Текст книги "1958 (СИ)"

Автор книги: Нематрос

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 31 страниц)

Иван с тревогой всматривался в водную гладь. Да, кажется, тогда он впервые ощутил что-то, какой-то укол, бойкая девчонка, сама того не желая, проникла в его сердце.

Ветер куражился над водой, меняя направление струй, поднимая волны. Насти почти не было видно. Ваня скинул майку и прыгнул в воду. Он мчался вперёд, размахивая руками словно мельница, глотая воду ртом и носом, борясь с волной. Впереди маячила красная ленточка в косе.

Его сносило течением, чем ближе к середине реки, тем сильнее. Настя, как назло, оказалась крепкой, если он и догонял её, то делал это непозволительно медленно. Гребок. Еще один.

Обернулся – ребята стояли на берегу, никто не смеялся. Огромные капли сплошным гулом барабанили по поверхности реки, которая была чёрной и пугающе большой.

Красная ленточка пропала. Тщетно он вглядывался, пытаясь увидеть хоть что-то. Толкнувшись ногами и руками, как морская черепаха, чуть поднялся над водой. Ничего. Сделал еще несколько гребков и снова начал вертеть головой. Насти нигде не было. Ваню охватили страх и отчаяние, а они точно были худшими помощниками из возможных. Заныло плечо.

Вновь поплыл вперёд, занырнул, несколько метров преодолел под водой, затем опять оказался на поверхности. Показалось, или впереди слева мелькнула ленточка?

Точно, она! Ваня с утроенной энергией бросился туда. Ленточка ушла под воду. Настя уже не плыла, она пыталась не утонуть. Слишком далеко.

– На-астя! – заорал он, стараясь перекричать стихию, но только нахлебался воды.

Нырнул вслепую. В такую непогоду под водой не видно ничего. Вынырнул совсем рядом с тем местом, где, как ему казалось, он видел ленточку в последний раз. Мальчишек на берегу он уже не различал. Далеко.

Настя была близко, где-то очень близко, но не на поверхности. Он вновь нырнул наудачу, и удача его отблагодарила – он буквально врезался во что-то скользкое, гибкое и податливое. Ухватился за руку или за ногу, и попытался всплыть. Ей нужен воздух. Хотя бы один вдох. Быстрее бы на берег, если в лёгких вода, а она наверняка там, её дела плохи.

Настя как будто подала признаки жизни, закашлялась что ли? Ваня не видел, он попытался уложить её на спину, чтоб самому подплыть под неё и обхватить одной рукой под мышками. Так его учил отец. Потом нужно работать ногами и второй рукой, медленно, плавно, без резких движений, не расходуя последних остатков сил.

Вроде получилось. Как брошенная на спину лягушка или беспомощный жук, перевёрнутый брюшком кверху, он судорожно дрыгал ногами, помогая себе правой рукой. Есть. Очень медленно, но они направляются к берегу. Только бы хватило сил. Только бы не начались судороги. Даже более опытные, вдесятеро более сильные пловцы становились жертвами судорог, об этом тоже говорил отец.

Настя очухалась и ухватила его за шею. Этого Ваня не предвидел, и они оба ушли под воду.

– Кхрл… бфл… мрр.. – всё, что он смог произнести.

Нужно вынырнуть на поверхность. Но как это сделать, когда железная хватка сдавливает твоё горло? Они утонут вдвоём. Безрассудная детская выходка, унёсшая две жизни.

Если он хочет спастись, нужно любой ценой отцепиться от Насти. На обоих ему уже просто не хватит сил. Руки и ноги стали деревяшками, жаль, не теми, что всплывают на поверхность.

Спасайся сам! Ты ещё можешь выжить. Брось её.

Сил на то, чтоб куда-то плыть, даже одному, не было. Единственным, что можно попытаться сделать, было высвободиться из холодных объятий. Нужно принимать решение, возможно, последнее в жизни.

«Я не могу её бросить. Не могу. Не могу. Не могу!»

