Текст книги "Пышка для Дракона: Отпустите меня, Генерал! (СИ)"

Автор книги: Алекса Рид

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 25 страниц)

Глава 22
«Хорошо, как прикажете, Рихард…»

Утро на работе было непривычно тихим. Гул пишущих машинок, привычный с первого дня моей работы, сменился гнетущей тишиной. Я уже и забыла, как без Фриды тут тихо. Приемная, полная жизни и суеты, теперь казалась просторной, холодной и абсолютно безликой. Ее стол стоял пустым, стертая поверхность начищена до блеска – памятник сорока годам службы, оставленный без хозяина. Теперь здесь была только я.

Я вошла в кабинет, держа в голове четкий план: спокойно, по-деловому изложить факты о ночном визите. Мы должны были действовать как союзники. Он не должен разбиратся один.

Рихард стоял у карты, что висела на стене, и что-то отмечал цветными булавками. Он обернулся на мой шаг, и его лицо было той самой каменной маской, за которой ничего нельзя было прочесть.

– Вы опоздали на десять минут, – произнес он ровным, бесстрастным тоном, каким читают строевой устав.

– Учитывая вчерашние события, замечание устное. Приступайте к работе. На вашем столе – текущие задачи.

Он повернулся к карте спиной, давая понять, что разговор окончен. Все мои приготовленные слова застряли комом в горле. Я молча вышла, ощущая ледяной ожог где-то под ребрами. Какая я трусиха.

Мой стол действительно был завален. Папки с отчетами по интендантской службе, кипа неразобранной корреспонденции, несколько криво написанных от руки рапортов, которые нужно было перепечатать. Работа на три дня. Я села и открыла первую папку, пытаясь сосредоточиться на колонках цифр. Они плыли перед глазами.

Весь день прошел в монотонном, напряженном молчании. Он выходил из кабинета, молча клал новые бумаги на край моего стола или забирал готовые, не глядя на меня, не произнося ни слова сверх необходимого: «К пяти», «Перепишите», «Архив, 74-й год». Я работала, чувствуя, как тишина и это ледяное отчуждение сжимают горло тугой петлей. Это было хуже любых упреков. Вне работы он был совсем другим.

К четырем часам, движимая скорее упрямством, чем надеждой, я заварила чай. Черный, крепкий, две ложки сахара. Ритуал, унаследованный от Фриды. Последняя ниточка, связывающая с прошлым, которое было всего несколько дней назад. Я постучала и вошла.

Он сидел за столом, уткнувшись в документы. Поставила кружку рядом. Он кивнул, не отрываясь.

– Мне нужно поговорить, – сказала я, и голос прозвучал хрипло от целого дня молчания.

Он медленно поднял взгляд. В его лазах не было ни ожидания, ни тепла. Было терпение, граничащее с раздражением.

– У меня мало времени. Говорите.

Я вынула из кармана платья бархатную перчатку и записку, положила их поверх рапорта, который он читал. Он посмотрел на них, и на долю секунда что-то мелькнуло в глубине его взгляда – острый, холодный блеск, тут же погашенный. Он взял записку.

– Этой ночью кто-то был под моим окном. Оставил это, – начала я, заставляя себя говорить четко, без дрожи.

– Монограмма «S.» Пятно краски. Угроза, но с непонятной отсылкой. Я… навела справки. Это пахнет делом Гензера. Убийством в Старом Порту семь лет назад. Там было клеймо на запястье.

– К Фриде заходила, да? Амель хорошо знает это дело.

Я выложила все, что узнала от Фриды и Амеля. Ждала реакции.

Он положил записку, его пальцы, слегка постучали по бумаге.

– «Молот Судьбы», – произнес он так же сухо.

– Секта маргиналов. Их разогнали и казнили лет 10 назад. Кто-то играет в страшные истории, используя старые слухи.

Он отодвинул перчатку, будто простую тряпку, а не ценную улику.

– А что до дела Гензера… Да, меня отстранили. Влиятельные семьи. Я согласился на перевод, сказав своим, что дело тупик. Чтобы не сеять недоверие. Не героический поступок, но к сегодняшнему дню отношения не имеет.

Его тон был убийственно спокоен. Будто мы обсуждали погоду или отчет о фураже. Ни тени волнения, ни попытки обсудить угрозу. Только холодное отрицание.

– Но почему Сильвия? – не сдавалась я, чувствуя, как внутри все холодеет.

