Текст книги "Моридун (СИ)"

Автор книги: Александр Прибылов

Соавторы: Владислав Кузнецов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 28 страниц)

Ушастая – нет, не «великолепная», другой у неё титул – помотала головой. Потом опёрлась на бруствер. Заговорила – чуть иным голосом, словно наполовину читала стихи, наполовину пела:

– Легат, я получил приказ – вести когорту в Рим…

Рассказ старого воина, прижившегося в Моридуне – верно, одного из тех, кто и составил костяк города и государства, кто послал лесом и торфяником императора – а после поражения, конечно, узурпатора – Константина, когда тот в очередной раз потребовал от и без того лишённой защиты провинции ещё мужчин и лошадей для войны на континенте…

– Он ведь был неправ, – сказала Немайн.

Сердце Клотена замерло. Неужели вот эта… мелочь, у которой ничего и нет, кроме печати, сейчас потребует от него оголить город и провинцию ради попытки завоевать себе трон?

– «Но Рим не родина, а так» – это он зря, – пояснила ушастая. – Он просто не понял – что теперь Римом стала эта земля. Кровь римского солдата, плуг римского пахаря, храм римского бога – значит, это Рим, и не дело бросать свою землю. Вот в этом он был прав.

Она кривовато ухмыльнулась.

– Там, за водой, меня никогда не признают. Дело даже не в ушах и глазах. Рост – мне иногда удобно и хорошо, а иногда кажется, что я на корточках хожу. Да мало ли что ещё…

Клотен смотрел на ту, что жила, можно сказать, полуторную жизнь? Тело ушло, а душу оставили на Земле, потому что нужна. Видно же – там, в Новом Риме, как ни стараются, дела хуже и хуже. Вот ей и разрешили родиться вновь, и память оставили. В этих краях история возможная. Гвион вновь родился Талиесином, Этайн жила дважды – почему подобное чудо невозможно вновь? Оно, напротив, просто необходимо. Надо же завершить триаду!

То же, что перед Клотеном стоит почти взрослая девчушка, а не хнычет в пелёнках младенец объяснимо ещё проще – время в сидовских холмах течёт не так, как в поднебесном мире.

– Тебя признают здесь, – сказал Клотен. Он точно вышагнул вперёд на вызов добровольцев. В конце концов, когда-то Дивед признавал верховенство Амвросия Аврелиана и Артура. – Но я хочу знать, которую из дочерей великого Ираклия я вижу перед собой.

Немайн положила перед ним кисть с печаткой – на которой, среди обычного сокращения императорского титула было вырезано и сокращение её имени. Осторожно, точно сама сомневалась, сможет ли произнести слова, сказала:

– Я – Августина Ираклия.

Повторила, уверенней и полностью.

– Я – Августина Флавия Ираклия… Немайн.

Обычно римлянки жили без прозвищ. До христианства им и личные имена-то давали не всегда, хватало родового. У свергнутой августы их теперь целых два – одно в честь отца, другое – напоминающее о новой жизни. И об ушах, конечно.

Вопросы были заданы, слова уплыли ввысь – если не те, что останавливали солнце, но уж точно из тех, что покоряют города. Осталось простое, житейское. Защитник снова разговаривал не столько с римской августой, сколько с гениальной девушкой то ли пятнадцати, то ли, всё-таки, девятнадцати лет.

– Если не желаешь пока объявляться, печать лучше перевесь обратно на шею. Для дел…

Он полез в мешочек на поясе. Тоже, в своём роде, волшебный: в нём терпеливо ждали подвигов и свершений от людей Защитника всякие награды. Монеты, фалеры, просто дорогие побрякушки, но и знаки званий. Напомнил той, кто выше его не только титулом, но и очевидной благодатью, пусть и дарованной наполовину с наказанием:

– Кольца, подтверждающего титул «великолепной» у меня нет, я сам-то «светлейший». Но «досточтимые» и «достославные»…

Он перебирал кольца, рассчитанные на толстые мужские пальцы, и резьба на всех казалась неимоверно грубой, а хорошие камни – подделками из стеклянной пасты. Дело ведь не в цене, а в сложности работы, чтобы поменьше было способных создать подделку. Если бы ювелиры умели сверлить или хотя бы гравировать алмазы – самый твёрдый камень означал бы и самую высокую честь…

Немайн посмотрела на эти россыпи тщеславия – что они ей?

