Текст книги "Моридун (СИ)"

Автор книги: Александр Прибылов

Соавторы: Владислав Кузнецов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 28 страниц)

Глава 15
ЖИРЕНЬ

Приснился раз, бог весть с какой причины,

Советнику Попову странный сон:

Поздравить он министра в именины

В приёмный зал вошёл без панталон

А. К. Толстой

Моридун, мансио «Голова Грифона».

По другую сторону пыльного, но помпезно расшитого полога беседовали те, кому скромность приличествовала уже по самому их сану.

Монах-бритт, худой, да плечистый, перетянутый вервием что повешенная для копчения колбаса – где надо и где не надо, зацепился языками с ещё одним иноземцем – на сей раз аж из далёкой Сирии. Отреагировал на печально-сочувственное: «Так преходит мирская слава». Смуглый, невысокий, с чуть вздутым животом – от избытка постной пищи, а не от обжорства, сириец явно был слегка напуган скорой немилостью влиятельной дамы.

– Вот и не надо нам иноземцев, которые будут учить нас как в Бога веровать, – заметил бритт. – Мало нам было ирландцев, у которых что ни монастырь, то новый устав и все друг друга считают проклятыми и подлежащими геенне огненной, мало римлян, что тыкают нам в лицо тем, что мы, видишь ли, родина Пелагия. Будто Италия или Африка не порождали ересей! Так теперь припёрлись ещё и вы.

Сириец пожал плечами – и тут же нервно поправил некогда роскошное, но теперь изрядно потёртое одеяние.

– Мы просто смиренно ищем места под новую обитель, не желая жить под агарянами.

– Так вы говорите теперь, пока без места. А дай вам землю, да дай вам людей в такие клиенты, что раб дышит вольней, сразу правителей поучать возьмётесь.

К спорящей братии быстрыми шагами подошёл представитель римской миссии. Тот самый брат Марк, которого приор прислал извиняться! Настроение у него было сумрачное: кому нравится публично каяться? Лучше, конечно, на приёме у великолепной, чем на площади перед храмом, перед небольшой свитой и понимающими людьми, чем перед смакующей унижение толпой, но всё равно же на душе мерзко, словно подошёл ты к большой грязной луже в коей плещутся свиньи, и теперь должен возлечь меж ними, обдаться грязью и хрюкать.

Марк оглядел бритта и сирийца и содрогнулся. Что толпа местных полуязычников? Простые души, кои можно спасти увещеванием да проповедью. Зато как возрадуются эти вот, слушая смиренное уничижение слуги Святого престола, пусть и не из первых. Разум искал выхода из западни – и нашёл. Память подсказала! Брат Марк выбрал такой слащавый тон, что самого слегка перекосило, и обратился к сирийцу:

– Отче, а это не вас о прошлом годе грубые пунийцы вышибли из славной митрополии Карфагена за упорствование в монофизитской ереси? И даже императорский рескрипт о вспомоществовании не помог?

Щека сирийца дёрнулась, будто Марк ему пощёчину влепил.

– Томос царя Константа запрещает споры о количестве природ и воль во Христе! – возопил он. – И мы добрые христиане, которые…

– Побивают палками и камнями сторонников истинной веры, а потом отворяют ворота городов агарянам и филистимлянам?

– Не верных, но злых диафизитов, ослушников воли вечного августа!

Брат Марк ткнул бритта локтем в бок.

– Слыхал, брат? Вас они, стало быть, тоже намерены забивать до смерти. Вы-то не только во две воли господа нашего веруете, так ещё и тихонько переписываете труды богомерзкого Пелагия, вместо того, чтобы все их сжечь.

– Оппонента надо знать, – возразил бритт. – Иначе спорить выйдет только вот как они: дубьём да каменьем.

Марк вздохнул.

– Оно так, только ваши же, начитавшись Пелагия, смеют отрицать предопределение душ человеческих Господом нашим ко спасению.

– Не ко спасению. Только к падению и ко аду. Не может всеблагой Господь обрекать людей на зло.

– Не Господь это делает, но сами они!

– Тогда при чём здесь предопределение?

– Потому что Господь предзнает, что они выберут своею волей!

– И ничего не делает, дабы спасти их? Не верю, ибо не может Господь попускать такого зла!

