Текст книги "1958 (СИ)"

Автор книги: Нематрос

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 31 страниц)

Глава 4

Сказать, что душевное равновесие Витяя было нарушено, значит не сказать ничего.

Вчера, когда все разъехались, он посчитал самым разумным остаться на ночлег здесь. Нет, он бы с удовольствием предпочёл трактор, послушать, о чём шушукаются его дед со своей школьной любовью. Тот самый дед, у которого вообще-то есть невеста, которая одновременно его, Витяя, бабушка. Так что этюд проверки деда на стойкость ожидался этой ночью весьма любопытный. На такое бы Витяй, преодолев душевные терзания, разумеется, глянул. «Адюльтер в маленьком городе». Пьеса в трёх действиях с прологом и эпилогом.

Но бежать за трактором он не собирался, а другие варианты в голову не приходили. Потому решено было остаться на раскопе, всё равно завтра все соберутся здесь же.

Профессор некоторое время ходил из стороны в сторону. Витяй уже понял, что так старикан думает, размышляет, анализирует. Вайцеховский что-то бубнил себе под нос, потом садился и делал какие-то наброски рисунков, геометрических фигур и ниже калякал приписки. Почерк у профессора был не хуже иных докторов, ничего не разберёшь. Разве что «Амазонки» было написано крупнее и разборчивее.

Дед Пономарь спал и делал это вызывающе неприметно, положив под голову мягкий черенок лопаты, похрапывая и бормоча «ироды, убирайтесь!»

Антон Васильевич Шпала ел. Для своего худощавого телосложения он был необычайно прожорлив, когда дело казалось чужой, ничейной или бесплатной еды.

Неожиданно из темноты, с той стороны, куда уехали Иван с Настей, один из них вернулся. Точнее, одна.

Профессор не сразу заметил ассистентку.

– Я кое-что забыла, – словно извиняясь, сказала она.

– Скорее всего, голову в Москве, – пробурчал Вайцеховский, не отвлекаясь от записей. Мало ли что могла забыть его рассеянная ассистентка.

Он даже не смотрел на Настю, а та подошла вдруг к Шпале, забрала у него из рук алюминиевую тарелку с едой и выбросила в темноту. От такой наглости Шпала хотел разок поступиться кодексом чести плотника и обещанием не бить женщин, но Анастасия Романовна вдруг прильнула губами к его губам, на которых оставалось немного мяса, и они слились в долгом поцелуе. Витяй хотел было вскочить и подойти поближе, чтоб не пропустить ни одной детали разворачивающегося перформанса, но что-то его удержало в положении лёжа в траве.

Поцелуй продолжался не меньше десяти секунд, и у Шпалы как будто даже волосы на голове встали дыбом, не говоря про остальное. Профессор не обратил на происходящее никакого внимания, железной выдержки человек.

Настя тем временем направилась к яме и уверенно спрыгнула туда. А вот этот вопиющий манифест не остался без внимания Вайцеховского.

– Вы, простите, куда? – вскочил на ноги он.

Настя тем временем вытащила монету. Это Витяй понял, потому что она держала желтый кругляш в руке, как ценный трофей, когда вновь показалась на поверхности.

– Анастасия Романовна, что вы себе позволяете?! – почти визжал Поганель. Он решительно наступал на неё, шаг за шагом. Всего получилось три шага.

Они стояли лицом к лицу. Вайцеховский никак не мог предположить или почувствовать опасность в глазах своей ассистентки, поэтому протянул руку, чтоб забрать археологическую находку.

– Отдайте немедленно! – приказал он.

– Моё, – твёрдо сказала Анастасия Романовначто есть сил сжимая кулак.

– Государственное! – кряхтел Вайцеховский, но преодолеть сопротивление девушки не мог. – Я даю вам ещё один шанс – верните мне монету, и я очень постараюсь забыть этот инцидент. Возможно, вам напекло голову, сегодня было очень жарко, может случиться с каждым. В противном случае, я буду вынужден отстранить вас от раскопок, отчислить из экспедиции и ходатайствовать о вашем исключении из университета. Неужели вы хотите такой судьбы?

– Я хочу забрать своё, – всё так же сопротивлялась Настя.

Шпала по-прежнему стоял истуканом, а Витяй приподнялся на локте, чтоб фиксировать всё происходящее, каждую мелочь. Ему бы ещё ведерко поп-корна побольше.

– Вы дура, если думаете, что вам это сойдёт с рук, и вдвойне дура, если допустите, чтоб эта монета, зажатая в кулаке, испортила вам карьеру и жизнь!