– Мне в жизни, думаю, хватит пышных титулов. – сказала. – Я, знаешь ли, и «великолепной» оказалась, пытаясь отмазаться от звания «сиятельной»…

Посмеиваясь, рассказала историю про то, как достославный Амвросий, не угадав с титулатурой, сделал ей «комплимент», повысив на два ранга в имперской табели. Уголки губ Клотена сами поползли вверх. Да, это Рим. Цветистые титулы, и никакой цели в жизни без различия колец по металлу, вставленным камням, типу чеканки, резьбы или гравировки. А ещё есть нашивки на платье, разрешённые к ношению типы шёлковых и златотканых материй…

– А кольцо? Кольцо давай вот это. На большой палец влезет.

Клотен оценил выбор… ну да, теперь даже и не «достославной», а просто учёной воительницы Флавии Немайн. Зато это звание он, как префект и Защитник Западного Берега, может присвоить совершенно официально и сразу, а не «до утверждения» Новым Римом или хотя бы Карфагеном, как и живут большинство его титулованных. Что важней, это примут – никто бы не принял, кроме баллистариев, но эти произносили имя Флавии Немайн с придыханием ещё до «летающей волынки». Хорошо, что у них открыта вакансия.

А кольцо…

– Не мелко?

Золото. Самая простая чеканка. Христограмма: переплетённые греческие буквы «хи-ро». Под ней буквы: II AVG JUN CENT BAL.

Второй Августов Легион, Младшая вексилляция. Центурион над баллистариями. Не сотник-центенарий, как у вигилов – настоящий центурион старого легиона, пусть и сверхштатный.

Лицо августы осветила весёлая ухмылка.

– Наши имена могут позабыть, Клотен. Императорский титул может стать чем-то вроде «верховного короля» – просто знаком власти, «трибун» – станет означать оратора, а иной раз и пустого болтуна, но звание римского центуриона записано в памяти человечества как символ доблести – пока оно вообще живёт и помнит.

Никому не стыдно быть римским центурионом.

* * *

Ангарат смотрела, как Защитник беседует с её сидой.

Это было здорово. Пусть все видят: пусть немного у дочери аргентария подруг, зато есть вон какая! Не просто проезжая дама с титулом повыше, чем королева. Сида гуляет с самим правителем к руке рука по городской стене, и разговор явно интересен обоим.

Потом Клотен Гулидиен достал мешочек с наградами и чинами. Вот тут всех проняло. Чем таким Протектор и сенатор может наградить даму из сенаторского сословия? Деньги и земли, конечно, всем нужны, но денег в королевском мешке немного, а земель и вовсе нет.

Потом полгорода ахнуло: Клотен Гулидиен распахнул волшебный мешок и предложил ушастой выбирать самой. Со времён самых первых Защитников такое случалось разве дюжину раз, и каждый был достоин песен. У Ангарат мелькнула мысль, мол, что теперь значит для Немайн какая-то дочь аргентария, она теперь с лучшими из взрослых водиться будет!

Короткий страх прошёл только тогда, когда низенькая ушастая фигурка сбежала – едва не скатилась! – по пологой насыпи вниз. Сразу к подруге! Та, забыв чинопочитание, сцапала великолепную за рукав своего же старого «платья для шалостей». Исходя из чинопочитания, следовало, конечно, отдать ей более новое, то что теперь надето на Ангарат, только Немайн оказалась на деле меньше, чем казалась – и предпочла платье старое, зато почти по размеру.

– Ну? – спросила жадно. – Покажи!

Немайн раскрыла ладонь, и чудеса продолжились.

Колечко-то было простое, только значение у него было важное. Центурион. Низшее звание, в котором отпрыску сенаторского сословия не зазорно начинать «путь почестей» – карьеру, которая в совсем старые времена заканчивалась должностью консула, а при империи, бывало, возносила к венцу.

Сама ушастая, словно не понимая, чего добилась, весело ухмыльнулась. Взяла да и повесила центурионское кольцо на тот же шнурок, что и сенаторский рубин. Спрятала за ворот, под шёлк нижнего платья, шёлкового, а потому слишком дорогого для детского наряда.

