Текст книги "Пышка для Дракона: Отпустите меня, Генерал! (СИ)"

Автор книги: Алекса Рид

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 25 страниц)

Глава 48
«Мы – семья»

После их отъезда в доме воцарилась непривычная тишина. Я ходила по комнатам, прикасалась к вещам, смотрела в окно, но мысли мои были далеко, там, где Рихард и Катарина сейчас пытались убедить Верховный Совет в серьёзности новой угрозы.

День тянулся бесконечно. Я попыталась читать, но буквы расплывались перед глазами. Попыталась приготовить обед, но от запаха еды меня вдруг резко повело, и пришлось сесть на табурет, пережидая приступ дурноты.

«Это просто волнение», – убеждала я себя, прижимая ладонь к животу. – «Столько всего случилось за последнее время. Организм просто устал».

К вечеру, когда за окном стемнело, а Рихард всё не возвращался, я задремала на диване в гостиной, укрывшись пледом. Разбудил меня скрип входной двери.

– Элиза? – его голос, усталый, но тёплый, выдернул меня из сна.

Я села, протирая глаза. Рихард стоял в прихожей, стряхивая снег с плаща. Вид у него был измотанный, но в глазах горел какой-то огонь.

– Ну? – спросила я, поднимаясь. – Как прошло?

Он повесил плащ, подошёл ко мне, обнял и поцеловал в макушку.

– Дольше, чем думали. Совет заседал до вечера, допрашивали Катарину, изучали документы, вызывали экспертов. – Он вздохнул. – Но результат есть. Информацию приняли к сведению, создали комиссию по расследованию зарубежных связей ди Сантиса. Катарине… поверили. Учитывая её помощь в прошлом деле и эти документы, ей даже разрешили остаться у нас на время следствия.

Я выдохнула с облегчением.

– Слава богам. А где она сама?

– Осталась в гостинице недалеко от Совета. Сказала, что не хочет нам мешать, – он усмехнулся. – Думаю, ей нужно время, чтобы переварить всё это. И мне тоже.

Мы прошли на кухню, я заварила чай, и Рихард рассказывал подробности, как Катарина держалась, как убедительно отвечала на вопросы, как один из старых членов Совета, знавший ещё их отца, вдруг прослезился и сказал, что «кровь Вальтеров видно за версту».

– Она очень похожа на отца, – задумчиво сказал Рихард, глядя в кружку. – Я раньше не замечал, а сегодня увидел. Та же манера говорить, тот же взгляд. Столько лет прошло, а я… я как будто заново её узнаю.

– Ты рад, что она вернулась? – спросила я осторожно.

Он долго молчал, потом поднял на меня глаза.

– Не знаю. Часть меня всё ещё злится. Часть, боится снова довериться. Но часть… часть рада. Очень. И это странно, чувствовать такое после стольких лет ненависти.

Я накрыла его ладонь своей.

– Это нормально. Семья, это сложно, уж я то знаю. Но ты не обязан решать всё сразу.

Он улыбнулся, той редкой, тёплой улыбкой, от которой у меня всегда таяло сердце.

– Спасибо. За то, что ты есть. За то, что приняла её. За то, что… – Он не договорил, притянул меня к себе и поцеловал.

Ночью мне снова стало нехорошо. Я проснулась от острого приступа тошноты, едва успела добежать до ванной. Рихард, конечно, тут же оказался рядом, сонный, взъерошенный, но с тревогой в глазах.

– Элиза? Что с тобой?

– Всё хорошо, – прошептала я, ополаскивая лицо холодной водой. – Просто… наверное, съела что-то не то. Или опять волнуюсь.

Он смотрел на меня с сомнением.

– Это уже не первый раз? Ты бледная, ешь мало, а вчера за обедом даже до тарелки не дотронулась.

– Рихард, правда, не волнуйся. Я в порядке.

