августова легиона.

– Вот так, – сказала Немайн, заметив интерес жрицы и ученицы к печатке. – Придут просители к носительнице алого рубина, а тут всего лишь центурион. Хорошая шутка?

Анна прежде никогда не рассматривала Немайн как божество-трикстера. Хотя, если вдуматься… То, что она творит в старинных легендах – это точно не чёрный юмор?

Потом заглянула Эйлет с фонарём в руках. Поманила за собой. Немайн охотно последовала за ней вглубь полутёмного коридора.

– Кто так строит? – ворчала Анна, топая по ненужной, длинной, каменной, а значит, дорогой кишке внутри здания. – И никаких дверей вбок.

– Древние строили, – пожала плечами Гвен и только более зябко закуталась в шерстяную накидку. Сквозняки тут и впрямь гуляли те ещё. Сида помянула непонятную аэродинамическую трубу: то ли проклятие, то ли заклинание. Хотя… Анна вдруг встала на месте. Почему непонятную? Моряки и друиды всегда немного знают греческий, механики тем более – вот и ей перепало. Аэр – воздух, динамос – движение. Труба же, «авлос», не только флейта или кусок водопровода, но и дворцовое помещение. Поневоле задумаешься, сколько сида жила в Греции, если у неё такое само собой выскакивает!

Немайн остановилась тоже, огляделась. Ткнула пальцем в тени возле полога. Сказала удивлённо:

– Там был парный пост.

Эйлет метнулась к указанному месту, посветила. Точно, мозаика истёрта сапогами, и чинили её в неважном уголке задёшево, не смальтой, просто цветными камешками.

Сида дёрнула ухом, повернулась к темноте впереди.

– Там ещё один, и дверь в небольшую караульную, не проходную.

Прошагала мимо потускневших имперских орлов, упрямо вздымающих крыла на расписанных стенах. Погладила одну из птиц – от времени и пыли скорее серых, чем чёрных, ладонью.

– Двуглавый. Свой.

Старшая дочь начальника дорог историю знала неплохо. Напомнила:

– Феодосий был последним правителем обеих половин империи… в полном их составе. Когда потом варвары прислали императорские регалии Запада в Константинополь, от западной половины мало что оставалось. Даже Юстиниан с Феодорой отвоевали не всё. Нас, например, от варваров не освободили.

Богиня подняла бровь.

– А сами? Артур, хотя бы, пробовал.

– Так Артур Гвентский и был признанный Восточной империей dux bellorum per Britannia, – напомнила Эйлет. – Так что Юстиниан и есть «сами». Мы ведь всё-таки одна держава, просто единственному человеку слишком трудно править всей имперской громадой.

Анна подметила, что высокий титул «короля» для Немайн как бы не сюрприз. То есть устройство дворца она понимает, а не слишком давнюю историю… Ну да, жила далеко-далёко, механике училась, кольцо с рубином выслуживала. Сейчас вон шагает впереди, не темно ей, с такими-то глазищами. Показывает тем, кто в мансио с рождения живёт, как тут было встарь и что. При том, кажется, сама этому немало удивляется. Зато коридор, выходит, такой пустой и длинный не случайно. Это переход от публичной части комнат императора к кабинету и опочивальне.

– Сплю я, кстати, в бывшем кабинете, – хихикнула между тем Немайн, словно угадав мысли ученицы. – Вот только сейчас поняла. Интересно, смешной стол с перекладиной понизу, на которую так удобно ставить ноги и с ящиком для бумаг, в который можно залезть, только подняв тяжеленную столешницу из порфира, тех времён?

– Только сама столешница, – откликнулась Эйлет. – Когда город брали вотадины Кунеды, они спёрли всё, что показалось ценным. Ну и что вообще смогли утащить. Так что деревянная часть стола императора Феодосия украшает собой какой-то из королевских замков на севере, в Кередигионе или Гвенте, если не сгнила или её не порубили на дрова. Ну а то, что они не взяли порфировый камень, ни ванну, ни столешницу… Дикари. Зато у нас хоть что-то осталось.

Откинула вышитый полог, тот выбросил облачко пыли, заплясавшей в свете фонаря. Чихнула.

– Обычно мы этим залом не пользуемся, но сегодня я приняла решение сделать так. Людей, по всем приметам, соберётся толпа. Это потом мы наладим сбор прошений, предварительную запись, но сейчас всё выходит совсем по старине, как при Республике или при Юлиях: кто пришёл, тех рассортировали и приняли. А тут… Апчхи! Тут отдельный вход. Мы можем проводить любые приёмы и церемонии, и вообще не мешать ни почте, ни… моей семье.