– А ещё Защитник советовал не возвращаться во взрослые хотя бы немного. И вообще посмотреть город и страну – хоть бы и до ярмарки.

Хитро улыбнулась.

– Вот так я и поступлю! С этого мгновения и пока я не надену служебное кольцо, я твоя ровесница!

Она расставила руки и начала кружиться.

– Здорово, правда?

Ангарат нахмурилась. Она хотела вырасти. Хотела носить длинные платья и кольцо-печатку. Хотела очаровывать мальчишек – и мужчин. Грудь хотела не хуже, чем у Вивианы. Но она умная, она сообразила. Когда ты ребёнок всегда – ты не никто, только если обещаешь стать кем-то. Но если несколько дней… Это отдых от взрослой жизни. Как взрослые могут уставать, Ангарат видела, не слепая.

Потому подняла указательный палец:

– Шнурок, даже шёлковый, не то. Слишком легко срезать. Нужна цепочка. Толстая, прочная…

Немайн хихикнула.

– Колодезная.

Дочь аргентария пожала плечами. Можно и как колодезную сделать. Видала она толстые мужские цепи, очень красивые, в которых звенья так ловко изукрашены, что когда человек движется, кажется, что картинки на них движутся тоже. Только сейчас главное не красота, главное чтобы цепь толстая была, то есть крепкая.

– Дед сделает любую, какая понадобится. Побежали к нему? Кто вторая, та улитка!

До половины дистанции Ангарат ещё подумывала о том, чтобы специально поддаться – пока не заметила, что ушастая-то тоже сдерживается. Одна не желает обидеть гостью и великолепную, другая – хозяйку и подругу.

– Эй, – крикнула, – так не честно! В полную силу!

– Сама напросилась – потом не плачь! – откликнулась подруга.

В двери большой базилики они ворвались одновременно.

Глава 12
ВОЛШЕБНИЦА

В движенье судорожном рук

Видна душевная борьба.

Ужель бедой грозит судьба?

Ужели ряд жестоких мук

Искусством тайным эту ночь

В грядущем видела она?

Трепещет и не смеет дочь

Спросить. Волшебница мрачна,

Сама в себя погружена.

Михаил Лермонтов

Год 1399 ab Urbe condita. Середина июня. Паг Росс в самоуправляющейся области Дивед

Наверное, ни одна местность в мире не заслуживает названия «Страна Холмов» больше, чем западная часть цивитата Дивед. Правда, эта страна холмов уж никак не Британия: её изрезали глубокие заливы, и над зеленью холмов вечно поёт солоноватый морской ветер. Белёные круглые дома из местного камня сбиваются в деревни, прячутся между холмами и за зелёными гребнями перелесков – только торчат наружу верхушки сторожевых башен. Пусть главной защитой селений остаются невысокие борта скафов о сорока вёслах и дромонов – о пятидесяти, не всегда и не везде флот успевает вовремя, да и не всякая угроза приходит с моря. Вот и играют башни с округой в гляделки: не идёт ли с запада косяк кожаных куррахов, не летит ли по тропам меж холмов отряд конных налётчиков, не движется ли по старой римской дороге длинная змея чужих легионов?

Последнего, впрочем, не бывало лет двести – с тех самых пор, как Кунеда брал Моридун. Ну, с тех пор укрепления подновили, а главное, что крепко поменялся живущий меж холмов народ. Не осадными машинами и доблестью полевого войска был тогда повержен Дивед, изменой. Вот тех, кто не был верен, и прогнали, а это оказалась как раз местная племенная верхушка.

С тех пор старых кланов здесь нет, и даже надписи на могилах помимо официальной латыни, случаются на ирландской огаме, но никак не на бриттском.

Вот и Анна, дочь Ивана, пишется как «filia Ioannis», никак не «инген» или, тем более, «верх Иван». Римлянка, даже если режет своё имя огамой на деревянной дощечке. Как ей не знать огамы, волшебнице с холмовой кровью? А дощечка, как ни крути, куда дешевле выделанной телячьей кожи. Анна же кормится своим ремеслом.

Сидит она, как и обычно, в приёмной.