Выбор сделан. Страх уходит. Приходит лёгкость.

Мама, наверное, расстроится.

Он сдаётся на милость реки, которая обнимает его не в пример нежнее Насти, и несёт куда-то вперёд и вниз, вперёд и вниз…

Стопы ударяются о камень, большой валун.

«Да и чёрт с ним» – говорит внутренний голос, мягкий, обволакивающий, комфортный.

«Значит, достигли дна. Значит, неглубоко. Значит, берег рядом. Оттолкнись!» – этот, другой голос, настойчивее, злее.

Ваня не собирается, но ноги сами толкаются, вступая в прямое неподчинение голове, допуская нарушение нейронно-мышечной субординации. Он делает движение, ещё одно.

И его подхватывают чьи-то длинные и сильные руки. Вытягивают наверх, он подчиняется.

Их вытащил Генка. Вообще, все пацаны бросились в воду, разошлись цепью, пытаясь найти «утопленников». Ваня действительно почти доплыл до берега.

И теперь он лежал на траве, выблёвывая из себя тухлую речную воду, ошмётки еды и остатки беззаботного детства.

– Как она?

Ваня поднялся, как только смог. Настя лежала на боку, над ней колдовал Генка, вода выходила из неё, как из фонтана у краевого драмтеатра, который Ване довелось увидеть однажды.

– Не дышит… – произнёс Генка.

Ваня оттолкнул его, прильнул губами к губам, делая искусственное дыхание. Поднялся, надавил на грудь – пошла новая порция воды. Снова искусственное дыхание. Её губы были холодными. Он в исступлении повторял попеременно снова и снова. И когда в очередной раз прильнул к её губам, она открыла глаза.

– Дурак… – одними губами, так тихо, насколько это было возможно.

Это была лучшая благодарность. Ваня откинулся, растянувшись на траве, подставив лицо летящим с неба каплям дождя.

Это было десять лет назад.

Следующие четыре года их не называли иначе, чем жених и невеста. Настя принимала, как должное, Ваня часто дрался по этому поводу с пацанами, хотя в душе был горд. Всё было само собой разумеющимся, с ней сердце замирало, без неё щемило. Потом она его поцеловала. Потом наступила пора новых дорог.

– Я буду тебе писать, – просто сказала Настя. Они сидели на том же берегу реки, что и четыре года назад.

– Ты можешь и не уезжать, – так же буднично произнёс Иван.

– Не могу. – Настя отвернулась. – Я давно для себя решила, буду археологом, поступлю в МГУ, родители поддерживают, ты бы видел маму. Отец тоже сказал, что все правильно, нужно следовать за мечтой.

Ивану многое хотелось сказать, это многое копилось в нём, варилось все эти годы, выпирало наружу, но он крепко сжимал челюсти, боясь выпустить хотя бы слово. Скажи он, Настя могла бы остаться.

– Но ведь может быть так, что, следуя за одной мечтой, ты оставляешь другую? – спросил он.

– Да, так обычно и бывает, – ответила Настя. Что это на её щеке, кажется, слеза?

Небо затянуто тучами, ночь темна. Сорвались первые робкие капли.

Больше они не произнесли ни слова. Иван завёл мотоцикл, Настя села сзади, прижавшись к нему, крепко обняв. Он не включил фару.

Они ехали в полной темноте, куда, одному Богу известно. Он знал каждый метр этой дороги, она ему полностью доверяла. Двое, как одно целое.

Иван подумал, что, если разогнаться посильнее и закрыть глаза, они могли бы остаться вместе навсегда.

А потом наступило утро.

Порой слова не нужны, ведь их надо кропотливо подбирать, чтоб описать всю прелесть мгновения, искать определения, синонимы, аллегории, точно охарактеризовать видимые и невидимые энергии, чувства, эмоции. И если всё сделать правильно, выйдут волшебные стихи.

Иван не был поэтом. Он просто чувствовал окружающий мир, окружающий миг, он просто был счастлив.