И он уцепился за руку Насти двумя руками, и, кажется, начал брать верх. Витяй подумал, что может быть он недооценил профессора, который по вечерам вполне мог ходить в какую-нибудь секцию борьбы, где обучали академиков. Есть же академическая гребля, почему не быть академической борьбе? Настя упала. Профессор повалился на неё сверху, пытаясь дотянуться до кулака девушки.

– Просто отдайте мне артефакт, – хрипел он.

– Ко мне! – вдруг громко крикнула Настя, и Шпала зашевелился. Он казался зачарованным. Сделал первый робкий шаг, как ребёнок, а дальше пошло уже лучше, и он мигом оказался подле борющихся научных сотрудников.

– Убей его! – отдала следующую команду Анастасия Романовна.

Шпала начал оглядываться по сторонам, то ли в поисках жертвы, то ли в поисках оружия.

– Акинак в яме, – Настя тем временем почти скинула с себя профессора. Тот в пылу борьбы не сразу понял смысла её слов, но теперь, кажется, они начали доходить до Поганеля.

Шпала между тем уже спустился в яму и взял акинак. Профессор растерялся. По его глазам Витяй видел, что тот не очень-то верит в происходящее. Кто посмеет поднять меч на доктора наук? Нет, его конечно иногда били сверстники, но это было в школе, когда он был менее заслужен, да и дети по сути своей жестоки.

– Анастасия Романовна! – начал он, но не нашёлся, как продолжить.

– Меня зовут Майя! – зло сказала Настя и сильно ударила его кулаком в солнечное сплетение. Поганель сложился пополам, пытаясь восстановить дыхание.

– Бей! – коротко сказала Настя.

Шпала размахнулся что есть сил, а ими создатель плотника не обделил, и акинак вошёл в профессора, как тот в своё время в Академию наук. Чванк!

Крови было очень много, но Анастасия Романовна предусмотрительно отошла, а профессор стоял на самом краю раскопа, оттого по инерции свалился вниз. Витяй ошалело смотрел на происходящее. Ему совсем не хотелось выходить из своего укрытия в траве. Это что вообще такое? При нём никогда не убивали человека ни случайно, ни умышленно, ни с особой жестокостью, ни милосердно. Теперь это случилось, и ему совсем не понравилось. Ему было страшно. Нет, он был в ужасе. Его будто парализовало, и что самое пугающее, он не чувствовал себя защищённым даже будучи невидимым. Мороз, такой же, как прошлой ночью в доме деда, захватил его целиком. Морская фигура, замри!

– Иди вымойся в реке и почисти одежду! – приказала Настя Шпале. – А потом возвращайся и ложись спать.

Тот послушно направился к реке, перешагнув через бормочущего мантры деда Пономаря. Настя постояла несколько секунд, восстанавливая дыхание, осматривая окрестности, и Витяю очень не хотелось бы поймать на себе её взгляд. Хотя в какой-то момент он был уверен, что она смотрит прямо ему в глаза, видит его за бугром, за жёсткой травой, для неё нет преград. Он вжимался в землю до боли, понимая, что стать еще более невидимым вряд ли удастся, но боялся не то что пошевелиться, даже дышать.

Наконец, она ушла в темноту в том же направлении, откуда явилась пятью минутами ранее.

Глава 5

Ночь накрыла степь.

Вечером, когда проходили предгорье, наткнулись на гнездо степного орла, в котором кроме привычных костей грызунов попались останки гагары.

– Вода близко, – сказала Асана.

Однако до воды отряд Майи не дошёл, лошади устали, да и люди от изнурительной трёхдневной гонки начали валиться с ног. В первую ночь почти никто, кроме старух, не спал. Кемарили в повозках днём, по нескольку часов, сменяя друг друга. Вторая ночь прошла спокойно, дозоры не видели никого, кроме степных волков, ни облачка пыли от горизонта до горизонта.

Сегодня на ночлег обосновались обстоятельно, ставили шатры, разжигали костры. Привычно обойдя дозорных самолично, Майя рухнула на шкуры и тут же забылась.

Враг напал коварно, со всех сторон. Не жалели никого. Один «вжжжух» перьев в воздухе – одна амазонка падала замертво.

Обычно чуткий сон Майи изменил ей в самый неподходящий момент. Она проснулась, когда люди Фагимасада уже были в лагере, сражение шло полным ходом, лязг металла и крики, ржание лошадей, всё слилось в песнь битвы.

Проклиная себя, Майя вскочила, схватив акинак, и с воинственным кличем рванула прочь из палатки.

