Текст книги "1958 (СИ)"

Автор книги: Нематрос

сообщить о нарушении

Текущая страница: 29 (всего у книги 31 страниц)

Герой повернулся к нему, встретившись с Иваном взглядом. Замер на миг. Мужчины узнали друг друга, хотя Гера для мужчины был ещё совсем юн, хоть и не по годам горд. Иван кивнул в сторону выхода, отбросил пустой огнетушитель и показал освободившейся рукой, что нужно уходить. Герман тоже был «пуст», он бросил отчаянный взгляд по сторонам, назад, где ещё недавно сидел Кузьмич, а сейчас было девственно чисто, и неприязненно кивнул Ивану – уходим.

Мы часто планируем неосуществимое.

С потолка рухнула огромная поперечная балка, по касательной задев Ивана и Германа, раскидав обоих, с грохотом завалившись на сцену.

Никаноров не потерял сознание. За этот день он сам уже давно перестал удивляться тому насколько живучим оказался, и что «гвозди бы делать из этих людей» было заранее взято Тихоновым из его будущей биографии. Осторожно повернул голову – движение привычно отозвалось дикой болью. Герман не шевелился. Иван мысленно поблагодарил судьбу за то, что балка не разделила их по разные стороны, иначе он ничего бы уже не смог сделать. А так он мог ползти. Мог схватить лежащего пацана за ворот одной рукой и пытаться тащить. Сцепив зубы, не сдерживая непослушных слез, оставляющих белые борозды на прокопчённых щеках, истошно рыча, на этот треклятый огонь, на весь мир, на себя, он упорно тащил Геру к краю сцены. Ступени уже полыхали, пришлось спускаться посередине, в зал. Метровая высота была для них сейчас сродни Казбеку. Иван крепко обнял Геру, подкатился к самому краю, и, не разжимая руки, перевалился вниз. Вес пацана удержал его, и Иван почти встал на ноги. Затем, подставив спину, стащил со сцены Геру, и они вдвоём завалились на пол.

Иван слышал, как где-то бесконечно далеко, у входа, послышался топот ног и почти сразу следом голова Ивана Никанорова поехала куда-то прочь, сознание затуманилось, и в этот раз, кажется, насовсем. Его глаза были открыты, насколько можно было считать таковыми, но он ничего не видел. В горле и груди пекло так, будто их прямо сейчас лудили. Даже совсем неглубокий вдох дался ему с огромным трудом. Герман не приходил в себя. Ивану вспомнилось отчего-то, как он вцепился в тонущую Настю тогда, в бушующей реке. Так же он не мог разжать пальцев сейчас и отпустить этого мальчика. Он человек, а человек не может поступить иначе. Вслепую он попробовал тащить Геру дальше, но пришедшая темнота не отпускала его. Иван не понимал, в сознании ли он, и движется ли вообще, или это уже видение, а он умер. Где-то совсем рядом раздался голос, но слова были неразличимы. Ему привиделось лицо Лиды, такое милое и круглое с ямочками на щеках и широко распахнутыми зелёными глазами. Она была серьёзной и сосредоточенной. Она была живой. Звала его, а он только крепче сжимал пальцы.

Он не отпустит.

Он не отступит.

Глава 12

Марьяна сидела на холодной земле, обняв колени и прижав их груди. Майя больше не долбилась в дверь, затихла, но Марьяна знала, что она там. Просто стоит за тонким полотном из плохо сколоченных досок и смотрит. Она ждёт.

Это конец, бежать некуда, времени тоже почти не осталось. Из того, что Марьяна знала, следовало, что эта тварь идёт к своей могиле. И что, когда это случится, она заберёт её тело навсегда. И что Витя умрёт в чуждом ему времени, так далеко от неё, что не добраться никаким транспортом. И что эта его глупая, виноватая улыбка вполоборота – последнее, что видела она, а её саркастический, стыдящийся взгляд через мутное, заляпанное насекомыми лобовое стекло – то, какой он запомнит её. Им не прожить долгую счастливую жизнь, не нарожать детей, не окружить себя внуками и даже не быть похороненными рядом. Ну, с похоронами, допустим ладно, они всё равно собирались кремироваться и быть развеянными над морем, но всего остального ей было жаль.

Кто дал этой суке право распоряжаться чужими жизнями? Эта никчёмная потусторонняя тварь не получит желаемого. Не сегодня. Никогда.