Июльская жара, курган, профессор, жаворонки, пшеница, всё это было не здесь, где-то далеко за пределами его мира. Весь его мир был в её глазах, и эти глаза улыбались.

– Ты совсем не изменилась.

– А ты отрастил смешные усы.

– Я смотрю, вы уже знакомы, – буркнул профессор Вайцеховский.

Глава 9

– Тысяча девятьсот пятьдесят восьмой?! – воскликнул Витяй. Он стоял перед доской почёта на центральной площади рядом с усадьбой правления колхоза. Бегло пробежавшись по улыбающимся на фото лицам, мгновенно выхватил среди передовиков физиономию «деда», но гораздо больше поразила его временная принадлежность эпохи.

Любая из версий не выдерживала никакой критики. Настолько проработать мир было вряд ли возможно – нет ещё таких средств. Всё было предельно натуральным, от собак, нюхающих друг друга под хвостом, до огромного элеватора, возвышающегося над станицей.

Симуляция, воздействующая только на его мозг, была в целом наиболее вероятной, но зачем нужно было так заморачиваться с реальным домом и наследством. И главный вопрос – почему он?

Витяй подумал вдруг, что совершенно не чувствует голода. Что это могло означать и в подтверждение какой версии, он не понимал.

На площади было немноголюдно, в полдень колхозники предпочитают работать, но кое-кто всё-таки был, тут ведь усадьба правления, где ходоки частенько караулят председателя, здесь же столовая, чуть подальше чайная и парикмахерская, газетный стенд, а на другом конце площади – сельпо.

Витяй подумал, а не снять ли джинсы, и не потрясти ли достоинством? Или недостатком в зависимости от угла зрения. Но молнию заело, и он отказался от этой идеи.

Попытался вспомнить, что знает о пятьдесят восьмом. У власти Хрущёв, освоение целины в разгаре, «царицу полей» заставляют сеять повсеместно, вроде как в это время на воду спущен ледокол «Ленин», а в прокате хозяйничают «Летят журавли».

Его любимые «Биттлы» совсем ещё пацаны, называют себя Quarrymen и репетируют в подвале дома родителей молокососа Харрисона, а Джон, Пол и Джордж ещё в глаза не видели Ринго.

Высоцкий, сейчас ещё студент Володя, может быть прямо в эту минуту едет в поезде по регулярному для себя маршруту Москва – Киев к невесте Изе, а лейтенант Гагарин служит в авиации Северного флота, пилотируя МиГ.

В следующем году родится его мама, и это хотя бы объясняет тот факт, что он видел бабушку живой. Но это и близко не даёт объяснения, с какого перепугу он вообще тут оказался, к тому же в таком неприглядном, во всех смыслах слова, виде.

Нет, Витяй, конечно, хорошо помнил, как в детстве мечтал оказаться невидимым в эпоху динозавров, побродить, посмотреть, понаблюдать за этими гигантами, и невидимость там была весьма кстати, чтоб не превратиться в обед или в лепешку под стопой флегматичного бронтозавра. Но в его детских фантазиях подразумевалась опция возврата по требованию, и то – динозавры, а это – колхоз. Будь он героем одного из сотен этих романов про попаданцев в СССР, которые клепают в интернете безумными темпами плодящиеся авторы, он наверняка бы поднял местный колхоз на небывалые высоты, но он же даже борону от плуга отличить не в состоянии, а всеми новыми технологиями умеет только пользоваться, но никак не воспроизводить. Да и что он сделает, прозрачный?

Неподалёку, на лавке в тени акации, сидел подвижный пухляш в пиджаке, то и дело озираясь по сторонам. Он обмахивался шляпой, обильно потея. Увидел идущего с другой стороны площади паренька, очевидно спешащего в правление.

Пухляк пригляделся, удостоверившись, что это тот, кто ему нужен, и громко закричал. При этом сидел он в тени, и явно не хотел быть слишком заметным, но по-другому внимания паренька было не привлечь.

– Э-э-эй, Володя!

Витяю стало интересно, и он подошёл ближе.