– Зачем ей эти намеки? Вдруг это не просто игра? Вдруг кто-то…

– Сильвия, – перебил он, и в голосе впервые прозвучало нечто вроде усталого презрения, – патологическая лгунья. Ей нужна драма. Она купается в ощущении собственной значимости. Энзо платит ей за спектакль. Их цель, заставить вас паниковать. И судя по всему, – его взгляд скользнул по моему лицу, – они преуспевают.

От этих слов меня обожгло. «Заставить вас паниковать». Он не сказал «нас». Он отделил себя. Поставил меня в позицию слабой, поддающейся на провокации истерички.

– Я не паникую! – голос сорвался, предательски дрогнув.

– Я анализирую угрозу! Которая пришла ко мне в дом, который вы сами выбрали!

Он встал. Тень накрыла стол, а вместе с ним и меня.

– Именно поэтому, – произнес он с ледяной, неоспоримой четкостью, – вы сегодня же переезжаете ко мне. Это не обсуждению. Это приказ.

Мир накренился. Я смотрела на него, не веря своим ушам.

– Нет… Мы же… вы сами говорили о репутации…

– Репутация, тактическая помеха. Безопасность же, стратегический приоритет, – отрезал он. Его тон не допускал возражений.

– Я допустил просчет, доверившись внешней охране. Второй ошибки не будет. В семь часов я буду у вашего дома. Будьте готовы.

Он сел и снова взял в руки документ, всем видом показывая, что аудиенция окончена. Во всем его облике не было ни капли личного. Ни заботы, ни страха за меня.

Я стояла, чувствуя, как что-то внутри с треском ломается.

– Хорошо, как прикажете.

Я вышла, прикрыв дверь беззвучно. Вернулась к своему столу в мертвой тишине приемной. Сел, уставившись в груду бумаг. Он был прав насчет переезда. Разум это понимал. Но душу рвало не «что», а «как».

* * *

Снег под ногами скрипел жалобно, точно вторя моим мыслям. Фонари бросали на белую пелену длинные, дрожащие тени, и мы шли сквозь них – он с моей сумкой в руке, я, закутавшись в плащ, сжав кулаки в карманах. Тишина между нами была густой, как этот вечерний воздух. Только скрип снега под сапогами да далекий, мерный стук копыт откуда-то со стороны главной улицы нарушали молчание.

Вот он, еще один переезд. Из особняка – в комнатушку. Из комнатушки – в «безопасное» жилье. А теперь прямиком в его логово этого сахаря. Все дальше от себя. Все глубже в его мир, под его контроль. Стыд грел щеки. Да, я боялась ночного скрежета за окном. Но еще больше я боялась этой потери себя, этого ощущения, что мою жизнь, как шахматную фигуру, просто переставляют с клетки на клетку по чужой воле.

Он вдруг заговорил, не глядя на меня, его голос прозвучал приглушенно в вечерней тишине:

– Надеюсь, ты понимаешь… Я делаю это, потому что переживаю. Ради твоего блага.

В словах не было прежней стальной командирской брони. Сквозь них пробивалась усталость.

Я кивнула, глядя себе под ноги, на вытоптанную в снегу тропинку.

– Понимаю, – тихо сказала я. И это была правда. Разумом я видела холодную логику его поступка. Но душа, обиженная и перепуганная, молчала, сжавшись в комок. А ведь я почти завела себе подругу там.

Стук копут послышался ближе, резче, вырвавшись из общего фонового гула улицы. Я машинально подняла голову. Из переулка напротив, словно черный призрак, вынеслась запряженная парой лошадей пролетка.

Время замедлилось, стало тягучим, как патока. Я застыла, увидев несущиеся на меня раздутые ноздри лошадей, огромные, поднятые в беге колеса. Был только леденящий душу ужас, пригвоздивший к месту.

Рихард резко, с силой, отбросил мою сумку в сугроб. Его рука обхватила меня вокруг талии, рванула на себя и в сторону, прочь с тропы, в глубокий снег у стены дома. Я вскрикнула, мир кувыркнулся, и мы оба рухнули в мягкую, холодную белизну.

Над нами с оглушительным грохотом и скрежетом пролетела пролетка, задевая колесами бордюр, и умчалась дальше, в ночь. В ушах звенело. Я лежала на спине, зарывшись в снег, тяжело дыша, и сквозь туман в сознании чувствовала, что на мне лежит он, прикрывая своим телом, одной рукой все еще крепко прижимая к себе.