Но он не успокоился. Уложил меня в постель, укрыл одеялом и долго сидел рядом, поглаживая по голове, пока я не уснула.

Утро началось с того, что я, открыв глаза, поняла: тошнота прошла, но осталось странное, тянущее чувство внизу живота и какая-то непривычная чувствительность во всём теле. Я лежала, прислушиваясь к себе, и вдруг меня осенило.

Нет. Не может быть.

Я начала лихорадочно считать дни. Последние недели были таким водоворотом событий, что я совершенно потеряла счёт времени. Но если вспомнить… когда в последний раз были эти женские дни? До похищения? До суда? До всего этого кошмара? Рихард уже не спал, наблюдал за мной с кровати.

– Ты чего такая встревоженная?

Я посмотрела на него, и вдруг краска залила щёки.

– Я… мне нужно кое-что проверить.

– Что? Ты заболела? – он тут же сел, готовый вскочить.

– Нет! Нет, не заболела. Просто… – я запнулась, не зная, как сказать. – Мне нужно сходить к лекарю. Женскому.

Он замер. В его глазах мелькнуло понимание, потом удивление, потом что-то ещё, от чего у меня перехватило дыхание.

– Ты думаешь… – начал он осторожно.

– Я не знаю. Но… возможно.

Мы смотрели друг на друга, и в тишине этой комнаты, в сером утреннем свете, зарождалось что-то новое, огромное, пугающее и прекрасное одновременно.

Лекарша, пожилая драконица с добрыми глазами и тёплыми руками, осмотрела меня долго и тщательно. Задавала вопросы, слушала пульс, щупала живот, делала какие-то свои, магические измерения. А я сидела, сжимая край кушетки, и боялась дышать.

– Ну что ж, милочка, – наконец сказала она, улыбаясь. – Поздравляю. Вы беременны. Недель 5 или 6.

Мир вокруг будто взорвался и собрался заново. Беременна. Я беременна. Внутри меня растёт новая жизнь… наша с Рихардом жизнь.

– Вы… вы уверены? – прошептала я.

– Абсолютно. Метка истинной пары часто способствует быстрому зачатию, – она кивнула на моё запястье. – Это магия крови. Так что готовьтесь, милочка. Ваш дракон скоро станет папой.

Я вышла из кабинета на негнущихся ногах. Рихард ждал в коридоре, тут же вскочил, подхватил меня под руку.

– Ну? Что она сказала? Ты здорова? – в его голосе звучала такая тревога, что я невольно улыбнулась.

– Я здорова, – ответила я. И добавила, глядя ему в глаза: – Мы здоровы.

Он замер. Переварил. И вдруг его лицо осветилось такой радостью, какой я никогда не видела, даже в день нашего помолвочного снегопада.

– Ты… мы… – Он не договорил, схватил меня в охапку и закружил по коридору, прямо перед кабинетами других лекарей. – Элиза! Элиза, боги! Я… мы…

– Рихард, поставь меня! – смеялась я, но слёзы счастья уже текли по щекам. – Уронишь же!

– Ни за что, – он поставил меня, но не отпустил, прижал к себе, уткнулся лицом в мои волосы. – Ни за что на свете. Я буду беречь вас. Обоих.

Мы стояли посреди лечебного крыла, обнявшись, и весь мир мог катиться к чертям, нам было всё равно. У нас будет ребёнок. Наш ребёнок.

Вечером, когда мы вернулись домой и я уже в десятый раз пересказывала Катарине, приехавшей узнать новости, все подробности визита к лекарше, в дверь постучали.

Рихард открыл, и на пороге стоял посыльный в форме Верховного Совета, с конвертом, запечатанным сургучной печатью.

– Генералу Вальтеру. Срочно.

Рихард вскрыл конверт, пробежал глазами. Его лицо стало серьёзным.

– Что там? – спросила я, чувствуя, как тревога снова подкрадывается к сердцу.