Но что Марьяна могла сделать теперь? У неё был единственный шанс застать суку врасплох и распорядиться своей жизнью. Она это шанс благополучно упустила, расплескав последние остатки сил. Этот выстрел ушёл в молоко. Теперь тварь всегда начеку, она сильна, гораздо сильнее Марьяны, и время тоже на её стороне. Гнетущая безысходность тяжело навалилась на плечи, парализуя, сковывая сознание, убивая последнюю искру, связывавшую с реальностью, делавшую её человеком.

Ну уж нет, она не будет сидеть в хлипком сарае, ставшем последним тюремным пристанищем. Она не затравленный зверёк, которому оградили свободу флажками. Если умереть, то не на коленях. Марьяна медленно поднялась. В её глазах не было ярости, злости или показной решимости, её лицо не искривила гримаса ненависти и готовности сражаться до последней капли крови. Это была та Марьяна, которой она всегда хотела стать, невозмутимо спокойная, каждое движение которой наполнено достоинством и подлинным благородством. Наверное, так бы поднималась на эшафот законная королева. Она плавно направилась к двери, слышала, как существо за дверью напряглось в предвкушении. Марьяна твёрдой рукой отодвинула щеколду и распахнула дверь. В её глазах не было страха. Она улыбалась.

Узкоглазая тварь за дверью, так жаждавшая добраться до неё и наконец получившая шанс, отчего-то медлила. Марьяна видела, что она была в растерянности, ожидая подвоха. Обе они стояли, каждая по свою сторону дверного проёма, не сводя взгляда друг с друга. Одна из них была напряжена и скована, как комок нервов, сгусток огромной энергии, принявший человеческое обличье, а другая совершенно расслаблена, полностью осознающая и принимающая происходящее.

Марьяна медленно протянула руку, взяла Майю за ворот и потянула на себя.

– Ты этого хотела? Заходи и возьми.

Майя, совершенно ошарашенная ещё миг назад, взяла себя в руки, свирепо зыркнула, с хищной улыбкой, больше похожей на оскал, сделала шаг в сарай и приняла Марьяну в себя.

Та почувствовала неземную легкость, исчезая, растворяясь в этой концентрированной тьме, делая её чуточку светлее.

***

Доехали за несколько минут. Ни о какой внезапности с таким тарахтением речи не шло. Если Осадчая или кто бы она ни была, находилась в доме, она знала об их прибытии.

– Не глуши, – бросил Спирин оперу и попытался выбраться из люльки. Чувствовать себя настолько беспомощным он не привык, эта новая реальность ужасно раздражала его. Но с таким бедром на одной силе воли не исполнишь балетных па – Спирин был реалистом.

– Помоги, – сдался наконец он.

Опер подставил плечо, прихватил за руку и помог встать на ноги. На ногу, если быть точным.

– Дай мне пистолет, – протянул руку Спирин.

Опер отрицательно покачал головой.

– Табельное. Не могу.

Время стремительно таяло. Спирин выдохнул, преисполнился вселенским спокойствием и медленно проговорил.

– То, что находится за дверью, окажет сопротивление. В школе милиции тебя такому не учили, это не мелкий жулик, не вор-рецидивист и даже не маньяк. Я знаю об этом. Ты – нет. Гипноз по сравнению с её методами – ничто. И вообще, ты хочешь награду, Серёжа? Государственную.

По лицу опера Спирин видел, что от награды Серёжа бы не отказался, тем более от государственной, но и расставаться с оружием не хотел.

– Если пистолет будет у меня, – продолжил объяснять Спирин, – я выстрелю в неё. Если пистолет будет у тебя, ты выстрелишь в меня. Причём в спину, потому что я пойду первым. Не отдавая отчёта своим действиям, под её влиянием, но для прокурора это будет слабым оправданием. Тебя посадят, я умру. Ты этого хочешь?

Серёжа этого не хотел, он хотел медаль. Или орден. Поэтому, поколебавшись несколько долгих секунд, тех, которых может не хватить Спирину, чтоб спасти Виктора, он-таки протянул ствол.

Следак спокойно взял ПМ, снял с предохранителя и передёрнул затвор.

– Подойди к окну и посмотри. Аккуратно, сам не светись.

Опер исполнил просьбу.

– Кто-то есть внутри.

Очень информативно, ничего не скажешь. Спирин сам доковылял до окна с костылём и пистолетом. За несколько дней непрекращающегося ливня окно заметно утратило свою пропускную способность, но даже так Спирин видел, что в доме действительно были люди. Одна фигура лежала на полу, другая склонилась над ней. Вторая – женская, судя по волосам. Ведьма убила Виктора и собиралась его… съесть?