– Элиза? – его голос прозвучал прямо над ухом, хриплый, напряженный.

– Ты цела?

Я попыталась что-то сказать, но лишь слабо закашлялась, выплевывая снег. Он осторожно приподнялся, освобождая меня, и сел рядом, не отпуская своей руки. Я медленно села, дрожа всем телом, как в лихорадке. Волосы растрепались. Я потянулась к лицу, инстинктивно ища очки, и мои пальцы наткнулись на пустую переносицу. Потом нашли их – в снегу рядом. Стекла были разбиты вдребезги, оправа погнута. Простое, привычное стекло, через которое я смотрела на мир последние годы, лежало мертвым, искалеченным хрустальным пауком.

И тут дрожь, которую я сдерживала весь день, прорвалась наружу. Она накатила волной, сжимая горло, вышибая воздух из легких короткими, прерывистыми всхлипами. Я сжала в кулаке сломанные очки и просто затряслась, бессильная остановить эту истерическую реакцию тела на лицо смерти, которая только что мелькнула в полуметре от меня. Мыр был размыт. Как и моя жизнь.

– Тише, – его голос стал мягче, но в нем все еще звучала стальная твердость.

– Все кончено. Ты в безопасности.

Он не пытался меня поднять. Просто сидел рядом в снегу, его большая, теплая рука легла мне на спину, сквозь толстую ткань плаща, и начала медленно, ритмично гладить, как гладят испуганного зверька. Его дыхание постепенно выравнивалось.

– Оч-чки… – выдавила я сквозь зубной стук.

– Купим новые, – быстро сказал он.

– Завтра же. Сейчас нужно подняться. Ты промокнешь.

Он встал, отряхнулся и протянул мне руку. Я посмотрела на эту руку, сильную, надежную, только что спасшую мне жизнь. На сломанные очки в своей ладони. На его лицо, в полутьме освещенное отблеском фонаря, напряженное, сосредоточенное, без тени прежнего холодного отчуждения.

Я положила свою руку в его. Он помог мне подняться, крепко держа, пока я не обрела опору на дрожащих ногах. Потом подошел к сугробу, откопал мою сумку, отряхнул ее и взял снова.

– Пошли.

Глава 23
«Не скучно?»

Я проснулась от странного чувства незавершенности. Мир вокруг был мягким, размытым, лишенным привычных резких контуров. Потолок над головой представлял собой белую пелену, окно – светящееся пятно, а знакомые очертания мебели в комнате Рихарда таяли в полумраке, как акварельные пятна. Я моргнула, пытаясь протереть глаза, и только тогда до меня дошло. Очки. Мои очки разбились вчера, когда тот чертов извозчик…

Память вернулась вместе с ледяным уколом страха в солнечное сплетение. Грохот колес, снег во рту, его руки, резко увлекающие меня в сторону, сокрушительный хруст стекла под нами. Я приподнялась на локте, и мир поплыл еще сильнее. Без очков я была почти слепа на расстоянии больше вытянутой руки. Все превращалось в цветовые пятна и тени.

Дверь в спальню скрипнула. В проеме возникла высокая, темная тень, которая через секунду обрела смутные, но узнаваемые черты Рихарда.

– Проснулась? – его голос был низким, утренним, без привычной служебной резкости.

– М-м… – я промычала, беспомощно щурясь. – Я… ничего не вижу.

– Это понятно, – он вошел в комнату, и его фигура стала чуть четче. Он был в простых темных брюках и белой, расстегнутой на пару пуговиц рубашке. Ну где очки, когда они так нужны⁉

– Новые очки я уже заказал в самой лучшей мастерской. Но сделают их только завтра.

– Завтра? – голос мой прозвучал жалобно. Целый день в этом тумане?

– Завтра, – подтвердил он. Подошел ближе и сел на край кровати. Матрас прогнулся под его весом. – Как ты вообще без них? Далеко видишь?

Я покачала головой, чувствуя себя нелепо уязвимой.

– Очень плохо. Дальше своей руки – все как в густом молоке. Читать не могу. Лица различаю с трудом.

Он посмотрел на меня, прищурившись, и вдруг уголок его рта дрогнул в едва уловимой усмешке.

– Знаешь, на кого ты сейчас похожа? На слепого котенка. Который пытается выглядеть сердитым, но из-за того, что ничего не видит, только щурится и тыкается носом не в ту сторону.