– Совет требует моего присутствия завтра утром. Обнаружились новые обстоятельства по делу ди Сантиса. – Он посмотрел на Катарину. – Похоже, твоя информация сработала быстрее, чем мы думали. Они кого-то взяли.

Катарина побледнела, но кивнула.

– Я поеду с тобой.

– Нет, – отрезал Рихард. – Ты останешься здесь. С Элизой. – Он посмотрел на меня, и в его взгляде была мольба. – Я не хочу рисковать вами обеими. Если там действительно заваривается что-то серьёзное, вы должны быть в безопасности. А здесь, под защитой дома… я буду спокойнее.

Я хотела возразить, но поняла, что он прав. Теперь я отвечаю не только за себя.

– Хорошо, – сказала я. – Мы останемся. Но ты будь осторожен.

Он подошёл, поцеловал меня долгим, нежным поцелуем.

– Обещаю.

Ночь прошла тревожно. Рихард уехал рано утром, а мы с Катариной остались вдвоём в большом, тихом доме. Она пыталась меня отвлекать разговорами, рассказывала о своей жизни в соседнем королевстве, о работе в архивах, о том, как тосковала по родине. Я слушала вполуха, прислушиваясь к каждому шороху за окном.

К полудню, когда солнце ненадолго выглянуло из-за туч, в дверь снова постучали. Катарина пошла открывать, а я осталась в гостиной, прижимая руки к животу, где теперь, как я знала, росла новая жизнь.

– Элиза! – её голос был странным – встревоженным и удивлённым одновременно. – Тебе письмо. Оно… без подписи, но адресовано тебе.

Я взяла конверт, вскрыла. Внутри был один листок, исписанный знакомым почерком.

Глава 49
«Этот мир»

Почерк на пожелтевшем листе был неровным, торопливым, но до боли знакомым. Тони. Я узнала бы его каракули где угодно, те же завитки, та же манера зачёркивать ошибки, та же детская привычка нажимать на перо так сильно, что чернила проступали на обратной стороне.

'Сестрёнка.

Если ты это читаешь, значит, я всё-таки вляпался по-крупному. Прости, что не сказал раньше, думал, справлюсь сам. Дурак.

Я знаю, что ди Сантис был не один. У него были сообщники здесь, в столице. Люди, которых никто не заподозрит. Я пытался выяснить, кто именно, но они слишком осторожны. Единственное, что успел узнать, встречались они в старом особняке на улице Мёртвых Сапожников. Там, в подвале, за фальшивой стеной, спрятаны документы. Переписка, планы, имена.

Я не знаю, жив ли я буду, когда ты прочтёшь это. Надеюсь, что да. Но если нет… не вини себя. Ты всегда была лучше нас всех. Просто слишком добрая для этого мира.

Береги себя. И того дракона своего береги. Он, кажется, нормальный мужик, хоть и солдафон.

Твой глупый брат Тони'.

Письмо выпало из моих рук. Катарина подхватила его, быстро пробежала глазами, и её лицо стало таким же белым, как снег за окном.

– Боги… Элиза, это же…

– Я знаю, – перебила я, чувствуя, как внутри закипает знакомая решимость. – Там могут быть доказательства. Имена сообщников. Всё, что нужно, чтобы закончить это раз и навсегда.

– Мы должны сказать Рихарду, – Катарина уже тянулась к телефону.

– Нет.

Она замерла, уставившись на меня.

– Что значит «нет»?

– Посмотри на часы, – я кивнула на настенные. – Рихард сейчас на заседании Совета. Мы не знаем, когда он вернётся. А если эти люди узнают, что письмо у нас? Если они успеют уничтожить документы раньше, чем мы туда доберёмся?

Катарина колебалась. Я видела, как в её глазах борются осторожность и понимание моей правоты.

– Элиза, ты беременна. Рихард убьёт меня, если с тобой что-то случится.