Словно в насмешку над почитающими себя римлянами соседями, что живут в круглых домах, отличающихся от ирландской старины разве тем, что сложены из камня и побелены, дом Анны – прямоугольный. Только дырки в крыше нет: не Италия. Зимой холодно, летом… Анне, с её рыжей гривой, сгоревшая кожа и веснушки никак не нужны. Потому в её доме вместо внутреннего дворика – недлинный коридор для ожидающих. За ним – приёмная, и уж за ней – собственно жильё. Чужой человек к детям мимо матери не пройдёт.

Стены дома сложены из дикого, непиленого местного камня. Пурпурный оттенок когда-то восхитил Анну варварским великолепием, и она не позволила заштукатурить хтоническую красоту. Она отлично сочетается с зелёным платьем из местной шести и серебряными браслетами, обильно украшающими руки преуспевающей волшебницы. Кто скажет: «ведьма», того Анна потащит в суд, если мужчина, женщине предложит ответить за слова и сойтись в бою на длинных копьях. Римлянка-то она римлянка, а кровь сказывается. Спускать же такое нельзя: пусть и не любят римляне судить бабью болтовню, а слушать слушают.

Внутри, где дети играют – там да, штукатурка и сине-сероватая известковая краска. В приёмной – беспокойная мощь природного камня. Похоже, императорских цветов известняк стал одной из причин, почему её считают сильнейшей и мудрейшей из светлых волшебниц Диведа, а ещё весьма состоятельной дамой, хотя, по правде, коридор и приёмная обошлись немногим дороже, чем капитальный коровник, который Анна построила в стороне от дома немного позже. Тайное искусство само собой, а крепкое хозяйство на земле – самой собой, да и мужу занятие на время, пока его рыболовные судёнышки спят в корабельных сараях.

Сегодня всё больше шли парочки – либо отдельно женихи или невесты. «А мы будем счастливы, если поженимся?» Анна привычно перебирала известные её приметы в поведении, внешности молодых. Играло роль родство, возраст, достоинство – которые она привычно считывала по расцветкам одежд, кольцам-печаткам, причёскам, украшениям. Чаще всего, улыбаясь, говорила:

– Если не помешают.

Бывало и понимание, что если эти двое поженятся – ни дня не будут счастливы. Злую правду, поджав губы, тоже приходилось говорить людям в глаза. В её деле Анне врать нельзя: она волшебница наследственная. Когда-то давно, когда её род ещё не ушёл из Коннахта, волшебный дар достался предкам вместе с толикой крови Добрых Соседей. Сиды не лгут – а те, кто использует крупицы наследственной силы могут, солгав при колдовстве, потерять способности. В быту, да по мелочи, врать можно.

Ещё и поэтому, даже собрав деньги на церковное венчание, местный люд всё равно идёт советоваться к Анне. Иные едут к ней лечиться – из города, в котором есть целая коллегия учёных целителей. Пусть молитва Господу сильней волхований тайного народца, пусть колдунья отличается от римского врача разве тем, что хуже разбирается в хирургии и лучше – в местных травах. Зато она точно скажет правду, пусть и горькую.

Вот и идут к Анне люди. Часто – просто за советом в непонятной ситуации, которую, по мере сил, проясняют. Потому волшебница всегда знает важные новости. С привычной бедой, с которой известно, что делать, к ней не прибегут, но случись что неожиданное – бегут к волшебнице. Или, если путь далёк, отряжают колесницу.

Как сейчас. Слух у Анны хороший, и она легко отличила стук копыт упряжной пары и лязг окованных железом колёс от топота пары всадников и бряцания брони. Сейчас к её дому подлетала бига, зашла с правильной стороны, по-доброму, по ходу солнца. Колесница шумно затормозила, в конском ржании, коротких приказах колесничему. Вот по коридору загрохотали кованые подошвы легионерских сапог. Шаги были тяжёлые, знакомые, родные. Анна встала навстречу им, только не побежала со всех ног, как в детстве и юности – величаво прошествовала навстречу статной фигуре, а потом обняла отца. Так же радостно, как былые времена.

– Ты, конечно, по делам, – сказала. – Но я тебе и так рада.