Виновато глянула на сиду, но та лишь задумчиво кивнула, оглядываясь в полуосвещённом зале. Было вокруг, прежде всего, затхленько и очень пыльно.

Сида принялась было бодро мерить зал шагами – замерла, точно во что-то врезалась.

– Здесь мозаики чинили хорошо. Можно даже сказать, восстановили. Правда, новая смальта чуть-чуть выделяется по цвету. Потому что моложе?

– Нет, великолепная. Потому что франкская. Варить её мы тут и не умели никогда, привозили со стороны, а они наловчились делать смальту не хуже старинной, но заново, по-другому. Цвета тоже получаются чуточку другие.

Обстановка в зале, конечно, с давних времён поменялась – если мозаичные полы остались почти прежними, и разве что самый придирчивый взгляд мог различить в подновлённых картинах чуть выделяющиеся по цвету кусочки смальты, то драпировки и ковры, масляные светильники и канделябры пришлось после большого разграбления делать новые: даже образцов не сохранилось. Так что зал предки-победители обставили по собственному соображению, а тогда в моде была ранняя империя Августа. Время побед, а никак не эпоха пусть и пышного, но заката.

С бронзовым литьём и золочением в Диведе никогда не было проблем, а ковры и ткани самоуправляющаяся провинция в изобилии вывозит в римскую Африку и королевство франков, так что украшения торжественного зала все хоть и местной работы, но вполне достойные.

Краснодеревщики даже воспроизвели императорский трон, который, прикрытый пыльным пурпурным покрывалом, стоит без применения вторую сотню лет.

Стоял.

Немайн сдёрнула покрывало с монументального сидения и принялась с непроницаемым лицом разглядывать ножки в виде резных золочёных львов и христограмму, заключённую в лавровый венок, на спинке. Её рука похлопала по пурпурной подушке на сидении, погладила бахрому. Наконец, с видимым сожалением сида вернула покрывало на место. Вздохнула. Сообщила:

– Не подходит. Я маленькая, буду выглядеть в этом кресле ребёнком, забравшимся в отцовское кресло. Опять же, я всего лишь центурион баллистариев. Если я сюда влезу с ногами, это даже не узурпация, а так… оскорбление величия.

Эйлет хихикнула в кулак. Осеклась, опасливо покосилась на сиду.

– Да, – сказала та, – я обещала Защитнику с этим вот не шалить. Так что будь у меня даже пяток легионов…

Трон больше не трогали. Сёстры, наконец, позвали слуг: мыть, протирать пыль, припрятать покрывала и чехлы. Для сиды принесли раскладной табурет, который Гвен гордо назвала «папиным курульным креслом». Пока Немайн командовала слугами, пытаясь выбрать правильное место для сидения «великолепной и великодушной патронессы», то есть себя самой, Гвен выманила сестру и ученицу сиды за двери зала. Там сразу ухватила Эйлет за перевязь. Заговорила громким шёпотом, хотя явно хотела кричать.

– Немайн что, с ума сошла? Она всерьёз собиралась сесть в императорское кресло? Это же, и правда, узурпация. Да в этом кресле сам Защитник не сидел ни разу! Папино ладно, папа добрый и простит, но кодекс любимого тобой, сестрица, Феодосия у нас в Моридуне никто не отменял, а в нём узурпация карается смертью. И оскорбление величия тоже!

Эйлет отмахнулась.

– Успокойся, – сказала. – Во-первых, Немайн можно больше, чем прочим. Почему? Защитник знает, ему такие вещи понимать по должности положено, я вот знаю, случайно, Анна тоже, потому что волшебница. Нет, больше не скажу, не моя тайна.

Оглянулась на Анну, точно на не вступившее в бой подкрепление. Мол, ты знаешь, кто Немайн. Выручай.

Та пожала плечами:

– Немайн сама сказала: ей не подходит. Кстати, совершенно права. Ну и шутки у неё… вот такие. Собираетесь жить рядом с сидой – привыкайте к холмовому чувству юмора.

– Да одни мысли! И я же видела, что она примеривалась… собиралась…

– Собиралась, да не собралась. Смотреть и воображать не запрещено. Зато глянь: она пристроила раскладной табурет точно спереди трона, чтобы тот стоял у неё за спиной, как защита и поддержка. И смотрится солидно, не заигравшимся ребёнком, а девицей, из-за спины которой выглядывает минувшая слава былой империи.

Эйлет прищурилась. Уточнила.

– Не былой.

– А?

– Не былой. Просто Империи. И не былая слава, а живая мощь. Вся, сколько уж осталось.