– Смотри. Блаженный Августин это объясняет так…

– Зло не может быть объясняемо, только осуждаемо и искореняемо, или терпимо до поры!

– Ну какое же тут зло? Просто есть те, кто спасутся, и есть те, кто нет. Я, как добрый христианин, вероятно, предопределён спастись…

– Да какой ты христианин⁈ Ты августинианин!

За пыльным пологом, отвлекая сидящую в курульном кресле сиду от очередного посетителя, бледная Эйлет доложила о переходе монашеских споров в рукоприкладство и мордобитие. Та лишь покачала головой с материнской укоризной и попросила кружечку яблочного отвара – промочить горло.

Анна не могла не попросить и себе одну.

Если монофизиты дерутся с диафизитами, а пелагиане с августинианами, то им, древней богине да колдунье, пусть крещёным и искренне верующим, можно спокойно смаковать яблочный отвар.

* * *

Большинство посетителей было, увы, скучными и предсказуемыми. Споры, склоки, желание денег, на которые Немайн оказалась неожиданно прижимиста – а ведь её сочли было сидой-транжирой, и просьбы визитёров из разных комнат зачастую отличались только размером сумм, которые они считали допустимым попросить и реальным получить.

Впрочем, были и действительно полезные люди.

От коллегии ткачей, точней, ткачих – мужчин туда не допускали со времён, когда коллегия была императорским гинекеем – забежала девица с медным колечком на пальце – медном-то медном, да среди меди играл тонкой резьбой камеи голубой халцедон. Не слишком богата, не глава коллегии, но мастерица уважаемая. Если вспомнить, что глава носит дитя на последнем месяце, так никого лучше ткачихи и прислать не могли.

Наряд ткачихи был слишком ярок для всадницы, но почтенной гражданке подходил ещё как. Анна разом почувствовала родственную душу, что умела показать себя такой, какой хочется, не потеряв и капли достоинства. Ткачихе явно хотелось показать искусство и умение – вот и переливалась всеми оттенками, как осенний лес на закате. Голову венчало то, что могло бы быть скромным греческим узлом, будь оно подвязано платком, или одной скромной лентой – только лент было множество, словно ткачиха решила носить в волосах коллекцию образцов.

Она опустила подношение к ногам Немайн – тончайшую шерсть в жёлто-зелёную полоску, яркую, словно крыло экзотической птицы. Сида засмотрелась – и ткачиха аж просияла от внимания и одобрения великолепной, которой и лучший шёлк дозволен. Раз такая дама довольна – значит, работа, выше любых похвал. Тогда ткачихам не грех и спросить о чём. Или ткнуть пальцем в Анну, стоящую лишь в паре шагов от кресла сиды и пожаловаться:

– Пока эта вот не приехала, всё было ладно! А теперь пошли её проделки! Механики как бешеные скупают пергамент – уже сотню золотых истратили! Цены взлетели, а сыскать всё равно невозможно: все запасаются, пока не кончился. Папируса-то нет, а торговые книги вести как-то надо! Вы ж мать их коллегии – уймите своих детишек-то!

Немайн сидела, не стояла – вот и удержала позу. Только уши взлетели вверх да повернулись чуть вперёд. Потом вся она развернулась к Анне, но спросила не о пергаменте:

– Это с каких именно пор я, видите ли, мать коллегии механиков?

Ответов она получила сразу три.

– Со вчера. – от Эйлет.

– Э, а кто ещё? Все их парни служат в баллистариях, и если ты их центурион… – от ткачихи.

– Просто глава увлёкся и не может явиться засвидетельствовать, – скороговоркой объяснила Анна. – Допишет учебник для нашей школы и придёт, поклонится. С решением Защитника он и то, поругавшись, смирился бы, а собачиться сразу в тобой и с Клотеном Гулидиеном… Глава механиков – вредный старик, но совсем-совсем не дурак. И мы больше не скупаем пергамент, сто золотых – это всё, что я смогла собрать. Мы, знаешь ли, не Крёзы, не Крассы и не Тримальхионы.

Сида дёрнула ухом и подвела итог:

– Вот когда глава засвидетельствует, когда мы сядем и решим, что следует мне, как матери, и механикам, как детям, вот тогда я и буду принимать жалобы. Зато помочь вашему горю могу уже сейчас, да и механикам немного собью спесь. Могли ведь и предупредить другие солидные коллегии, что ничего страшного не происходит, верно?