Заметила – седины на висках и морщин на родном лице прибавилось, под глазами тени от бессонной ночи. Потянулась навстречу глядящей волосы руке. Слава Богу, всё такой же сильной, как годы назад.

– А ты всё расцветаешь, – заметил отец. – Другие в твоём возрасте старухи, а ты краше чем в невестах была. И осанка стала горделивей.

Анна фыркнула. Знал бы отец, что «горделивая осанка» – всего-навсего следствие болей в спине и шее, когда любая излишняя живость приводит к боли. Рыжие волосы давно приходится подкрашивать, чтобы спрятать седину, а сохранять лицо и фигуру Анна начала задолго до первых морщинок. Все её снадобья, самые волшебные, самые дорогие и самые тошнотворные, не помогут тем из её ровесниц, кто спохватился только сейчас.

Анну учили, что внешность волшебницы – признак её силы. Если у тебя недостаёт способностей, чтобы хотя бы притормозить старость – чего стоят твои зелья?

– Я бы приехал, – оправдывался между тем отец. – Правда приехал бы, на неделе. Просто отдохнуть, поговорить. Но тут в городе случилось…

Он замолчал, пытаясь сообразить, как рассказать странные новости быстро, коротко и доходчиво.

– В город пришла сида.

Анна давно отучила себя охать да ахать при нежданных известиях. Она не сплетница, она волшебница и за советы берёт немаленькую плату. И всё-таки немного расширила глаза и затаила дыхание. Добрые соседи осторожны, зря показываться не будут. Скрытым народцем их называют вовсе не зря. И если одна из них явилась в набитый людьми промышленный Моридун…

– Самозванка? – выдохнула чуть ли не с надеждой.

– Никак нет, – сказал отец. – Самая настоящая. Как бы даже не слишком настоящая: очень уж её много. Сенаторское кольцо признал Защитник, уши щупала Ангарат, в вере её испытала римская миссия, а мы, всей коллегией, мизинца её не стоим как механики. Так, старьё чинить. Пробовали устроить ей экзамен – так сами еле понимали что она говорит. А потом она чуть не на коленке сделала летающую волынку. В наших оружейных мастерских.

Анна замерла – еле удержалась, чтобы не помотать недоверчиво головой. Даже для закалённой россказнями местных жителей волшебницы новости оказались слишком невероятными.

Оставалось вспомнить старинную мудрость: гостя накормить, напоить, а там уж и расспрашивать. Анна величаво повела плечом – мол, что нам сиды, мы сами не хуже – и повела отца в жилую часть дома.

* * *

Пока собирали на стол да сзывали домашних, Анна сообразила главное. Сильнейшая чародейка Диведа теперь точно не она. «Немножко сидовской крови» и «наследственная способность» звучит как-то неубедительно на фоне: «настоящие сидовские уши, все их видели, а дочке аргентария сида дала их пощупать».

Это, в общем-то, приговор. Того и гляди ушастая возьмёт ученицу-другую – и на что тогда сгодится Анна филиа Иоаннис? Да к ней и за проверкой совместимости перед свадьбой ходить перестанут! А дочерям и вовсе пора другое ремесло искать или замуж идти «в невестки», под полную власть мужа.

На этом фоне даже сенаторское кольцо на пальце сиды зависти уже не вызывало. Ну, значит, в восточной Империи чародеек ценят выше. С другой стороны, ушастая аж в Валентию забралась – верно, не так во владениях Константинополя и хорошо. Война, смута…

Что-то она, видно, пробормотала под нос, пока суетилась с горшками да чашками. Отец услышал, поправил:

– Не чародеек. Механиков. Настоящих.

Подумал, потом добавил:

– Хотя… Как-то она обмолвилась, что механика, если по-настоящему развита, неотличима от магии.

Анна кивнула. Её этому, оказывается, учили.

– Второй тип магии, – сообщила отцу. – Тот, что учат по книгам. Не брезгует им, значит, ушастая. Обычно считается, что если есть дар, да ещё от добрых соседей по наследству, то учиться не надо. А тут чистокровная сида, оказывается, та ещё книжница.

– А сколько всего типов магии?

– Три, разумеется. Наследственная – это третий тип. Её ещё называют «белой».

– А первый?