Анна взглянула в зал, словно ожидала узреть пару имперских генералов, готовых доложить о том, что их армии готовы отвоевать Британию и завоевать Ирландию. Увидела, однако, всё тот же пыльный, хоть и протёртый влажной тряпицей трон, всё ту же ушастую богиню, что аж извертелась на складном бронзовом табурете с мягкой подушечкой поверху, пытаясь принять хоть сколько-то величественную позу. Вот нашла вариант. Красивый, но нехороший.

– Наставница! – окликнула её Анна. – Так не надо. Так можно только очень ненадолго. Иначе очень скоро спина заболит.

Поймала вопросительный взгляд. Пожала плечами.

– Я не центурион баллистариев и не дама с рубиновым кольцом, но всё-таки глава семьи. Римской семьи. Так что знаю, что такое сидеть в неудобной позе, горделиво задрав подбородок.

* * *

Первое и самое заметное отличие от римской старины обнаружилось с порога – посетителей не заставляли ждать на отсыревших по утренней росе каменных скамьях, сразу запускали внутрь, в короткую анфиладу перед главным залом.

Тех, у кого кольцо было без камней, не золотым и не железным, суровые почтовые служащие остановили в первой же комнате, где стояли деревянные скамьи, а по штукатуренным стенам разбегалась простенькая роспись на охотничьи темы: рога, трофеи… Устроиться где попало или передраться за места не позволили: совали в руки стаканчик с костями, велели метнуть. У кого выпадала лучшая комбинация, сажали вперёд.

Это понравилось не всем.

– Мы сюда не играться пришли!

– Думаете, Немайн сможет за одно утро принять такую толпу?

– Так она же сида!

– Так крещёная. Тут тебе не волшебные холмы. Пусть Бог судит, кому выпадет с ней повидаться.

– Э, а кости не свинцованные?

– Да какая мне разница, кто из вас к сиде-то пройдёт?

Анна, пытающаяся проследить разом за всеми, отметила для себя – в следующий раз кости могут оказаться и шулерскими, склонными выдавать слишком много или слишком мало. Где доступ к сильным мира сего – а куда уж сильней богини-то? – там и взятки. Тут её взгляд зацепился за недоумённо оглядывающуюся матрону с серебряным кольцом. Непокрытая голова, узел чёрных, да словно присыпанных солью, волос, на плечах – наброшенный с достоинством императорской мантии солдатский сагум без таблиона. Легионерская вдова. Что ей делать с мелким людом? Анна величественно подплыла к той, у кого был статус, очень похожий на её собственный, а вот коллегии механиков за спиной и весёлой наглости не хватало. Ласково выспросила имя и дело.

– И что, что колечко серебряное? – проворковала. – У меня вон тоже не золото. Главное, что у мужа твоего было железо. Ты бы мужнино кольцо хоть на шее, на цепочке, носила – тебя бы сразу к достойным людям пропустили… Сдала, чтобы не платить за регистрацию печати уже на себя? Вот незадача…

Про себя заметила, что один хороший повод повидаться с Защитником уже есть – забота о легионерах и их вдовах. Верно, не обеднеет Дивед, если снимет пошлину с наследования вдовами солдатских печаток.

Приобняла за плечи, провела дальше – туда, где лежали ковры да стояли стулья со спинками. Росписи словно бы раздвигали стены, в потемневшей от времени глубине среди нарисованных колонн стояли просители и клиенты времён Феодосия. Жаль, краски потускнели, а между двумя спорщиками в тогах пролегла отороченная белой каймой паутинка трещины. Здесь тоже разговаривали, но спокойней, а в том, что примут, были почти уверены. Тут Анна и оставила вдову, а сама наскочила на воина в паннонской шапке с заложенными за ленту болтами.

– Ты чего тут делаешь? Ты, дружок, опоздал: твоё дело было придти с ночи и работать, а не изображать просителя. Было бы совсем здорово, если бы ты явился не один.

– Э?

– Не «Э», а за мной!

Быстрым шагом провела озирающегося легионера мимо роскоши курульных кресел и подушечек с бахромой, ковров побогаче да стен с императорскими орлами. Завела за расшитый занавес.

– Твоё место тут. Только не как просителя, а как части свиты. За правым плечом сиды уже всадница из комитата Защитника нашего стоит, но для тебя, солдат, всё ещё есть место за левым. Ты его и займёшь – от коллегии механиков, от товарищей по центурии, от всего Второго Августова. Ясно?

– А…

– А дела и просьбы, конечно, разберём. Подробно разберём. Но – после приёма.