Анна помолчала. Никогда не думала, что ей придётся когда-нибудь отвечать за коллегию, из которой её, по сути, изгнали.

– Могли, – признала она. – Сглупили, были не правы. Извините, соседи. Наставница знает, как вам помочь, я же буду помогать ей, и остальных механиков заставлю, если надо, захотят они или нет.

– Да всё уже решено и прощено, – отмахнулась ткачиха. – Между соседями случается. У нас запасов хватит вести записи, пока цена не спадёт. Если скупки больше не будет, то всё разрешилось.

– Но осадочек остался, – неожиданно жёстко вставила Немайн. – Вот чтобы его не было, я к вам сегодня вечерком забегу и кое-чего сделаю… это если вы и со льном работаете.

Ткачиха кивнула и дёрнула из волос одну из лент.

– Вот пример. Прясть и ткань лён не такое почтенное занятие, как работать с шерстью, но те, у кого кольца медные да бронзовые, им не брезгуют. Многие работают на дому, коллегия только следит за качеством. А что нужно-то? Рубашки, простыни да покрывала, пологи да гобелены это мы, а канаты да паруса, извини, другое мастерство. Там мужчины работают.

– Нужны мне льняные очёски, – сказала Немайн. – Хорошо, если их перед тем, как я прибегу, хорошо проварить. Ещё несколько отрезов шерстяной ткани, такой, чтобы грязи в шерсти было поменьше, но шерстяного жира побольше.

Ткачиха пожала плечами.

– Сделать можно. А что получится-то? Чудо вроде летающей волынки?

Немайн улыбнулась.

– Если получится, увидите. И да, летать оно тоже сможет, но потом. А если совсем ничего не выйдет… Извинюсь да заплачу за хлопоты.

* * *

Потом пошла обычная работа.

Словно Анна и в город не выбиралась!

Вот арендатор, по одежде зажиточный, да руки в мозолях не от копейного древка или лука, а под тщательно вычищенными ногтями не то, что каёмка – следы того, что она на этих руках дело обычное. Кольцо не без претензии, но вместо самого простенького камня – стеклянная паста. То ли обманули дурака, то ли дурак считает остальных ещё глупей и нарочно носит подделку.

Просит он самую малость, убрать у него из погреба жирня. Расписывает прямо так, что видишь его уютный подвал, полки с сырами, бочки с двойным элем, тюки с мукой, копчёности под потолком. Гладкое старое дерево, крепенький чисто выметенный пол, под потолком светильник на чуток изоржавленной цепи. Только пахнет в погребе не дымком да вяленым мясом, стоит сладковатый запах, будто бы от гнилых яблок, да и кисленьким потягивает.

– Жирень, он же на нуммий сожрёт, значит, да на сорок попортит. И вонь, значит, любит чтобы была.

Немайн склонила к плечу голову, спросила:

– Ну а я-то здесь причём?

Дёрнула ухом так, что становилось понятно: она хорошо знает ответ.

Арендатор потёр рукой обветренный подбородок, хмыкнул.

– Ну так ты, значит, холмовая же. Выручить, значит, точно можешь.

Увидел, что высокородная молчит и даже ушами не дёргает, поскрёб затылок и пустился в объяснения:

– Монастырь с наших земель, значит, ушёл – монахи святой молитвой нечисть не изгонят. Короля, чтобы власть имел над иным миром, у нас, значит, нет, мы не королевство, а, значит, провинция. Вместо короля священную власть над нами должен иметь, значит, император, но императора у нас, значит, тоже нету. Клотен Гулидиен это Защитник, значит, от злых людей, а не от волшебных напастей. Была хорошая колдунья, так и ту, значит, великолепная себе в ученицы забрала. И что делать простому-то люду со всякой, значит, волшебной неурядицей?

Немайн, пока выслушала всё это, правым ухом всё-таки разок пошевелила, да бровь приподняла.

– Неправда! – встряла Эйлет. – Есть у нас священная власть! Вот как раз…

И осеклась. Кажется, нарвалась на тот самый, «не свой» секрет – вон как скосилась на Немайн, да губы сжала покрепче, чтобы тайное не вылетело ненароком.