Снаружи её уже ждали. Споткнувшись о чьё-то тело, она полетела на землю. Вывернув руку с акинаком так, чтоб не напороться на него, она кувыркнулась в сторону, стараясь оценить обстановку. Мгновениям не суждено было даже сложиться в секунды прежде, чем она приняла первый удар. Меч вскользь оцарапал плечо, сняв полоску кожи, рука «вспыхнула» от плеча до локтя.

Дзанг! – встретились клинки.

Десятки мёртвых амазонок. Горящие повозки. Крики. И всюду звериный рык битвы, для многих последней в жизни. Майя заметила Фагимасада, тем более, он не собирался прятаться. Одним взмахом распорол живот Асане, её лучшей охотнице, затем наступил ей на голову.

Ярость наполнила Майю до краёв. В бою она плохой советчик и помощник так себе, но попробуй удержи голову холодной, когда на твоих глазах умирает, рушится вообще все, что тебе дорого. Кругом беснуются скифы, очевидно, свою жизнь ей вряд ли удастся спасти, но эту мразь она заберёт с собой!

У кого-то на этот счет было другое мнение. Стрела вонзилась ей в плечо со спины, Майю бросило вперёд, она повалилась лицом вниз, соображая, как выбраться из этого положения, но чьё-то колено уперлось ей в позвоночник. Она попыталась вывернуться, но противник схватился за стрелу, терзая и без того обширную рану. Майя вскрикнула бы, будь она кем-то другим. Ей же пришлось терять сознание молча.

Бойня закончилась быстро. Они убили почти всех.

Майя сидела, прислонившись спиной к колесу, её руки были столь крепко связаны за спиной, что она уже не чувствовала кистей.

– Ты будешь моей, – произнёс Фагимасад.

– Даже если меня осеменит самый паршивый жеребец в табуне, мне не будет так мерзко, как от одного твоего взгляда. Отвернись. Твоими будут только эти скифские червяки, что по ошибке считают себя мужчинами. Можешь взять любого, у них духу не хватит возразить.

Майе хотелось смерти и этот путь к ней казался ей максимально быстрым. Фагимасад улыбался, и это выводило Майю из себя. Похоже, он так сильно жаждал её, что не боялся выглядеть посмешищем в глазах своих воинов. Так его из себя не вывести, не взрастить в нём гнев. Он шагнул в шатёр, и две сильные руки подхватили Майю за плечи и понесли следом.

Каменное лицо старухи Дайраны, одной из тех, кого скифы оставили в живых, было последним, что она видела под луной.

Фагимасад стоял на шкурах, когда к его ногам бросили Майю. Её лицо перекосилось от гнева, но взяв власть над эмоциями, она твёрдо посмотрела в лицо своего врага.

– Я обещал, что отплачу тебе, – произнёс он, жестом показав воинам оставить их.

– Ты связал мои руки, но подойди ближе и я убью тебя ногами. Свяжешь мои ноги, и я выгрызу твоё поганое сердце. Выбьешь зубы, и я буду презирать тебя до последнего вздоха. Ты ничтожество и твой путь – к забвению.

– Я обещал, что отплачу тебе, – повторил Фагимасад, разжимая кулак, – этой монетой.

Он был слишком силен, и даже будь у неё развязаны руки, и не торчи обломок стрелы из лопатки, был бы большой вопрос, взяла бы её ловкость верх над его силой, а в текущем положении шансов у неё не было вовсе. Майя плюнула в его лицо. Невелик ущерб, но большее ей было пока не под силу.

Фагимасад вытер лицо рукавом. А затем ударил Майю наотмашь, следом схватил кнут и с силой сунул кнутовище ей в рот, ломая зубы. Нестерпимая острая боль. Кровь. Держаться, не терять сознание.

Фагимасад засунул кнут ей в рот, обмотав вокруг затылка, натянул что есть силы, не давая сомкнуть челюсти и запихнул в рот монету. Он проталкивал её всё дальше в глотку. Майя уже не могла дышать. Её лицо стало фиолетовым, глаза закатились, но она не произнесла ни звука. Фагимасад своими толстыми пальцами пытался засунуть монету всё глубже и глубже, разрывая связки, деформируя позвонки.

Он всё-таки взял её, хоть и после смерти. Он брал её снова и снова, до самого утра, пока её тело не стало столь же твёрдым, как её несгибаемая воля.

Дайрана не пошевелилась, когда Фагимасад выходил из шатра, лишь взглядом, полным скорби и горечи смотрела на тёмный проём.

– Ты получил своё. Позволь мне похоронить её, – сказала она.