Меня слегка покоробило от сравнения, но обидеться я не успела.

– Ладно, котенок. Подъем. Завтрак уже готов. И не пытайся геройствовать – по стенам не шаркай, я поведу.

День, который начался с ощущения беспомощности, медленно превратился в нечто… странное. Интимное. И до смешного неловкое.

За завтраком я, пытаясь налить себе чай, промахнулась мимо чашки и залила скатерть. Рихард, не говоря ни слова, вытер лужу, передвинул мою руку прямо на ручку чайника и накрыл своей ладонью, направляя носик точно в чашку. Его пальцы были твердыми и теплыми. Я замерла, ощущая каждый его сустав.

– Спасибо, – пробормотала я, чувствуя, как горит лицо.

– Не за что, – ответил он просто, но не убрал руку сразу, давая мне закончить.

Потом я попыталась помочь ему убрать со стола и, приняв размытое темное пятно за табурет, решительно наступила на кошачью миску. Пустая, к счастью. Грохот был оглушительным. Рихард, стоявший у раковины, обернулся.

– Цель поражена? – спросил он с невозмутимым видом.

– Кажется, да, – сдавленно ответила я, ощупывая ногой пластиковые осколки. – У тебя есть кот?

– Нет, но когда-то был.

Он вздохнул, подошел, отодвинул меня в сторону и сам убрал последствия моей «атаки». Его спина, в тонкой ткани рубашки, была прямо перед моим размытым взглядом. Широкая, надежная.

Самым неловким моментом стало, когда я, выйдя из ванной и плохо ориентируясь в пространстве, вместо того чтобы повернуть в гостиную, уперлась лицом ему прямо в грудь. Он стоял в коридоре, и я, не видя его, прошла прямо в него.

Он не отпрянул, лишь слегка ахнул от неожиданности и обхватил меня за плечи, чтобы я не потеряла равновесие.

– Ты куда? – его голос прозвучал прямо над моей головой.

Я отшатнулась, но его руки не отпустили. Мое лицо было в сантиметрах от его груди. Я чувствовала тепло его тела… Сердце бешено заколотилось – уже не от страха, а от чего-то другого.

– Я… я думала, тут проход, – выдавила я.

– Проход – на два метра левее, – он сказал, и в его голосе послышалась улыбка. – Пойдем, я проведу.

Он не взял меня за руку. Он просто положил свою ладонь мне на поясницу, легким, направляющим прикосновением, и повел за собой. Это простое прикосновение прожигало ткань халата. Весь день он был моими глазами. Он читал мне вслух заголовки из утренней газеты (ничего интересного, к счастью), находил мою брошь, которая упала под кресло, подсказывал, где лежит сахарница. И делал это без раздражения, с какой-то спокойной, почти умиротворенной терпеливостью, которая была в нем так же неожиданна, как и эта внезапная домашность.

К вечеру я уже немного освоилась, научилась различать крупные предметы и осторожно передвигаться, держась за стены или мебель. Он развел огонь в камине, и мы сидели в гостиной – он в своем кресле с книгой, я на диване, укутавшись в плед, и просто слушала тишину, нарушаемую только потрескиванием поленьев и редким шелестом страниц.

– Не скучно? – спросил он вдруг, не отрываясь от книги.

– Нет, – ответила я искренне. Это была странная, выпавшая из реальности передышка. Никаких бумаг, никаких угроз, никаких судов. Только тепло камина, его присутствие в комнате и этот размытый, уютный мир.

– Хорошо.

Наступила еще одна долгая пауза. Пламя отбрасывало на его лицо танцующие тени, делая резкие черты мягче.

– Знаешь, – сказал он тихо, глядя в огонь, – иногда я забываю, что бывают такие дни. Просто тишина.

– Ты всегда настолько… занят, – осторожно заметила я.

– Да. И это часто – способ не слышать тишину, – он отложил книгу и повернулся ко мне. Его лицо в полумраке было серьезным.

Я не знала, что ответить. В его словах была та самая боль, о которой говорила Фрида. Боль от предательства, от одиночества, от необходимости всегда быть сильным.

Внезапно он встал и подошел к окну, отдернул штору.

– Кажется, снова снег пошел, – произнес он задумчиво. Потом обернулся.

– Хочешь чаю?

– Чай был бы прекрасен, – улыбнулась я.