– Со мной ничего не случится, – я уже натягивала плащ. – Мы просто съездим, проверим. Если там действительно тайник, заберём документы и сразу вернёмся. Если нет, ну, значит, ошибка. Рихарду даже знать не обязательно.

– Ты безумна, – выдохнула Катарина, но в её голосе звучало что-то похожее на восхищение. – Совсем как он в молодости.

– Это комплимент? – усмехнулась я.

– Наверное. – Она вздохнула и тоже начала одеваться. – Ладно. Но если нам придётся драться, ты будешь позади меня. Поняла?

– Поняла.

Улица Мёртвых Сапожников оказалась именно такой, как звучало, узкой, тёмной, застроенной старыми, покосившимися домами, которые, казалось, помнили ещё времена основания города. Снег здесь никто не убирал, и мы проваливались по щиколотку, пробираясь к тринадцатому номеру.

Дом стоял в глубине двора, заросшего голыми кустами. Окна были заколочены досками, дверь заперта на ржавый замок, но Катарина только фыркнула.

– Для таких замков у меня есть отмычки. Профессиональное, – она подмигнула и через минуту уже возилась с механизмом.

– Откуда ты умеешь? – удивилась я.

– Жизнь научила, – коротко ответила она. – Когда сбегаешь из дома с не тем мужчиной, а потом он тебя бросает в чужой стране, приходится осваивать разные навыки.

Замок щёлкнул, дверь со скрипом отворилась. Внутри пахло сыростью и плесенью, меня опять немного затошнило, но сейчас не время. Катарина зажгла небольшой фонарь, и мы двинулись вниз, в подвал.

Лестница скрипела под ногами, ступени кое-где проваливались. Я прижимала руку к животу, мысленно разговаривая с крошечной жизнью внутри: «Всё хорошо, маленький. Мама просто ищет правду. Потерпи».

Подвал оказался огромным, видимо, дом стоял на старых фундаментах, уходящих глубоко в землю. Катарина водила фонарём по стенам, пока не наткнулась на участок, где камень выглядел новее.

– Здесь, – сказала она, ощупывая кладку. – Помоги найти рычаг.

Мы шарили руками по холодным камням, пока мои пальцы не наткнулись на небольшой выступ. Я нажала, и часть стены, почти бесшумно, отошла в сторону, открывая небольшую нишу.

Внутри лежал металлический ящик.

– Есть, – выдохнула я, доставая его.

– Открывай скорее, – Катарина светила фонарём.

Я поддела крышку, она поддалась легко. Внутри, аккуратно сложенные, лежали стопки писем, какие-то документы с печатями, несколько фотографий. Я взяла верхнее письмо, развернула.

И замерла.

– Что там? – Катарина заглянула через плечо.

– Это… это список, – прошептала я. – Имён. Должностей. И среди них…

Я не договорила. Потому что одно из имён я знала слишком хорошо. Оно было выведено каллиграфическим почерком, и рядом стояла пометка: «Финансирование, связи, организация побега в случае провала».

– Элиза? – голос Катарина дрогнул. – Ты чего побледнела?

Я подняла на неё глаза.

– Нам нужно возвращаться. Немедленно.

* * *

Рихард ворвался в дом через час, когда мы уже сидели на кухне, сжимая в руках остывший чай и не в силах вымолвить ни слова. Увидев наши лица, он замер.

– Что случилось?

Я молча протянула ему письмо Тони и верхний документ из ящика. Он читал долго, и с каждой секундой его лицо становилось всё мрачнее.

– Это… – он запнулся. – Это же глава Верховного Совета. Лорд Эдвард Блэквуд. Человек, который вёл расследование. Который допрашивал Катарину. Который…

– Который теперь знает, что мы что-то нашли, – закончила я. – Тони спрятал письмо у надёжного человека с просьбой отправить, если с ним что-то случится. Мы не знаем, кто этот человек. Не знаем, сколько людей Блэквуда следят за нами. Но если они узнают, что мы были в том доме…

Рихард рухнул на стул, провёл рукой по лицу. Впервые я видела его таким, не просто уставшим, а раздавленным тяжестью принятого решения.