– Делай, что хочешь, старуха, – бросил Фагимасад. Гордые скифы, забрав своих раненых и оставив убитых, на рассвете навсегда растворились в степи.

Ночь сменяла день не один раз, пока старуха Дайрана рыла могильник, готовила обряд, варила погребальные снадобья. Степные волки давно положили на неё свой взгляд.

Закончив, старуха долго нараспев бормотала заклинания.

Она исполнила свой долг до конца прежде, чем испустить последний вздох.

С неба сорвались первые капли дождя, но уже через несколько минут степь накрыл ливень, продолжавшийся семь дней и ночей.

Глава 6

– Здрасьте, – в парикмахерскую заглянула почти лысая голова.

Посетителей в этот час можно было перечесть по пальцу одной руки. Лида делала завивку Антонине Фёдоровне, директору школы.

Жорж развешивал свои грамоты на стене. Почти все были от Одесского городского совета, но одна уже Краснодарская и еще одна совсем свежая, вчерашняя, из Динской. Жорж был своего рода «целинником», направленным партией на Кубань из Украины, поднимать уровень и культуру оказания парикмахерских услуг. Квалифицированных кадров не хватало, и его сначала «ненадолго» пригласили в Краснодар, а уже оттуда «только на открытие, ну и на первых порах понаставничать» в Динскую. По программе «Город – селу» так сказать.

Нужно отдать должное Жоржу, он принял вызов с высоко поднятой головой, не канючил и не ныл, как некоторые другие парикмахеры, собрал вещи в одну сумку и переехал, куда приказано. Сельсовет выделил ему комнату с кухней в почти новом общежитии, которое плотно обжили строители консервного завода.

Жорж не жаловался, но по родине, кажется, скучал. Кроме грамот над его рабочим местом висели ещё две фотографии – памятника какому-то мужику, Лида его не знала, и Потёмкинской лестницы – её она видела в кино. «Это Дюк», сказал как-то Жорж Лиде, кивая на фото памятника и Лида постеснялась спросить, кто это. Единственный Дюк, которого она знала, был соседский пёс с хвостом-бубликом и разными глазами.

– Ну как? – спросил Жорж у Лиды и Антонины Фёдоровны, в очередной раз перевесив грамоты и фотографии.

Было вполне неплохо, но Лида не совсем понимала, что дает эта передислокация заслуг в рамочках – гвоздики в стене всё равно одни и те же.

И только тут они заметили заглянувшую голову.

– Доброе утро, – почти нараспев сказал Жорж. – На стрижку?

– Ага, – произнёс посетитель.

– Заходите, заходите, – пригласил Жорж.

За головой появилась шея, плечи, и дальше остальные внешние атрибуты человека. Это был молодой парень, лет семнадцати на вид.

– Герман, вы же на прошлой неделе стриглись, – прищурился Жорж.

– Так это, – Герман крепкой рукой прошелся по ершистым волосам, как будто трением пытался добыть немного электричества или огня, – зарос…

– Ну что ж, клиент всегда прав, – кивнул Жорж, указывая на кресло, – присаживайтесь, сделаем в лучшем виде.

Герман замешкался.

– А можно… мне бы… к Лидии Антоновне?

Жорж улыбнулся.

– Она занята. Придется ждать.

– Что ж, – покраснел парень, – я могу и позже зайти.

Он уже собирался уходить, но Лида остановился его.

– Мне не больше пяти минут осталось.

Герман был влюблен в Лиду класса, наверное, с пятого. Он никому об этом не говорил, и не старался хоть как-то показывать, надеясь дорасти до того момента, когда разница в возрасте не будет играть роли, и этот момент настал в прошлом году, но совершенно некстати из армии вернулся Никаноров, они с Лидой случайно встретились на танцах в клубе и один вальс изменил всё. Лучше бы этот чёртов Иван утонул там, на своём флоте. Тем более вы бы видели, какой из него танцор с этой корявой ногой. Герман решительно не понимал, что она в нём нашла.

Жорж понимающе присел на мягкий диванчик и закинул ногу на ногу. Диванчик этот ему тоже пришлось выбивать. До того ожидающие клиенты сидели на двух жёстких стульях, а ещё перед этим – стояли. Он похлопал по мягкой обивке рядом с собой.

– Присаживайтесь, молодой человек.

– Спасибо, я лучше постою, – покосился на него Герман.