Он кивнул и направился на кухню. Я осталась сидеть, глядя на его размытую спину, чувствуя, как что-то внутри тает и размягчается, как лед на стекле под теплом камина. Этот день, несмотря на все неловкости и мою беспомощность, был каким-то… целительным.

Он вернулся с двумя чашками, поставил одну на столик рядом со мной.

– Осторожно, горячо. Ровно перед тобой.

– Спасибо, – я потянулась, нащупывая блюдце. Мои пальцы встретились с его – он все еще придерживал чашку, чтобы я не опрокинула. Мы замолчали, и в тишине снова зазвучало потрескивание огня.

Именно в этот момент тишину разорвал резкий, настойчивый звонок в дверь.

Рихард вздрогнул, его пальцы разжались. Я услышала, как он тихо выругался себе под нос.

– В семь вечера, – пробормотал он, уже вставая. – Кто бы это мог быть?

Он вышел в прихожую. Я сидела, прислушиваясь, сердце невольно заколотилось чаще. Шаги, скрип открываемой двери, и затем – голос. Женский. Молодой, легкий, знакомый.

– Добрый вечер, генерал! Простите за беспокойство так поздно! Это Юма, соседка Элизы с Бергенштрассе! Мне сказали, что она переехала к вам. Я тут… хотела сшить ей платье, нужно снять мерки! И захватила пирог, думала, может, скучает…

Голос Юмы звучал беззаботно и дружелюбно. Но что-то холодное пробежало у меня по спине. Как она узнала, где мы? Кто ей сказал? И зачем ей понадобилось сшить мне платье?

Я услышала, как Рихард, после короткой паузы, произнес вежливо, но сдержанно:

– Входите, пожалуйста. Элиза в гостиной.

Шаги. И в размытом дверном проеме возникло знакомое цветовое пятно – яркая кофта, пушистые светлые волосы. Юма вошла в комнату, держа в руках сверток и плетеную корзинку.

– Элиза, привет! Ой, а ты что это без очков? – ее голос был полон искреннего участия.

Но я, плохо видя ее лицо, почему-то смотрела не на нее, а на размытую фигуру Рихарда, который остановился в дверях позади нее. Его поза была не просто настороженной. Она была готовой к удару. Он смотрел не на гостью, а на корзинку в ее руках. И выражение его лица в прыгающих тенях огня было не вежливым, а жестким, аналитическим – как в тот момент, когда он оценивал угрозу на улице.

Глава 24
«Больше доверять людям»

Пирог оказался яблочным, с хрустящей корочкой и щедрой щепоткой корицы, точно таким, какой я любила в детстве. Аромат заполнил гостиную, смешиваясь с запахом дыма из камина и чая. Юма развернула сверток, ловко нарезала ломти и устроилась рядом со мной на диване, болтая без умолку. Она рассказывала о соседях с Бергенштрассе, о том, как миссис Гросс ворчала, что я уехала, не попрощавшись, о том, как её младший брат учится теперь на стеклодува.

– А твои очки? – сочувственно покачала она головой, протягивая мне тарелку.

– Попала в переделку. Хорошо, что генерал был рядом.

Я улыбнулась с благодарностью принимая теплый ломоть. Пирог таял во рту, сладкий и уютный. Я украдкой наблюдала за Рихардом, который сидел в своем кресле, отхлебывая чай. Его поза была расслабленной, но взгляд оставался острым, будто сканировал комнату на предмет угроз. Однако под влиянием тепла, пирога и болтовни Юмы моя настороженность потихоньку таяла. Возможно, я действительно слишком параноидально настроена. Возможно, эта девушка и правда просто добрая соседка. Нужно больше доверять людям.

– Спасибо, Юма, – искренне сказала я. – Это очень мило с твоей стороны. Пирог восхитительный!

– Пустяки! – Она махнула рукой, и её светлые кудри заплясали.

– Я люблю готовить. А еще шить. Собственно, поэтому и пришла! – Она лукаво подмигнула.

– Я видела, как ты уходила в том строгом сером платье, и подумала: такой женщине нужно что-то… яркое. Что-то, что подчеркнет твои формы, а не скроет их. У меня есть кусок прекрасного бордового бархата – просто твой цвет! Нужно взять мерки.

Меня тронуло её предложение. После долгих лет безликой, «приличной» одежды, предписанной Энзо, мысль о чём-то созданном специально для меня, а не для его репутации, казалась волшебной.