– Я не единственная волшебница в стране! – возмутилась Анна.

И умолкла. Ведьма не единственная, но кто ещё в округе Рос возьмётся вывести жирня, пусть и мелкого? Есть ещё жёны да дочери механиков, но они не поедут в холмы, не захотят возиться с нечистью, руки пачкать. Есть деревенские травницы – так у иных у самих, верно, жирни по погребам отъедаются.

Теперь задумалась Немайн. Анна её понимала. Не дело для целой богини с жирнями воевать. Тем более, жирень появляется не просто так, а как наказание за жадность. Потому от него монахи и помогают: молениями да отпущением грехов. Суровый иеромонах исповедует, потом будет долго водить пальцем в пенитенциалии, он же покаянная книга, там и сыщет, какую епитимью следует отбыть. Заодно предложит поддержать раскаяние молитвами братии – за доброе подношение, не без того. Только купленные за деньги чужие молитвы помогают плохо и не надолго, ну а самому себя карать, как в покаянной книге написано, веселья мало…

Остаётся идти к хорошей волшебнице с холмовой кровью – или уж терпеть в погребе вонючего паразита.

На месте Немайн Анна попросту заломила бы цену до неприемлемой, да и только. Сида же только улыбнулась.

– Ты же не ждёшь, что я вот так сорвусь из города в холмы по твоему слову? Жирень штука для жизни неопасная, потерпишь. Мне Защитник присоветовал выбраться при случае за город, страну посмотреть – буду проезжать мимо, могу и помочь. Нет – жди следующей оказии. Если же невтерпёж терпеть вонючку или соседи посмеиваются – построй отдельное от дома хранилище малость поодаль, новое, и без материалов из старого погреба. Глядишь, в новом жирень не поселится.

Арендатор почесал затылок. Не сказать, что он сильно разочаровался – скорее, наоборот, слегка зауважал «холмовую».

– Так, значит, и сделаю, – пробурчал он. – Только если уж проезжать будешь, великолепная да великодушная, не забудь великодушно-то ко мне заглянуть. А то жирень, он, значит, хоть и не опасный, но очень уж противный.

Немайн улыбнулась, её уши слегка дёрнулись.

– Не забуду, – сказала она. – Но помни: жадность – один из смертных грехов. Лучше уж потратиться, чем терпеть вонь в погребе.

Арендатор поклонился, чуть более почтительно, чем в начале, и вышел, оставив за собой лёгкий запах пота и земли. Немайн вздохнула и откинулась назад, насколько это позволяло курульное кресло. Её уши заняли расслабленную среднюю позицию, которую она почему-то называла «диаметральной плоскостью», а взгляд стал задумчивым, будто она уже представляла, какую нечисть потребует извести следующий проситель.

* * *

Приёмные часы – не мир, закончились не взрывом и не всхлипом, а всего-навсего обедом. Прямо в комнату перед торжественным залом принесли трёхногий круглый стол, и досточтимый Давид, начальник дорог провинции, заглянул к важной гостье да дочерям перехватить кусок. Потчевали свиту сиды да тех из важных гостей, кто не ушёл – и Анна сама не поняла, как оказалась рядышком с ушастой наставницей. Еду всем подали одинаковую: снова выручил круглый, уравнивающий пирующих, стол, разве сиде, конечно, опять поставили двойное кресло. Равный кусок получили один из важнейших всадников провинции, сида в волшебном плаще, который просто грех портить нашивками скромного центурионского ранга, провинциальная мать семейства (заодно колдунья) Анна, телохранительница Защитника Вивиана, солдат-баллистарий (на полуторном жаловании), римский монах с подбитым глазом, и бербер-навикулярий, которого и принять-то не успели. Никто не ворчал: в отличие от заслуженной дневными трудами вечерней трапезы, днём в Моридуне ели наскоро, ненадолго отрываясь от дел. Готовка тоже отличалась от римской куда сильней, да ещё и холмовая кухня присутствовала: Немайн поделилась рецептом «холмового кролика», в котором кролика-то и не было, а были просто жареный хлеб и сыр. Чтобы вышло сытней, и не так бедно – оказывается, там в холмах сиды с жиру не бесятся, и простецкую пастушескую еду зовут дичью – хозяевам и важным гостям предложили молочный суп на куриных потрохах и пирожки с лесными орехами.