– А первый, отец, это если кто продал душу дьяволу. Чернота.

За обедом Иван ап Мерфин, он же реестровый всадник второго разряда Иоаннис из Росса, говорил много, но не о деле и не о сиде. Возлежал на ложе в окружении дочери и внучек, которые, чтобы быть поближе к отцу умостились вдвоём на одно место. За дороговизной винограда, который, бывает, привозят сушёным из Африки, отец семейства неторопливо таскал с блюда плоды тёрна. Давал собраться с мыслями, свыкнуться, что где-то сиды, видно, живут не в полых холмах, а с людьми бок о бок, механике учатся. Даже девицы.

– А сида красивая? – спросила вдруг младшая из дочерей.

Отец прервал смешную, но неважную историю на полуслове.

– Да как сказать… Скорей, миленькая. Рыженькая такая огневушка. Когда в платье Ангарат бегает, кажется такой же девчонкой. Когда одевается нормально – ну, мелкая взрослая. Уши только и глаза непривычные, но их быстро перестаёшь замечать.

Ангарат Анна знала. Девица росла умной и наглой, только её загоняли в ту же ловушку, что и Анну когда-то. Мол, в её ремесле много толковых мужчин, ей и места-то не хватит. Пусть берётся за дело, каким другие брезгуют.

Всех отличий, что из Анны когда-то сделали чародейку, а дочери главы коллегии оружейников прочат судьбу менялы.

И то, и другое занятие осуждается церковью, разве только Ангарат, если дело пойдёт, банально купит себе и всадническое кольцо, и епископское благословение, а заодно, пожалуй, и все ненаследственные титулы до каких дотянется.

А ещё Ангарат мать-земля одарила как раз в меру, не с избытком, как Анну. Её отцу вряд ли нашёптывают, что дочь, мол, слишком уж отвлекает мальчиков от учёбы – просто тихонько сидя в той же комнате.

После обеда Анна открыла было рот, чтобы расспросить про сиду подробней. Ясно, что отец человек солидный, бабьи сплетни слушать и передавать не будет, но сида интересна и важна, мог и прислушаться: вдруг среди глупостей и выдумок мелькнёт ценная информация?

Вместо этого услышала прямое, в лоб:

– Коллегия просит тебя стать личной клиенткой Флавии Немайн.

Анна успела упереть руки в бока, вышипеть:

– Что⁈

Только после этого до неё дошло, как сиду-механика зовут. Что Флавия, неважно, кто в империи, если связан с войском, не Флавий?

– Отец, вы там у себя совсем старых богов забыли? Вы хоть понимаете, кто к вам пришла? Да ещё устроила диспут с папским легатом? И, судя по твоим словам, выиграла?

– Приором миссии. Сида выиграла, конечно.

– Да всё равно, как он называется, умный должен быть и с подвешенным языком. Немайн крестилась и подалась из богинь в сенаторы и механики. Ты соображаешь, что это вообще значит?

Иван погладил по-солдатски бритый подбородок.

– Она говорит, она не та самая. А сиды, сама знаешь, не врут. Что местные, что наши, ирландские.

– Зато умалчивают и играют словами лучше римских попов! А Немайн, выходит, теперь такая же «ирландка» как мы с тобой: пожила, видно, в империи не меньше, чем наш род. Верно, и философии училась. Вспоминай: можно ли войти в одну реку дважды? Так почему вселяющая ужас после того, как крестилась, пожила в империи много лет и получила там образование, должна считать себя той же самой, что пяток столетий назад?

Отец вздохнул.

– Не получается у меня видеть Немайн как древнюю богиню. Ребёнком вижу, твоей ровесницей – если прикрыть глаза, то по речам и ухваткам выходит похоже. Может, всё-таки не та самая?

Анна пожала плечами.

– А к «не той самой» мне гордость не позволит идти в служанки. Пусть и придётся не жить, а доживать, да крошки за ней подбирать в своём же деле. Так что – приеду в город, посмотрю, что там за Немайн, решу сама.

Иван ап Мерфин отвёл от дочери взгляд, уставился в окно – слишком высоко устроенное, чтобы видеть в нём что-то кроме дневного неба в кружевных полосках летних облаков. Не хотел говорить нужное, правильное, но неприятное.