– Это… очень любезно, – прошептала я, чувствуя, как теплеет внутри. – Я бы с радостью.

Рихард, услышав это, слегка нахмурился.

– Мерки? Сейчас? – его голос прозвучал нейтрально, но я уловила лёгкое неодобрение.

– Ой, генерал, не смущайте нас! – засмеялась Юма, вставая и подбирая свою корзинку, из которой выглядывала сантиметровая лента.

– Мужчинам на этом этапе делать нечего. Это чисто женское таинство! Мы ненадолго, в спальню удалимся. Или… – она огляделась, – в кабинет? Чтобы просторнее было?

Рихард взглянул на меня. Я кивнула. Мне и правда хотелось побыть с Юмой наедине, почувствовать нормальность этого простого женского ритуала.

– Кабинет, – коротко сказал он. – Дверь не закрывайте.

Мы перешли в его кабинет. Здесь пахло старыми книгами, воском и его одеколоном – знакомый, успокаивающий запах. Юма поставила корзинку на стол и жестом пригласила меня встать посередине комнаты.

– Ну-ка, встань прямо, руки в стороны, – скомандовала она с деловой улыбкой, разматывая ленту.

Я повиновалась. Мир вокруг был по-прежнему размыт, но её близкое присутствие, её лёгкие, уверенные движения были утешительны. Она присела на корточки, измеряя длину от талии до пола, её пальцы ловко орудовали лентой. Потом встала, измеряя обхват груди, талии, бёдер. Её прикосновения были профессиональными, без лишней фамильярности.

– У тебя прекрасные пропорции, – задумчиво проговорила она, записывая цифры в маленький блокнотик.

– Настоящая женская фигура. Не то что эти ходячие вешалки из высшего света.

Я смущённо улыбнулась. После долгих лет насмешек Энзо такие слова были бальзамом на душу.

– Спасибо, – пробормотала я.

– И эта метка… – её голос внезапно смягчился. Она взяла мою руку, осторожно отогнула манжет халата. Пальцы коснулись кожи рядом с перламутровым символом, но не самой метки.

– Какая красивая. Сложная. Как будто звёздная карта.

Я вздрогнула от её прикосновения, но не отдернула руку. В тоне не было ни зависти, ни осуждения – лишь искреннее любопытство и, показалось мне, грусть.

– Это… метка истинной пары, – тихо призналась я, чувствуя странную потребность поделиться этим с кем-то, кроме Рихарда и Фриды.

– Сначала я её боялась. Думала, это новое проклятие, новый способ связать меня по рукам и ногам.

– А теперь? – спросила Юма, не отпуская мою руку.

Я задумалась, глядя на размытый силуэт её светлых волос.

– А теперь… теперь я понимаю, что это не цепь. Это… якорь. В хорошем смысле. С ним… с Рихардом… я не чувствую себя одинокой. Даже когда страшно. Он рядом. И метка… она как напоминание об этом. Что я не одна. Что мы не одни.

Я говорила больше для себя, чем для неё, впервые формулируя эти мысли вслух. И, произнося их, осознала, насколько они правдивы.

Юма слушала, не перебивая. Потом медленно выдохнула.

– Какая красивая сказка, – прошептала она, и её голос вдруг изменился. В нём исчезла лёгкость, осталась какая-то ледяная, резкая нота.

– «Не одна». «Якорь». Вы все так говорите. Прячетесь за этими красивыми словами.

Я замерла, почуяв неладное.

– Что?..

– Вы, истинные пары, – продолжала она, и её пальцы внезапно впились в моё запястье с силой.

– Вы думаете, что вы особенные? Что вам всё позволено? Эта метка – не красота. Это клеймо. Стыд. Позор для всего нашего человеческого рода!

Её лицо, размытое для меня, исказилось гримасой такой чистой, безумной ненависти, что по моей спине побежали ледяные мурашки. Она рывком дернула мою руку, и в её другой руке, выхваченной из складок юбки, блеснуло что-то короткое и острое. Кинжал.

– Такие, как ты, не должны жить! – прошипела она, занося руку.

– Твоя метка – грех! И я очищу его!

Время замедлилось. Я увидела движение размытой тени, блеск стали, направленный прямо к лицу. Я закричала, попыталась вырваться, но её хватка была железной. Моё тело, беспомощное без очков, не успело среагировать.