– Нужно идти в Совет, – тихо сказала Катарина. – С этими документами. Блэквуд не сможет отвертеться.

– Сможет, – Рихард покачал головой. – Если у него есть люди везде, если он контролирует половину Совета, эти документы просто исчезнут. А мы, станем врагами народа. Или жертвами несчастного случая.

– Тогда что? – я сжала его руку. – Что нам делать?

Он посмотрел на меня долгим, тяжёлым взглядом. Потом перевёл его на мой живот, и в его глазах мелькнуло что-то такое… такое, от чего у меня сжалось сердце.

– Мы уедем, – сказал он. – Из города. Из страны. Куда угодно, подальше от этого всего.

– Что? – выдохнула Катарина.

– Ты слышала. – Рихард встал, начал ходить по кухне. – Мы сделали всё, что могли. Мы раскрыли заговор ди Сантиса, мы нашли его сообщников, мы передали информацию в Совет. Дальше, не наша война. У нас теперь есть… – он остановился, глядя на меня, – у нас теперь есть ради чего жить. И я не позволю, чтобы наш ребёнок рос в этом мире, где предательство стало нормой, где правда ничего не стоит, а власть принадлежит тем, у кого больше грязи.

Я молчала, переваривая его слова. Часть меня кричала, что бежать, это трусость. Что мы не имеем права оставить всё как есть, зная правду. Но другая часть, та, что прижимала руку к животу, где билась новая жизнь, шептала: «Он прав».

– Ты хочешь, чтобы мы просто сбежали? – спросила Катарина. В её голосе звучало разочарование. – Бросили всё?

– Я хочу, чтобы мы выжили, – жёстко ответил Рихард. – Ты не видела, что бывает с теми, кто встаёт на пути у таких, как Блэквуд. Я видел. Их находят мёртвыми в собственных домах. Или не находят вовсе. Или находят, но уже слишком поздно, и рядом, их жён, их детей. – Он посмотрел на меня, и в его глазах стояла такая боль, что у меня перехватило дыхание. – Я не допущу этого. Ни за что.

Тишина повисла в комнате, густая и тяжёлая. Катарина отвернулась к окну, сжимая кулаки. А я смотрела на Рихарда и понимала: он прав. Как бы ни хотелось мне бороться, как бы ни жгла меня несправедливость, риск был слишком велик.

– Отчасти ты прав, – тихо сказала я, и он резко обернулся ко мне. – Мы спасли себя, мы спасли друг друга. Дальше… дальше должна работать система. И если она сломана, мы не сможем починить её в одиночку. Особенно сейчас. – Я коснулась живота.

– Но… Рихард, я не хочу, чтобы наш ребёнок рос в таком мире. Где правда ничего не стоит, где предатели сидят в Совете, а честные люди вынуждены бежать. Если мы уедем, мы просто отдадим эту победу.

Он подошёл ко мне, опустился на колени, взял мои руки в свои.

– Элиза, послушай меня. Мы не отдаём им победу. Мы сохраняем самое главное, нас. Нашу семью. Нашего ребёнка. А когда он родится, когда вырастет – мы вернёмся. Если будет зачем. Если будет куда. Но сейчас, с этими документами, с этим знанием… мы слишком уязвимы. Блэквуд не остановится ни перед чем.

Я смотрела в его серые глаза, и видела в них страх за нас.

– Куда мы поедем? – спросила я.

Он выдохнул с облегчением.

– Есть одно место. На Северном побережье, у самого моря. Там старый дом, который принадлежал ещё моему деду. Никто о нём не знает, он не числится в документах. Мы сможем переждать там, пока всё уляжется. А потом… потом решим.

– А документы? – Катарина повернулась к нам. – То, что мы нашли?

Рихард поднялся, подошёл к ящику, который мы привезли, и достал верхние листы.