Два года назад перед конторой райпотребсоюза с самого раннего утра оказались двое. Мужчина на коляске и долговязый чернявый паренёк. Михал Степаныч Демидов, председатель правления, понаблюдал несколько минут эту картину в окно, и узнав гостей, вышел на улицу. Наклонился и крепко обнял мужчину, пожал руку пареньку.

Мужчиной был Алексей Фёдорович Лихоимов, в прошлом повар чайной, потерявший ноги на войне, а паренёк – его сын Герман.

– Михал Степаныч, – робко начал мужчина, – дело есть. Вот, повара вам привёл. Хочет идти по стопам отца. У самого-то стоп не осталось. – Алексей Фёдорович уже свыкся с инвалидностью и даже позволял себе шутить. – Возьмёте?

Демидов не отказал, и в ресторане появился новый помощник повара. Не прошло и полугода, как Герман освоился в промышленных масштабах приготовления пищи, а ему тем временем предложили кондитерский цех.

– Не мужское это дело, пирожные кляпать, – сказал было он, но старший кондитер Ян Кирипиченко, бородач с огромными волосатыми ручищами, вмиг переубедил юнца. Сколько бисквитов загубило юное дарование, сколько крема перевело, одному богу известно. И Лиде несколько раз тоже было известно, когда смущенный Герман приносил ей пирожные или целый торт. Герман был славным парнем, но Лида видела в нём только младшего товарища.

Удачно подвернулся набор в Краснодарскую торгово-кооперативную школу. Герман с честью выдержал все экзамены и поступил на повара, вернулся через год, когда Лида уже стала невестой Ивана Никанорова.

Герман умел теперь готовить чохамбили и солянку по-грузински, но Лида была от него всё так же далека. Однако, сдаваться он не собирался.

– Как стричь? – спросила Лида, когда Герман уселся в кресло.

– На твой вкус, – сказал он.

Это «твой» прозвучало для неё неожиданно, раньше он всегда обращался на «вы». Кажется, сегодня Герман был настроен решительно.

– Я бы посоветовала виски снять, а верх практически не трогать, – начала она, проведя пальцами по его жёстким волосам. Герман буквально таял в кресле. Наконец, он собрался с мыслями.

– Сделай так, каким бы ты хотела меня видеть.

Ого-го, отметила Лида, да что с ним сегодня такое? Не то, чтобы она раньше не замечала робких ухаживаний, скорее для себя не рассматривала возможности каких-либо ответных действий. Герман был милым подростком на орбите её жизни, неотъемлемой частью повседневности, которая просто есть. А сейчас ему эта роль похоже надоела.

Взгляды встретились в зеркале. Герман пытался увидеть в глазах Лиды что-то такое, тёплое, важное, знак, дающий ему право действовать. Но они были обычные зелёные, просто очень красивые.

– Хорошо, – тихо сказала Лида и принялась за работу.

Как ни пытался Герман вновь поймать в зеркале её взгляд, она всё время занята была только работой. Но какими же нежными и приятными были её пальцы. Ему показалось, что даже кончики его ушей стали пунцовыми.

– К нам сегодня твой Иван заходил, – невзначай сказал он. – С какой-то девушкой.

– С какой девушкой? – от неожиданности Лида оставила ссадину на затылке Германа.

– Не знаю, – максимально безразлично ответил Герман. – Заказали окрошку, отбивные с салатом. Кушали долго, он шутил, она смеялась. А о чём говорили, не слышал, не из любопытных.

– Сегодня? – переспросила Лида. – А во сколько? Очень странно. Он же в поле должен быть.

– Может и в поле, – неопределенно сказал Герман, – только приехали они на Победе. Он ей дверцу открывал, настоящий джентльмен.

– Да ну, – махнула рукой Лида, – ты ошибся, наверное. Нету у Ивана никакой Победы.

– Ага, ошибся, – саркастически произнёс Герман, – а то я Циркуля не узнаю…

Лида вспыхнула и Герман понял, что перегнул палку.

– Извини, – сказал он.

Дальнейшая стрижка прошла молча. На «До свидания» Германа Лида тоже не ответила. И оставшееся время до конца рабочего дня была задумчива. Жорж попробовал её растормошить, но отвечала она односложно, и поняв тщетность усилий, он отстал.

В начале шестого заглянула Гречишная и напомнила, что сегодня баня. Лида хотела отказаться, но подумала, что какого лешего она должна волноваться о чём-то или вообще страдать? Советский человек достоин быть чистым, и если он может сделать это в бане со всеми удобствами, и прежде всего с парной, то именно так он и должен поступать. Особенно если этот человек – женщина! Лида не была уверена только в том, можно ли в её положении ходить в парную, но решила, что разок не повредит.