И в тот же миг дверь кабинета с грохотом распахнулась. Тёмная, чёткая тень метнулась через комнату с нечеловеческой скоростью. Раздался глухой удар, хруст, короткий, обрывающийся визг. Давящая хватка на моём запястье исчезла. Кинжал со звоном упал на паркет.

Передо мной, слегка сгорбившись, стоял Рихард. У его ног лежала бездвижная фигура Юмы. Он дышал тяжело, его кулак был сжат. Он посмотрел на меня, глаза в полумраке горели холодным, смертоносным огнём.

– Ты ранена? – его голос был хриплым от адреналина.

Я, вся дрожа, трясущимися руками ощупала себя. Нет. Клинок не коснулся. Только на запястье остались красные следы от её пальцев.

– Н-нет, – выдавила я. – Что… что это было? Она же… она говорила, что просто…

Рихард наклонился, осторожно перевернул Юму на спину. Она была без сознания. Он быстро, профессионально обыскал её, вытащив из кармана юбки не блокнот с мерками, а маленький, изящный кинжал. Зрение словно обострились от адреналина. Потом он взял её руку, разжал пальцы и резко дернул – с её указательного пальца соскользнуло тонкое серебряное кольцо с каким-то тёмным, почти чёрным камнем.

– «Просто соседка», – с горькой усмешкой сказал он, поднимая кольцо к свету лампы.

– Это кольцо члена «Круга Пламени». Фанатичной группировки, которая считает истинные пары «осквернением чистой драконьей крови». Они десятилетиями были в подполье, видимо. Всё-же я ошибался…

Он подошёл ко мне, лицо было суровым, но в глазах, когда он смотрел на меня, читалась нежность, смешанная с яростью.

– Я почуял неладное, как только она вошла. Слишком уж вовремя. Слишком уж «правильно» всё складывалось. Но я надеялся… черт, я надеялся, что ошибаюсь.

Он обхватил меня за плечи, прижал к себе. Я прижалась к его груди, слушая бешеный стук сердца. Дрожь наконец начала отпускать.

– Они… они за мной? – прошептала я.

– За нами, – поправил он мрачно.

– Истинные пары – их главная цель. Видимо, слухи о нашей метке уже разошлись. Энзо, сам того не ведая, указал им на тебя. А они… они умеют ждать и втираться в доверие. – Он посмотрел на бесчувственную Юму.

– Она жила на Бергенштрассе не случайно. Выслеживала тебя. Ждала момента, когда ты будешь одна, уязвима. Не рассчитывала, что ты переедешь. Все планы мы им порушили.

Ледяной ужас сковал меня. Враги были не только в лице Энзо и его светских интриг. Они были здесь, среди обычных людей, с улыбками и пирогами, с иголками и нитками, пряча в корзинках кинжалы.

– Что мы будем делать? – спросила я, и голос мой прозвучал чужим.

Рихард отпустил меня, подошёл к столу и набрал номер на телефонном аппарате.

– Сначала – вызовем своих. Её нужно допросить. Узнать, сколько их, кто главарь, какие планы. – Он говорил коротко, отрывисто, снова превращаясь в генерала.

– А потом… потом мы начнём собственную охоту. «Круг Пламени» снова открыл свою работу? Что ж. На этот раз мы закроем его навсегда.

Он положил трубку и вернулся ко мне, снова обняв.

– Прости, – тихо сказал он. – Я должен был быть бдительнее. Не должен был позволять тебе оставаться с ней наедине, даже в соседней комнате.

Я покачала головой, уткнувшись лицом в его рубашку.

– Не вини себя. Я сама… я сама хотела поверить. Хотела нормальной жизни…

– Нормальности у нас не будет, Элиза, – сказал он, и в его голосе не было сожаления, только твёрдая решимость.

– По крайней мере, не сейчас. Светское, юридическое, а теперь вот и это. Но сражаться мы будем вместе. И метка наша – не стыд, не клеймо. Это наш штандарт. Наше знамя. И мы его не спустим.

Снаружи послышался звук подъезжающего извозчика. Реальность, жестокая и беспощадная, снова врывалась в наш хрупкий уют. Но на этот раз я не чувствовала прежнего страха. Только горечь от предательства и холодную, ясную решимость. Юма с её пирогом и кинжалом отняла у меня последние иллюзии.

Я взглянула на его суровое лицо, на напряжённые плечи, и положила руку поверх его, на своём запястье, прямо на тёплую, пульсирующую метку.