* * *

Когда в парадном зале делали возвышение для императорского кресла, явно учитывали рост императора – даже просители у подножия должны были смотреть снизу вверх, но при прямом взгляде созерцать, всё-таки, хотя бы подошвы, а не ступеньки. Того, что приём может вести совсем невысокая женщина, да с низенького складного сиденья – совсем не учли. То, что этот табурет, и есть сделанное по старине, без особой роскоши, сенаторское курульное кресло, в глаза не бросалось. В отличие от невысокого росточка сиды и её нечеловеческих ушей.

Первый же визитёр оказался настолько статным, что заметная дородность не казалась тучностью. Иноземец, римлянин – это Анна поняла сама, просто по парчовому кафтану с разрезными рукавами, ну и имя объявили: Рурикий. Почему пошёл первым, объясняло колечко «достославного мужа». Рядом чуть слышно фыркнула Эйлет: её отец тоже не сенатор, но кто сортирует гостей, а кто сам подлежит сортировке?

– Не задавайся, – шепнула Анна. – У древних императоров это вообще вольноотпущенники делали.

Дочь начальника дорог только разулыбалась.

– Зато у нынешних императриц – опоясанные патрикии. Тебе есть куда расти.

Между тем над ведущими к трону ступенями творилось ожидаемое. Африканец увидел уши «дамы из сенаторского сословия», и цветистое, явно загодя составленное приветствие как-то увяло. Вот как можно ломиться на приём, не разузнав предварительно, к кому идёшь? Да, простое центурионское колечко у сиды на пальце – сюрприз, но нормальные люди понимают, что оно для того и носится вместо более высокого перстня, чтобы люди попроще могли обращаться со служилыми аристократами сообразно должности. Сейчас Флавия Немайн более настроена говорить о службе и о делах центурии, а не о личных делах или делах рода, только и всего. Поменяв кольцо, она не сделала ничего, чего не делает обычный сенаторский отпрыск, только начавший службу.

Конечно, Немайн со всеми её веками никак не «юный отпрыск», но кто это знает-то? Выглядит молоденькой девчушкой, которой приходится служить из-за нехватки мужчин в семье. Вивиан и Эйлет – всадница из свиты Защитника и почтовая чиновница в службе своего отца – служат не только достойной свитой, но и живым объяснением.

Для тех, кто даёт себе труд видеть и читать знаки.

Африканец, между тем, вместо того, чтобы, отвесив пару обязательных славословий хозяйке и дому, перейти к делу, принялся хвалить «досточтимого Рурикия», то есть себя. Целого презида Пентаполиса! Пять городов слушались его, и он, добрый правитель, привёл их к процветанию, и в каждом стоит его статуя с благодарностью на постаменте, а иной раз и не одна: за годы мудрого правления, за починку акведуков и цистерн, за возведение укреплений и даже за отражение варваров, потому что экзархи Африки, не говоря о центральном правительстве, никак его не поддерживали…

Слова текли дальше, но особого смысла в них вслушиваться, казалось, уже не было. Человек только что, полностью и бесповоротно угробил собственную репутацию, и, кажется, даже не понял этого. Просто потому, что не жил в цивитате Дивед, не понимает, что ценит Моридун. Он хвастается тем, чего здесь принято стыдиться.

Тут сердце Анны пропустило удар.

Она поняла, что сида, с её веками жизни среди кельтских племён и смутными годами учёбы в Константинополе, может не сообразить того, что в её свите видят все, не исключая солдата-баллистария, почти простого: с полуторным жалованием.

– Как думаешь, – шепнула на ухо Эйлет, – этот Рурикий и здесь захочет поставить статую себе?

Даже на могиле прошлого Защитника, Ноуи Старого, нынешний не посмел поставить ничего роскошнее просто большого камня с высеченным именем. Всей роскоши, что текст был вырезан глубоко, и если на плоской стороне зияли латинские буквы, то бока камня покрыла ирландская огама. Людям следует напомнить лишь имя, деяния вспомнятся сами – если есть, что помнить. А облик… Статуя была бы допустима, но Ноуи был искренним христианином и всегда говорил, что важна только душа.

Пока, впрочем, беды особой не было.

До тех пор, пока Немайн, в которой всадник из Африки видел, похоже, только рыжую девочку с уродливыми ушами да простой, без камня, золотой печаткой, не прервала словоизлияния внушительного мужчины с ярким сердоликом в перстне, ещё и изящно вырезанным – как по Анне, так даже слишком изящно… Сида была вежлива, и попросту хотела узнать, чего же посетителю всё-таки нужно, кроме как выразить почтение, что, конечно, всегда ценится? О том, что дармовая трата времени сильных мира сего никогда не ценится, она умолчала, но слегка поджатые губы позволяли прочитать и невысказанное. Тем, кто этого хотел.