– Сделаем копии. Одни спрячем здесь, в надёжном месте. Другие возьмём с собой. Если Блэквуд начнёт охоту, у нас будет рычаг давления. Если нет… когда-нибудь они всё равно всплывут.

Катарина долго смотрела на него, потом кивнула.

Глава 50
«Островки спокойствия»

После недели, проведённой в дороге, после ухабистых просёлочных дорог и дешёвых придорожных гостиниц, этот дом казался миражом, старым, потрескавшимся от времени, но настоящим.

– Ну, вот мы и на месте, – Рихард спрыгнул, помог мне спуститься. – Как ты? Устала?

– Есть немного, – призналась я, прижимая руку к животу. За эту неделю я научилась постоянно его касаться, маленькая привычка, которая успокаивала и напоминала, что мы не одни. – Но это приятная усталость.

Катарина осталась в городе. Мы уговаривали её ехать с нами, но она только покачала головой.

– Кто-то должен присматривать за домом и делать вид, что вы просто уехали в небольшое путешествие, – сказала она на прощание. – Я справлюсь. И если что-то узнаю, дам знать.

Рихард долго сжимал её в объятиях, и я видела, как в его глазах блестят слёзы, которые он так и не позволил себе пролить.

– Береги себя, сестрёнка.

– Ты тоже. И их береги, – она кивнула на меня.

А теперь мы стояли перед домом, которому предстояло стать нашим убежищем. Дом был старым, но крепким, сложенный из серого камня, с высокой черепичной крышей и большими окнами, выходящими прямо на море.

– Ну что, хозяйка, – Рихард подхватил меня на руки, – внесу тебя в наш новый дом по всем правилам?

– Рихард! – я рассмеялась, обвивая его шею руками. – Тут же порог! Споткнёшься!

– Никогда, – серьёзно ответил он, переступая через порог. – С тобой на руках, никогда.

Он нёс меня через пустые комнаты, и я смотрела по сторонам, уже представляя, как расставим мебель, как повесим шторы, как будем сидеть у камина долгими зимними вечерами.

– Нравится? – спросил он, опуская меня на пол в самой большой комнате, видимо, будущей гостиной.

– Очень, – честно ответила я. – Здесь пахнет морем, это успокаивает.

– И пылью, – усмехнулся он. – Придётся хорошенько убраться.

– Ничего, справимся.

Первые дни пролетели в хлопотах. Мы мыли окна, вытряхивали старые ковры, переставляли мебель, которую нашли на чердаке, старую, но крепкую, сделанную на совесть. Рихард чинил скрипучие половицы, а я готовила незамысловатые обеды на древней плите, которая, к моему удивлению, работала.

К концу недели дом начал обретать черты жилья. В гостиной появились кресла, накрытые пледами, на подоконниках, свечи в старых подсвечниках, на кухне, запах свежего хлеба и травяного чая.

Мы жили в каком-то сладком забытьи, отгородившись от всего мира. Ни газет, ни писем, ни вестей из столицы. Только море, только небо, только мы двое, и маленькая жизнь, которая росла внутри меня.

– Элиза, – позвал Рихард однажды утром, когда я разбирала очередную коробку с какой-то старой рухлядью. – Иди сюда.

Я прошла за ним на второй этаж, в комнату, которую мы пока не трогали. Она была меньше остальных, с двумя окнами, выходящими на восток, туда, где вставало солнце.

– Смотри, – он взял меня за руку и ввёл внутрь. – Здесь будет детская.

У меня перехватило дыхание. Я представила, нет, я увидела эту комнату другой: светлые стены, деревянная кроватка с балдахином, мягкий ковёр на полу, игрушки на полках. И маленькое существо, наше с ним дитя, которое будет делать первые шаги именно здесь.

– Каким ты его видишь? – прошептала я.