Действовать нужно было решительно. Спирин кивнул на дверь.

– Ты открываешь, я делаю, что должно, ты меня прикрываешь. Вон, камень возьми, если что – шарахнешь. Смотри только, не меня. И без команды никакой самодеятельности. Поехали!

Три шага до двери Спирин преодолел почти грациозно и в разумный срок. Сердце колотилось, хотя он был тёртый калач. Даже ладони вспотели, и сломанные рёбра отозвались противным тягучим нытьём.

По его кивку опер распахнул дверь и… ничего не произошло. Никто не начал в них стрелять, никакие потусторонние сущности не сотворили козней. Спирин осторожно заглянул в полумрак, после яркого солнечного дня глаза упрямо отказывались видеть картину в деталях, но основная экспозиция была такой: на полу лежал действительно Виктор, над ним и вправду склонилась Осадчая, но она помогала ему. По крайней мере агрессии в её действиях не было, и неподготовленный зритель этого театра увидел бы именно этюд «первая помощь при обмороке». В общем-то, в глазах опера, так всё, наверное, и было.

Гражданка Осадчая, бросив на незваных гостей опасливый взгляд, замерла в полупозиции. Спирин опустил оружие, медленно, плавно, готовый в любую секунду вернуть её на прицел. Настя, поняв, что прямо сейчас опасность ей не грозит, повернулась обратно к Витяю.

– Как хорошо, что вы приехали, – обрадовалась она. – Ему плохо, он упал в обморок. Но жив. Помогите пожалуйста поднять его на диван. Мне кажется, у него крайняя степень измождения.

Спирин со всей пристальностью, на которую был способен, вглядывался в глаза Осадчей, пытаясь найти в ней хотя бы ноту неискренности и фальши. Увидеть, что она лжёт, играет с ними, но её лицо, хоть и бледное, осунувшееся и сильно изнурённое, было искренним и… красивым?

Уставшие глаза смотрели ясно. Спирин прекрасно понял, почему в неё так легко влюбляются. И сам глупо улыбнулся вместо того, чтоб продолжать давить, но тут же взял себя в руки.

– Старший следователь Краснодарской краевой прокуратуры Спирин. Помните меня?

От него бы не ускользнула попытка лжи, но реакция была искренней.

– Боюсь, что нет. А мы встречались?

– Может и встречались, – буркнул он. – Разберёмся позже.

Он махнул рукой оперу, и Серёжа зашел внутрь.

– Здрасьте, – не менее глупо улыбнулся он Насте и недоверчиво посмотрел на Спирина – мол, это и есть ваш опасный асоциальный элемент?

– Помоги поднять на диван, – указал следак на тело Витяя. – И осторожнее, он много пережил, могут быть внутренние повреждения. – Затем опять обратился к Насте. – Давно это было?

Настя смутилась. Она не знала, в курсе ли всех происходивших странностей этот человек. По его лицу поняла, что каких-то – точно в курсе, тем более сказал, что знакомы. К тому же следователь, ему врать было незачем.

– Когда я пришла в себя… минут десять-пятнадцать назад, он был ещё в сознании, рассказывал мне странные вещи…

Спирин остановил её жестом.

– Сейчас уложим больного и расскажете.

Опер как раз заканчивал с Витяем, аккуратно подложил под его голову подушку и уставился в ожидании дальнейших распоряжений.

– Вот что, Серёжа. На, держи ствол, – Спирин протянул ему пистолет. – И делай, что умеешь лучше всего. Будь снаружи и наблюдай за окрестностями. Увидишь что странное, сразу дай знать. Если кто подъезжает, или пешим – заметишь издалека, не пропустишь. Ну, давай.

Опер бросил недоверчивый взгляд на Спирина, потом на Настю, но взял оружие и вышел.

Спирин направился к дивану, чуть не оступился и не шлёпнулся на пол. Настя вовремя подхватила его под руку, такая мягкая и приятная. И желанная… Спирин скривился, гоня вредные мысли прочь. Настя помогла ему сесть на край дивана. Её кожа была нежной и очень приятной наощупь. Но в каждом её движении было какое-то целомудрие что ли? Совсем иначе вела себя в её теле тогда непрошенная гостья. Спирин понимал, что всё это чушь и абсурд, но глаза говорили об обратном, и чутьё в этот раз тоже было не на стороне логики. Одна и та же, но совсем другая.

– Можете говорить, как есть, – напустил суровый вид он.