На сей раз суп разнесли в небольших чашечках, по одной на двоих – и сида в который раз посрамила скептиков, что надеялись что греческой суповой ложкой на тоненькой витой ручке пользоваться она не умеет – почему вечерние супы из общего котла и не ест. Ну вот, днём ест. Аккуратно, в очередь, не забывая промакивать губы платком – а вот баллистарий, например, ложечку на втором черпании упустил между пальцев, огрубевших от тугой тетивы да грубых деталей боевых машин. После чего ухмыльнулся, сказал:

– Легионеров трудности не пугают! – и в два глотка отпил свою долю супа прямо из чашки.

Навикулярий печально осмотрел суп, уточнил, что там таки мясо в молоке, и, вздохнув, налёг на «кроликов», в которых был сыр, но не было мяса, да на пирожки. Среди берберов добрая треть – иудеи.

Зато брат Марк продемонстрировал отличные застольные манеры. Извинился за очередную выходку, и тут же сам себя простил:

– Зато не сидим за одним столом с еретиком.

Иудей его, судя по всему, в качестве товарища по застолью вполне устраивал.

Монах-бритт, растирая костяшки пальцев, хмуро кивнул. Это уже после того, как он поставил брату Марку украшение под глаз, выяснилось, что он не совсем пелагианин, а только «полу-» – что римские кафолики могут сколько угодно считать сомнительным, но соборами не осуждено, и поддержано той же африканской церковью.

К тому же сама Немайн провозгласила именно эту формулу: верит в необходимость благодати для спасения, верит в возможность предопределения к добру, но не допускает предопределения ко злу.

Анна немедленно согласилась с её исповеданием: ну не может Бог изначально творить зло! Само-то творение может уклониться от добра, но именно что само, но не влекомое непреодолимой силой предопределения… На том диспут и угас, хотя брат Марк и пытался оживить её вопросом о том, может ли, в таком случае, быть спасён и Сатана? Но на него только махнули рукой и дёрнули ухом, а бриттский монах ехидно порекомендовал выучить греческий и изучить труды отцов-каппадокийцев, в который сей вопрос освещён подробно.

Анна тогда чуть не опозорилась – отвыкла за столом ухаживать за кем-то. Всегда была либо старше, либо подлежала заботе как дама. Ученица, вообще-то должна, по местным понятиям, служить наставнице на ногах, как прислуга, а не как младшая равная, но досточтимому Давиду нужно поставить младшую дочь-наследницу не как смиренную служанку при муже, а как растущую власть, что пирует с сильными к плечу плечо.

Древняя богиня, пусть и крещёная, мгновения не раздумывая, отнеслась к Анне так же. Ради одного этого стоило идти к ней в ученицы. Стоило когда-то давно идти в волшебницы.

Впереди было много дел. Немайн нужно было в церковь – а потом в оружейную Защитника. Клинок меча выбирать.

* * *

Немайн ещё перед храмом тихо пошепталась с Вивиан. Та ненадолго задержалась у росписи со святой Варварой – рука её при этом как-то нежно поглаживала рукоять меча, что иных молящихся не радовало. Потом шепнула Анне на ухо:

– Береги наставницу, ученица.

Вышла. От чего беречь и как – не сказала, но тут колдунья понимала побольше телохранительницы. Немайн устроилась на коленях, подняла лицо к лику Спасителя, прочла молитву Господню – и её дух ушёл туда, вверх, где посвящённые говорят со святыми и ангелами. Друиды и пророчицы Коннахта тоже когда-то умели, не умирая, выводить душу из тела, но долго перед этим готовились и пили особые зелья, каких Анна и не знает. Оказывается, если ты сида – достаточно желания и короткой молитвы. Ну и храм в Моридуне, конечно, хороший. Намоленный. По готовой тропинке всегда легче пройти, верно?