– Я о дочерях твоих договорился, – сказал негромко. – Об обеих. Полное обучение в коллегии. Поздновато, конечно, начинать, но внучки у меня толковые. Нагонят. В обмен коллегия хочет свою компаньонку возле Немайн. Тебя.

– Коллегия, значит, хочет…

Анна поджала губы. Она хорошо помнила как её вышвырнули из механиков в ведьмы. Начинала ведь учиться с мальчиками, как отцова наследница, а потом отрезало. Будто опять услышала обрывки разговоров вполголоса: «Не будет же она служить в легионе?», «Пойми, Иван, твоя дочь уже красивая. Мальчишки отвлекаются. Желаешь – учи её сам».

Потом её взяли в оборот жёны механиков: те, в ком текла волшебная кровь. Уговорили. Ведь правда, кто закажет постройку той же мельницы девчонке, когда есть мужчина, да ещё ветеран славного Второго Августова легиона? А волшебницей она может стать лучшей. Припоминали даже слова Цезаря, мол, лучше быть первой в деревне, то есть в тайном искусстве, что в нём женская красота только подспорье, что учить её, наоборот, будут лично и очень старательно…

Тогда Анна, была, пожалуй, более амбициозной, чем теперь, когда многое сбылось. Захватила приманку, как форель – муху на крючке. Никак не подумала, каково было тому «первому в деревне» глядеть на марширующий к Рубикону легион. Его слов, в отличие от замечания первого императора Рима, история не сохранила.

Анна давно поняла, что тогда её дружно тянули с торной дороги на обочину, чтобы была как все жёны и дочери мужей коллегии, разве чуть лучше. Ради такого, и чтобы ни сама она, ни её отец не передумали, учили все и хорошо, позволили встать вперёд своих дочерей, да и себя самих. Признали первой… лягушкой на болоте.

Чего стоит в глазах механиков вся её колдовская слава, Анна видела теперь. Ей легко и просто предложили всё бросить и пойти служить сиде, которая в городе-то третий день! И деваться, отец прав, совершенно некуда.

Иван заметил, как у дочери плечи опустились, приобнял крепкой рукой.

– Дочь, – сказал тихо. – У сиды на пальце была печатка с красным рубином, сейчас на шею перевесила. По рубину там вырезана очень тонкая камея. Изображена Пресвятая дева, а работа не хуже, чем на портрете императора Августа, что украшает сапфировое кольцо нашего Защитника. Состоять у такой дамы в свите и всадникам не зазорно, а ты у нас всего-то «крепкая хозяйка». Глядишь, и ты сменишь серебро на золото. И девочек пристроим лучше – что к делу, что замуж.

– Я была первой, понимаешь?

Иван кивнул. Понимал ли на деле? Наверное, не совсем. Никогда он не лез в руководство коллегией, а локтями если и пихался, так в ответ на удар под рёбра. Зато был достаточно римлянином, чтобы позабыть старину с дружинниками-захребетниками и помнить, что даже провинциальный сенатор может быть клиентом столичного, да и в самом Сенате заднескамеечник зачастую клиент лидера фракции, а тот гордится тем, что имеет честь быть личным клиентом императора. Или, коли на то пошло, императрицы. И сам может иметь сколько угодно клиентов.

– Послушай старого отца, – сказал дочери. – Цезарем или Августом быть хорошо. Но быть Агриппой тоже очень и очень неплохо.

Анна филиа Иоаннис решительно кивнула и велела закладывать колесницу. Отец-то был прав, но легче оттого не становилось. Дорога, быстрый бег коней, ветер в лицо – что ещё нужно, чтобы развеять сомнения и опаску перед будущим? Разве, в дань старинной традиции, длинное копьё для колесничного боя с флажком наверху.