Рурикий осёкся. Взглянул на Немайн свысока – рост позволял. Снисходительно улыбнулся, и принялся простыми словами, как ребёнку, объяснять то, что считал само собой разумеющимся. То, что даже знатному человеку на чужбине нужны связи, да и на родине тоже, что человек его дарований безусловно необходим провинции, о которой он мог бы позаботиться не хуже, чем о Пентаполисе. О том, что его титул «досточтимого мужа» не дарован за угождение высшему начальству или другие мнимые заслуги, вроде ложной образованности мудрецов столичного университета, а получен посредством рекомендации на достоинство от благодарных сограждан, свидетельством чему и могут служить посвящённые ему статуи, которые он уже вкратце описал. Поэтому, если светлейшая сенаторская дочь сочтёт возможным принять его свидетельства о титуле и заслугах и отрекомендовать его местному правителю, то он, заняв высокую должность, которая, безусловно, будет ему предложена, возьмётся поспособствовать делам благородной девы и даже, возможно, избавить её от обременения воинской службы.

Он не замечал, как сида чуть откинулась назад – насколько возможно в курульном кресле без спинки; как медленно прижимаются к голове «уродливые», по мнению африканца треугольные уши.

– До тебя довели, как ко мне следует обращаться? – спросила Немайн спокойно. Досточтимый муж, однако, уловил в её словах не то, что холодок – мороз, который сковывает реки.

Даже на Анну дохнуло тенью древнего ужаса битв, стылым ветром иного мира, но и это триполитанец ухитрился понять не так!

– То, что ты временами носишь отцовский перстень, не делает тебя «великолепной», – уверенно сказал он. – Варвары на окраинах цивилизованного мира могут этого не понимать, но мы-то знаем, что титулы выше простой «светлейшей» дочерями сколь угодно заслуженных сенаторов не наследуются. Впрочем, ЗДЕСЬ это не столь уж и важно, и я готов звать тебя «высокородной», «сиятельной» и даже «великолепной», если ты поможешь мне утвердить мой выслуженный многими трудами статус «досточтимого».

Тут-то богиня улыбнулась по-настоящему. Холодной властной насмешкой. С клыками.

– Выслуженный и утерянный. – сказала она. – Ты потерял свои города, а мусульмане не ценят человеческих изображений. Твои статуи наверняка лежат на земле, а верней, пошли на усиление тех укреплений, которые ты не смог защитить. Люди, которые дали тебе рекомендацию, стали подданными халифа – с чего мне теперь слушать их голоса? Если бы ты защитил свои города, ты не бежал бы сюда. Если бы ты защищал их доблестно, экзарх Африки или Италии, а то и сам император подтвердили бы твою достоинство и нашли бы тебе службу.

Она встала – и, наконец, оказалась выше африканца.

– Воины, – окликнула почтовых охранников. – Проводите господина бывшего «досточтимого» до выхода.

Рурикий замер, словно статуя, которые он так любил воздвигать в свою честь. Он попытался что-то сказать, но слова застряли в горле, точно его забила вездесущая в старинном зале пыль.

Охранники взяли опозоренного всадника под руки, и он покорно позволил себя увести. Его провожали насмешливые взгляды свиты и невесёлая ухмылка самой сиды. Когда полог, колыхнувшись, скрыл незадачливого посетителя, Немайн плюхнулась обратно в курульное кресло, уже не величественно и не изящно, и пробормотала под нос:

– Возможно, он на деле неплохой администратор. Но я впервые вижу человека, превратившегося даже не в памятник себе – в рухнувший монумент. Живой Озимандия.

Поймала недоумённые взгляды всех, кроме Вивиан. Та кивнула.

– Да, – сказала дева-всадница, – я тоже читала Диодора Сицилийского. Брала у Защитника в библиотеке. Вы знаете, что у Клотена целых двести двадцать три книги?

Осеклась под взглядом той, кто, должно быть, видала библиотеки Константинополя.

Тишина в зале стала густой, как туман над вершинами волшебных сидовских холмов. Анна подумала было, что только что стала свидетельницей не просто унижения неудачливого чиновника, а краха целого мира – мира, где статуи и титулы значили больше, чем дела. Это точно был мир больше, чем одного человека.

– Зато, – тихо сказала Эйлет, – теперь он точно не поставит здесь свою статую.

– И слава Богу, – прошептала Анна. – И слава Богу.

Немайн вздохнула. Откачнулась назад, забыв, что у кресла нет спинки. Выпрямилась, полуприкрыв глаза.

– Запускайте следующего!