Настя потупилась, подбирая слова, и наконец произнесла:

– Хорошо, я всё расскажу, хотя, как выяснилось, я знаю очень мало. Он, – Настя указала на бессознательного Витяя, – очевидно знает больше. В любом случае, от органов правопорядка у меня тайн нет.

– Ну-ну, – перебил её Спирин, – не торопитесь про все органы. Пока лично от меня.

– А есть разница? – удивилась Настя.

– Может статься, что есть. Итак, где вы были всю последнюю неделю?

– Я примерно догадываюсь, что вы хотите знать, но понятия не имею, сколько прошло времени, и что считать неделей. Давайте, просто расскажу, что помню. Мы были на раскопках, в могильнике что-то сверкнуло – монета. Я залезла глянуть, трогать не собиралась, но как будто сошла с ума, рука сама потянулась, и я… очнулась здесь, нагой, в одной простыни. Вот здесь, где ваш костыль, сидел связанный оператор, Андрей, по-моему. Весь в крови. Я его развязала, а он ругался на меня, чуть драться не полез, а потом я опять очнулась. Вот сейчас, сегодня. И этот мужчина, вы сказали, его зовут Виктор, привёл меня в чувство, и наговорил всякого, что в меня вселилось что-то, а он из будущего, и всем грозит опасность, но самое важное… Он не сказал, не успел – отключился. Я попыталась привести его в чувство, и тут появились вы.

– Очень удобно, – поморщился Спирин. – Ничего не помню, Сберкассу не грабила.

– Какую Сберкассу? – смутилась Настя.

– Никакую, – отмахнулся Спирин, – это присказка.

Но он видел, что Осадчая была искренней, что ей самой досталось, она была жертвой, хоть на жертву и не походила.

– А вы следователь, потому что… что-то случилось? Кого-то убили? – озвучила она следующую догадку.

– Кого только не убили, – вздохнул Спирин, но развивать мысль не стал.

– Надеюсь, не я? – с тревогой спросила она.

– Я тоже надеюсь, – ответил Спирин и почесал подбородок. – Следствие обязательно разберётся. А пока поищите аптечку, где-то наверняка должен быть нашатырь. Вы же знаете этот дом? Бывали здесь раньше?

– Говорю же, очнулась в предыдущий раз. Надеюсь, это не я сделала с оператором? Он в порядке?

– Многовато надеетесь, – заметил Спирин, но укорил себя за то, что слишком строг с ней. – У Андрея рассечение и сотрясение. До свадьбы заживёт. А дом, в котором мы находимся, принадлежит Ивану Никанорову, вашему… другу детства.

Спирин видел, что это имя подействовало на Осадчую, она покраснела, обеспокоенно повернулась к нему:

– Что с ним? Он жив?

– Жив, жив. Потрепало конечно, причём, в основном из-за вас. Но жив.

Видел, как Настя вздохнула с облегчением, и почувствовал укол ревности, что ли. Тем временем девушка нашла флакончик с нашатырём и протянула Спирину вместе с ватой.

Нагнувшись над Витяем, Спирин только сейчас заметил, что выглядел тот из рук вон плохо, лицо напоминало восковую маску, примерно таким он представлял себе Ленина в акутальном состоянии. Однако же на сунутую под нос смоченную в нашатыре вату он среагировал. Дёрнулся и открыл затуманенные глаза. Спирин подумал, что позавчера в больнице всё было наоборот, этот человек выводил его из бессознательного состояния в реальность, а сейчас они поменялись ролями.

– Евгений Николаич, – узнал его Витяй. Голос был слаб. Да вообще он походил сейчас скорее на немощного старика, прожившего долгую жизнь, исповедующегося перед смертью приглашённому батюшке. Сам Спирин верующим не был, он был официальным атеистом, неофициальным агностиком и добропорядочным коммунистом, потому удивился пришедшей на ум аналогии.

– Он самый, – кивнул Спирин. – Ты как?

Мог бы не спрашивать.

– Я не успел, – прошептал Витяй. – Она ушла.

Витяй закрыл глаза и лежал так секунд десять, потом вновь открыл и Спирин видел, как тяжело ему даются даже эти простые движения. Если верить теории, которую он поведал всем вчера вечером, он скоро умрёт, возможно, это его последние минуты. Не было никакого действенного способа это остановить. По крайней мере, они о таком не знали, и это ему, Спирину, привыкшему побеждать, доводить всё и всегда до конца, докапываться до сути и распутывать любые дела, причиняло почти физическую боль.