– Нашего ребёнка? – он задумался, и его лицо стало таким мягким, каким я его ещё не видела. – Я вижу его… или её, с твоими глазами. Твоей улыбкой. Твоей добротой. А характер, пусть будет мой. Чтобы мог постоять за себя.

– Жёсткий характер? – улыбнулась я.

– Упрямый, – поправил он. – Или как у матери, чтобы никогда не сдавался.

Я рассмеялась и ткнула его в бок.

– Я тоже упрямая?

– Ты, да. И это прекрасно.

Мы стояли посреди пустой комнаты, обнявшись, и я чувствовала, как его руки скользят по моей спине, прижимая ближе.

– А какой ремонт мы здесь сделаем? – спросила я, когда тишина стала слишком тёплой.

– Что ты хочешь?

– Я хочу, чтобы было светло. Много света. И чтобы кроватка стояла так, чтобы солнце будило ребёнка по утрам. – Я показывала руками, уже представляя. – И ковёр, мягкий, пушистый, чтобы можно было ползать. И полки с книгами, низко, чтобы сам мог достать. И…

– И? – он смотрел на меня с такой любовью, что у меня сердце зашлось.

– И чтобы ты сделал колыбель своими руками, – выдохнула я. – Как твой дед делал для твоего отца.

Он улыбнулся.

– Откуда ты знаешь про колыбель?

– Твоя сестра рассказала.

– Ладно. – Он коснулся губами моего виска. – Я сделаю. Самую лучшую колыбель. Для нашего малыша.

Мы ещё долго стояли так, обнимаясь, а потом он вдруг подхватил меня на руки и понёс вниз.

– Рихард! – я рассмеялась. – Ты куда?

– В гостиную, – ответил он, и в его глазах горел тот самый огонь, от которого у меня всегда подкашивались колени. – Я слишком долго ждал, чтобы остаться с тобой наедине по-настоящему. Без спешки, без страха, без всего этого.

– А вещи? – слабо запротестовала я. – Коробки?

– Подождут.

В гостиной горел камин, Рихард разжёг его ещё утром, и теперь огонь весело потрескивал, отбрасывая пляшущие тени на стены. Он опустил меня на мягкий ковёр прямо перед камином и навис сверху, опираясь на руки.

– Я люблю тебя, – сказал он просто. – Каждую минуту каждого дня. И сегодня я хочу доказать это тебе.

Я потянулась к нему, притягивая за шею, и наши губы встретились в поцелуе, медленном, тягучем, полном всей той нежности, что накопилась за эти дни хлопот и забот.

Его руки уже расстёгивали пуговицы на моей рубашке, а мои пальцы запутались в его волосах. Мы целовались жадно, словно пытаясь наверстать все те часы, что провели за работой, а не в объятиях друг друга.

Его губы скользили по моей коже, оставляя за собой дорожку из мурашек. Он знал каждое моё чувствительное место, и пользовался этим безжалостно. Шея, ключицы, мочка уха, везде, где его поцелуи заставляли меня выгибаться и тихо стонать.

– Рихард… – выдохнула я, когда его ладони легли мне на грудь.

Его большой палец очертил сосок, заставляя меня вздрогнуть.

Он раздевал меня медленно, смакуя каждое движение, каждую новую полоску обнажённой кожи. Когда я осталась в одной сорочке, он замер, любуясь.

Я притянула его к себе, целуя, чувствуя, как его руки скользят по моим бёдрам, приподнимая сорочку. Потом ткань исчезла совсем, и мы остались вдвоём – обнажённые, в свете камина, на мягком ковре.

– Я хочу тебя, – прошептала я ему в губы.

Он входил в меня медленно, осторожно, но так глубоко, что мир вокруг исчез.

Мы двигались в ритме, который знали только мы, то быстрее, то медленнее, то почти останавливаясь, чтобы продлить мгновение. Его губы не отрывались от моих, его руки гладили мои бёдра, мою грудь, мой живот, и каждое прикосновение отдавалось во мне вспышкой удовольствия.