Наставница замерла – глаза закрыты, уши в той самой «диаметральной плоскости», и только перемены в дыхании – от ровного, размеренного, до частого, жадного, прерывистого – выдавали путешествие духа. Анна была готова, случись что, тормошить, вытаскивать, отпаивать… пока не было нужды, но, верно, очень уж внимательно всматривалась в сиду: римский приор, отец Луций, заметил, и, мягко и неслышно, встал рядом. Проговорил негромко, на грани шёпота:

– Не беспокой её, дочь моя.

– Не буду, святой отец – если не будет действительно нужно.

Тот кивнул.

– С ней каждый день сюрпризы. Брат Марк уже пытался отказаться от извинений, потому что не видит в определении «полупелагианство» части «полу-». Просто не понимает, как можно принимать или не принимать чьё-то учение целиком, без изъятия. Например, соглашаться с Аврелием Августином в необходимости благодати Господней для спасения, но отвергать его же учение о предопределении. Не принимает, что и клирикам, и мирянам дозволено иметь своё мнение, пока оно не осуждено Собором.

Анна пропустила теологию промеж ушей. Для неё было верным то, что подтверждала Немайн. Она уж точно знает о божественном больше, чем обычный человек, пусть и римский клирик. Вычленила главное:

– Каяться брат Марк не будет?

Отец Луций вздохнул.

– Я дал слово как представитель Святого Престола. Так что… куда бы он делся? Жалко только, что в процессе вразумления ослушника пришлось подбить ему и второй глаз.

Улыбнулся одними губами и так же тихо, как заявился, отошёл в сторону.

Летнее солнце ходит по небу долго, забирается высоко, потом долго слезает с небосвода. Анна давно, чуть ли не с замужества, не бывала в храме Моридуна, и теперь с удовольствием знакомилась с ним заново: с ярким потолком, который действительно кажется подобным небу, чуть задымлённым столбом света, пронизывающим воздух над алтарём, чуть затемнённым стенам, росписи на которых словно оживают в колеблющемся свете свечей.

Стоило некоторого труда вспомнить и осознать, что всё это – не чудо, а искусство механика, который руководил перестройкой языческого храма в христианскую церковь. Века назад на месте нынешнего нарисованного неба зияло настоящее, а на месте алтаря стояли камни с именами императоров, ныне сосланные во двор. Им было бы неудобно под крышей, но даже теперь, если кто желает тайно вознести молитву гению Рима – достаточно зайти внутрь храмовой ограды, встать перед камнем и, не кланяясь, прошептать хвалу славным предкам.

Предки самой Анны в те времена жили в Коннахте, удобряли свои каменистые поля водорослями, замешивали цементные шары-татлумы на мозгах поверженных врагов да поставляли учёных друидов и пророчиц языческим королям. Только минуло одиннадцать поколений с тех пор, как её род переселился на римские земли и выслужил право стать римлянами. Анна – двенадцатое. Вот, стоит, разглядывает полузабытые с детства росписи да вспоминает молитвы. Стыдно, но заговор на изгнание жирня она помнит лучше.

К исходу первого часа молитвы в храм заглянул гонец от Защитника. Он неловко топал высокими кавалерийскими сапогами и даже ухитрился проскрежетать шпорой по плитам пола.

– Префект славного Второго Августова легиона светлейший Клотен Флавий Гулидиен ожидает центуриона баллистариев Флавию Немайн в своей резиденции после того, как она окончит молитву!

После чего чуть расслабился и прибавил:

– Не немедленно, а как соберётесь. Защитник принял решение подарить Немайн клинок из своих запасов, и специально велел передать, что обретение меча ни суеты, ни помпезности не любит.

Тут недвижная и, казалось бы, ничего не замечающая сида резко зажмурилась. Треугольные уши прокрутились уши вверх-вниз в обе стороны. Немайн бодро вскочила на ноги.

– Уже собираюсь.

Извинения брата Марка она приняла на бегу, благосклонно дёрнув ухом. Кто надеялся на унижение и поношение римской церкви – не дождался. Анне же пришлось отгадывать загадку: это Защитник такой хитрый, что вовремя прислал гонца в храм, или сида такая добрая, что воспользовалась подвернувшимся поводом и действительно, а не на словах, простила – не столько брата Марка, сколько римскую миссию.

В любом случае, отец Луций теперь чуть-чуть обязан Защитнику, а Клотен Гулидиен – самой Немайн, за то, что так получилось.

Разделённый дом стал чуть менее разделённым.