Пока домашние возились с повозкой и лошадьми, сама Анна наскоро преобразилась из ирландской чародейки в почтенную римлянку. Шаг за полог – там уже ждут дочери, набившие руку на превращениях матери. Рубаха из тонкого льна, зелёное платье, посеребрённые браслеты – всё летит на пол, как листья по осени. Хочешь, не хочешь, если ты мать римского семейства – носи шерсть, даже летом. Хорошо хоть, выбеленная солнцем туника-камизия лёгкая и не кусается. Тяжёлая кирпичного цвета далматика с длинными рукавами, которая не в состоянии вовсе скрыть женственность фигуры, но очень старается, не облегает плотно и позволяет воздуху хоть немного охладить тело. Поверх неё приходится взгромоздить ещё одну – у этой хоть рукава короткие и широкие, зато от ворота к поясу по тёмно-синей ткани сбегают вниз растительные узоры. Сама вышивала, старалась, чтобы было похоже на срезанные ветви ольхи – намёк на целительство и благородное происхождение носительницы.

Из украшений остаются два серебряных колечка – обручальное и печатка. Не золотое: купить всаднический статус Анна пока не может, не железное: это для тех, кто отслужил хотя бы пять лет в легионе, но всё-таки не медь.

Девицы собирают материны распущенные волосы в узел на затылке, украшают шелковой лентой. Шёлк дорог, шёлк разрешён не всем, но Анна всё-таки «почтенная», пусть и самого невысокого сорта. Ей можно.

Яркая деталь тускнеет, прикрытая капюшоном солдатского плаща-бирри. Плащ новенький, а они всегда воняют, точно конская попона после хорошей скачки, но Анна же волшебница? Бирри вычищен со щелоком, неделю висел снаружи, под дождём и ветром, ещё две – отдыхал, пересыпанный травами – так что и не пахнет ничем, кроме полевых цветов.

Пожалуй, только по запаху и поймёшь, что плащ у Анны свой, а не одолжённый отцов или мужнин. Она не наследовала поместья или доходного дела, всего добилась сама, но статус у неё именно такой – с римской стороны.

С ирландской, которую сейчас и поминают-то разве свежепонаехавшие, её право и состояние покажет пароконная колесница.

Сегодня Анна сама взялась за вожжи: что-то ей говорило, что ещё доведётся ей поводить колесницу, и не как в молодости, на гонках. То ли в бою, как одноконные и пароконные эсседы ирландской старины, то ли на торжествах, как заведено римским обычаем. Если Немайн жила в империи, наверняка знает, что такое парадные и гоночные квадриги и сэюги. Жаль, провинциальные дороги – по два холма на милю – узковаты для такой красоты. Так что широкую четвёрку можно увидеть только в дни гонок, на ипподроме Моридуна. А ещё по римской дороге не слишком разгонишься: за столетия камни всё-таки сместились, а иные вытерлись сильней прочих, так что – потряхивает. А лязг? А вред лошадиным копытам, которые, хоть и обуты в железо, могут потрескаться и заболеть?

Так что по мощёной дороге приходится тащиться едва не медленней, чем по хорошей, пусть и вихляющей, грунтовке.

Позади остаются лиственные и сосновые рощи, аккуратные белёные домики на фундаменте из того же известняка. В иной деревне южная сторона населена бриттами (которые на деле давно римляне), северная гаэлами (которые римляне не так давно, зато чаще служилый народ). И вот одни добавляют в побелку железной руды, чтобы та стала светло-кирпичной, другие – самую дешёвую синюю краску. Одни считают других чуток захватчиками, другие отвечают, считая первых чуток предателями. Анна знает – случись ей пожелать переночевать в этой деревне, проситься на постой следует в домах на красноватой стороне. На синей согласятся продать припасы или подковать лошадей, и не заломят особой цены, но в дом на ночлег не пустят. Даже после того как волшебница вылечит хозяина или найдёт утерянную заначку.

Случись война, одни пойдут в либурнарии – абордажную пехоту или в гребцы, другие выставят традиционное племенное ополчение.

Анна даже задумалась: а как бы она соединила две половинки так, чтобы стали целым? Пожалуй, для начала во главе селения поставила одного человека, и не из местных. Можно грека, или пунийца, да хоть сакса, лишь бы был чужим обеим сторонам, а жителей призывать в легион, чтобы палка кампидоктора вылечила их от глупостей. Только кто их в легион-то возьмёт? Места исчислены, и зачастую передаются по наследству. Легионер Второго Августова – это уже никак не «малый люд». Анна знавала людей, что до седых волос оставались всего лишь кандидатами в легионеры, и этим гордились.