– Смотри на меня, – прошептал он, и я открыла глаза. В его взгляде было столько любви, что у меня перехватило дыхание. – Я люблю тебя, Элиза.

Волна удовольствия накрыла меня медленно, словно обнимая.

Я простонала, негромко, уткнувшись лицом в его плечо, чувствуя, как тело сотрясают сладкие судороги. Он последовал за мной почти сразу, глубокий стон, и горячее внутри, и тяжесть его тела сверху, и тишина, нарушаемая только треском камина и нашим дыханием.

Мы лежали, переплетённые, на ковре, и я чувствовала, как бьётся его сердце где-то под моей щекой. Ровно, сильно, успокаивающе.

– Я так тебя люблю, – прошептал он в мои волосы.

– А я тебя, – ответила я. – И знаешь что?

– Что?

– Я поняла это с первого раза. – Я тихо посмеялась – Не обязательно говорить об этом всегда.

Он приподнялся на локте, заглядывая мне в глаза.

– Люблю тебя. Люблю тебя. Люблю тебя, Элиза.

Он говорил это, уткнувшись в моё ухо. От чего по коже прошла волна мурашек, и я глупо засмеялась. Он улыбнулся той самой редкой, тёплой улыбкой и поцеловал меня в кончик носа.

Мы ещё долго лежали так, глядя на огонь, слушая, как за окном шумит море. А потом, когда совсем стемнело, Рихард поднялся, подхватил меня на руки и отнёс в спальню, на настоящую кровать, с чистым бельём и тёплым одеялом.

– Завтра будем думать о детской, – сказал он, укрывая нас обоих.

Утро встретило нас солнцем, пробивающимся сквозь шторы, и криками чаек. Я открыла глаза и первым делом увидела его, он смотрел на меня, подперев голову рукой.

– Долго ты так лежишь? – спросила я хрипло.

– Всю ночь, – улыбнулся он. – Смотрел, как ты спишь. И думал о том, какой я счастливый.

– Даже когда я храплю? – усмехнулась я.

– Ты не храпишь. Ты тихо сопишь, как маленький дракончик.

– Сам ты дракончик, – я ткнула его в бок. – Большой, старый, ворчливый дракон.

– Зато твой, – он притянул меня к себе и поцеловал.

После завтрака мы снова поднялись в детскую. При свете дня она казалась ещё больше и светлее. Рихард достал старую рулетку и принялся измерять стены, а я ходила за ним и записывала цифры в блокнот.

– Здесь поставим кроватку, – показывала я. – А здесь, комод. В углу, кресло-качалка, чтобы укачивать по ночам.

– Кресло-качалка? – он поднял бровь. – У нас есть одно на чердаке. Старое, дедовское.

Я задумалась.

– Я хочу, чтобы было светло. Может, кремовый? Или нежно-голубой?

– А если не знать, кто родится? – спросил он осторожно.

– Тогда кремовый, – решила я. – Он подходит всем. А игрушки и одеяльца можно будет добавить цветные, розовые или голубые, когда узнаем.

Он кивнул, что-то записывая в свой блокнот.

– А на полу, ковёр. Пушистый, мягкий. Я закажу у знакомого мастера.

– Ты всё можешь, – улыбнулась я.

– Для вас, всё. – Он обнял меня со спины, положив руки на мой живот. – Как думаешь, он или она уже слышит нас?

– Надеюсь, что да, – я накрыла его руки своими. – Что чувствует наше тепло, наш голос.

Рихард наклонился к моему животу и заговорил – серьёзно, как с подчинённым на плацу:

– Слушай сюда, маленький. Ты там расти здоровым и сильным. Маму слушайся. А когда родишься, я научу тебя всему, что умею. Летать, драться, защищать своих.

У меня защипало в глазах.

– Ты будешь самым лучшим отцом, – прошептала я.

– Постараюсь, – ответил он. – Очень постараюсь.