Краем глаза он увидел, как сидящая на стуле Настя дёрнулась и запрокинула голову.

***

У неё был план. У неё всегда, в любой жизненной ситуации были планы. Грандиозные и крохотные, на пару ближайших минут и на всю оставшуюся жизнь, постоянно трансформирующиеся, неосуществимые, но были.

Даже когда одиннадцать лет назад в закоулке на Невском Витяй схватил её за руку, собираясь чинить разборки, у неё был план. Спонтанный, однако же, план. До того, как она влюбилась в него по-настоящему.

Но никогда ещё её враг не был столь силён. Никогда прежде ставкой не была её жизнь. Марьяна видела, как эта тварь идёт по мосту через речушку, довольно узкую в этом месте, вроде бы называвшуюся Кочеты, только она не помнила, какие по счёту – первые, вторые, третьи или сороковые. Да это и неважно. И видела она это не как раньше, своими глазами, а сквозь пелену, грязную плёнку, которой в детстве её отец покрывал парник для огурцов. Или как в старом кино, идущем по чёрно-белому телевизору «Рекорд» до того, как у них появилась цветная «Берёзка», то и дело прерывающемся рябью – белым шумом, пресловутым «снегом». Глаза ей не принадлежали, нос тоже, о чём говорило полное отсутствие запахов. Никаких прочих чувств – она не ощущала идущих ног, не ощущала рук или шеи, обдуваемых лёгким ветерком, несущим прохладу от воды, не ощущала палящего солнца, потных подмышек, вообще ничего. Она не была. Словно медленно опустилась в наполненную до краёв ванну с горячей водой и растворилась в ней без остатка.

Однако же, cogito ergo sum, дамы и господа.

Я мыслю, следовательно, я есмь! Мысли Марьяны стали мыслями Майи, они плавали в едином сознании, но всё, что знала одна, теперь знала и другая. И Марьяна чувствовала, какое неудобство это доставляет новой хозяйке её тела, как больной зуб посреди ночи, который хочется выдрать, только бы он перестал ныть. Эта сука не вселенское зло, а существо, движимое жаждой мести, но запутавшееся, кому и зачем собирается мстить, и выплёскивающее свою ярость на всё человечество. Марьяна знала, что тварь идёт, чтоб вернуть монету, которая её убила, на место, меж своих костей в разрытой давно могиле, закрыть лаз между временами, запечатать навечно, тем самым убив её Витю там, а её саму – здесь. Она смутно помнила её воспоминания о прошлой, самой первой, настоящей личности, краткий калейдоскоп из обрывков степной, кочевой жизни. Скудных и фрагментарных, случившихся пятьсот? Тысячу? Две тысячи лет назад?

Знала, что никак не может помешать, но не это было её целью. Она хотела попрощаться. Та самая логика, на которую ей часто пеняла мать, сейчас твердила одно – если ты ещё не умерла, значит эта пуповина между временами не порвана. Если она может быть здесь, то ты, будучи ей, сможешь быть там. Значит, ты можешь увидеть Витю. Сможешь сказать ему последние слова.

И это осознание собственной правоты, это ликование, совершенно необъяснимое в момент, когда от смерти отделяют минуты, накрыло её. За Майей тянулся шлейф, невидимый для окружающих, едва различимый для неё самой, но подлинно имевший место быть. Он терялся за горизонтом, и очевидно вёл назад, в прошлое, как глупость, совершённая в юности, которую хочется забыть, но которая будет с тобой до самой смерти.

– Нет! – огрызнулась Майя. – Ты не посмеешь!

– Уже посмела! – улыбнулась Марьяна. Ох как бы ей хотелось увидеть сейчас себя со стороны, краткий миг своего триумфа. – Уже посмела.

И она, раскинув мысленные руки, как статуя Христа над Рио, наклонилась вперёд и упала в этот искрящийся шлейф. Её и без того не существующую, разорвало на мириады частиц и понесло одновременно вверх и вниз, назад, вперёд и внутрь, сжало в единую точку с бесконечной массой.

И она открыла глаза.

***

Осадчая вздрогнула всем телом и очнулась заново. Она с любопытством рассматривала всё вокруг, словно очутилась здесь впервые только что, а не разговаривала с ними минуту назад. Спирин бросил настороженный взгляд – неужели вернулась та, другая?

Но Настя лишь равнодушно глянула на него и, как заворожённая, уставилась на Виктора. В глазах её смешались боль и радость, она вскрикнула.

– Витя!

Вскочила со стула, чуть не растянулась на полу, как ребёнок, задумавший сложный акробатический трюк, но не рассчитавший координации и сил. Устояла на ногах, и вот она уже на диване, склонилась над беспомощным Виктором, с непередаваемой нежностью провела руками по его щекам.

– Витя, Витенька, родной мой!

Виктор открыл глаза и уставился на Осадчую, сначала непонимающе, а потом совсем по-другому, как смотрят друг на друга люди после долгой разлуки, не надеявшиеся хоть когда-нибудь ещё раз встретиться. Так, как на Спирина никто никогда не смотрел.

– Марьянка!

Виктор обнял Осадчую, нежно, но крепко, не собираясь больше никуда отпустить. И это тот, который только что лежал при смерти.

– Витя! – только и могла вымолвить Осадчая, и слёзы в два ручья стремительно рванули по её щекам и упали ему на лицо. Нет. Сыграть такое невозможно. Спирин сидел, не шелохнувшись. Ему бы уйти, но в его положении это невыполнимо.

– Живой! – шептала она, покрывая поцелуями его лицо и шею. – Живой!

Виктор прильнул, нет, скорее впился губами в губы Осадчей. Они не столько целовались, сколько просто слились воедино, тело к телу, каждой клеточкой прикасаясь друг к другу.

– Милая, родная моя…

Спирин вовсе не был сентиментален, но если сейчас происходило то, против чего всячески сопротивлялась логика, а внутренний голос полностью подтверждал, ком в его горле был вполне оправдан.

Спирин отвернулся к окну.

– У нас очень мало времени, – отстранилась наконец Настя, и это далось ей с огромным трудом. – Она идёт, и уже очень близко – там, на хуторе. Минут двадцать, не больше. И притом она здесь. Я – это она, так что всё, что думаю, говорю и слышу я, она – тоже.

Виктор приподнялся на локте, для чего ему пришлось постараться, но ни один мускул на лице не дрогнул в присутствии жены, которая, чтоб быть здесь, принесла несравнимо большую жертву.

– Просто знай, что я очень тебя люблю. Всегда любила, и была счастлива в каждый из прожитых вместе одиннадцати лет. Даже когда думала, что нет. Даже когда мы месяцами не говорили этого друг другу. Мне повезло встретить тебя, и я ни о чём не жалею. Мы можем побыть здесь вместе.

– Я… – начал было Виктор, но запнулся. – Я тебя…

Он был настолько слаб, что походил на живой труп, уж в трупах Спирин разбирался.

– … люблю!

И вдруг он силой какой-то несгибаемой воли сел.

– Я понял! – отчётливо сказал он. – Понял. Мы должны попытаться!

Виктор крепко обнял Осадчую и что-то жарко прошептал ей в ухо.

– Мы можем успеть, слышишь? Мы успеем! Тебе надо идти, родная! Пока есть хоть один шанс, мы должны бороться. Ты сильная! Ты сможешь. Мы обязательно встретимся где-нибудь там, даже если у нас ничего не выйдет! А сейчас иди. Ей нельзя этого знать. Я люблю тебя!

То, как они смотрели друг на друга, как нежно и решительно, Спирин вспоминал потом в минуты трудностей, житейских и служебных, и это придавало ему сил двигаться дальше. Между уютным прощанием и призрачным шансом они выбрали второе.

Осадчая обмякла и отключилась здесь же, на диване, чтоб секундой спустя прийти в себя, причём по иронии судьбы буквально вернуть в своё тело собственное сознание. Марьяна, а Спирин не сомневался, что это была она, ушла.

– Евгений Николаич, я знаю, что делать! – лихорадочно выкрикнул Виктор. Так, наверное, выглядел Леонардо да Винчи или Ньютон на пороге очередного открытия, – Вы на транспорте?

Спирин кивнул.

– Отлично! Мотоцикл?

Спирин ещё раз кивнул.

– Подойдёт. Манёвренней будем. Нам нужно к разрытому кургану. Очень-очень быстро! И мне, и Насте. Довезёте?

Спирин не был в этом уверен, но знал, кто точно сможет довезти.

– Серёжа! – громко крикнул он, и дверь тут же отворилась. Опер явно наблюдал за окрестностями одним глазом, а другим ухом – прислонившись к двери.

– Подгони мотоцикл прямо ко входу, для удобства маломобильных граждан. Едем на раскопки, – начал подниматься он, и для придания должного ускорения прикрикнул, – быстро!