Пухляк, убедившись, что услышан, мгновенно принял вальяжную позу, полуразвалился на лавке и вытащил папиросу.

Паренёк подошёл, он был совсем щуплым, держал в руках папку, прижимая к себе, как сокровище. Но главной его отличительной особенностью и приметой была шапка густых белых волос, стриженная под горшок.

– Я вам не Володя, – суховато бросил он, подойдя ближе. Взгляд при этом предпочитал не поднимать.

– Не Володя, так не Володя, – хохотнул пухляк, приглашающе похлопав по скамейке. – Да садись ты, в ногах правды нет.

Витяй был с ним полностью согласен, но приглашением, в отличие от паренька воспользоваться не мог при всём желании. Для него это были два совершенно неизвестных человека, с которыми, вполне вероятно, ему никогда не придётся даже познакомиться. Но вообще это были Шмуглый и Подаксиньевик. Очевидно, главный инженер, получив незаслуженный на его взгляд нагоняй, да ещё с чьей подачи – этого щенка – считал своим долгом поквитаться.

Подаксиньевик садиться не собирался.

– Ну стой, дело молодое. Это нам, старой гвардии, отдых нужен, а ты неделями напролёт работать должен.

– Лично вам, Федот Борисович, я ничего не должен, – с вызовом произнёс Володя. – Вы что-то хотели от меня? Тороплюсь, дел по горло.

– Это ты на чего намекаешь? – нахмурился Шмуглый. – На то, что у меня дел нет?

Ему позарез нужно было завестись, почувствовать за собой правду, и тогда этому мальчишке не поздоровится. Витяй знал такой сорт людей и неожиданно для себя на время позабыл о собственных проблемах и подключился к выяснению отношений. Сейчас он даже пожалел, что прозрачен и не может вступиться за пацана.

Но тот и сам был не промах.

– Какие у вас дела, вся станица знает, – улыбнулся Володя, причём совершенно искренне, чем ещё сильнее распалил главного инженера.

Тот покраснел, усиленно обмахиваясь шляпой, подбирая слова поострее. Не смог, и пошёл напролом:

– А ты не думай, что неприкасаемый! – почти задохнулся он. – И не таких клопов давили! Хочешь работать – работай, никто не запрещает. Но в коллективе надо учитывать все мнения, а не переть, чуть что, по головам. Попомни моё слово – не изменишь поведения, вылетишь из колхоза!

Шмуглому даже курить перехотелось, так его вывел этот пацан, и он демонстративно швырнул окурок размером в полпапиросы прямо на клумбу. Поймал осуждающий взгляд Подаксиньевика и ещё больше разозлился.

– Щенок!

Паренёк покраснел, но ничего больше не сказал, только залез на клумбу, поднял окурок и бросил его в урну. И так же молча пошёл прочь.

Витяй уверенной походкой направился за ним, и даже успел сделать с десяток шагов, прежде чем увидел, как по центральной улице к площади подъехал ГАЗ-69, «козлик», набитый людьми. К этому «козлику» неожиданно рьяно направил свои стопы Подаксиньевик, а вслед за ним вскочил с лавки и Шмуглый.

«Козлик» лихо остановился прямо у центральной усадьбы. Автомобиль выглядел весьма солидным, почти новеньким. Двухдверный, с откидным задним бортом, открытым кузовом и запаской по левому борту. Витяй уважительно осмотрел его – настоящий внедорожник. В кузове, если его можно так назвать, по бортам размещались лавки. На этих лавках сидели двое кино– или фотокорреспондентов – об этом можно было судить по видеокамере в руках одного и фотоаппарату на шее у другого. Мордатый, скуластый водитель жевал цигарку, перекатывая её по углам рта, а рядом с ним сидел невзрачный человек небольшого роста с решительным, правда, взглядом. Он вышел первым и сам пошёл открывать борт. Водитель его опередил, но фотокор от ухаживаний отказался:

– А мы и так могём! – браво воскликнул он и выпрыгнул через борт, встав на запаску.

Второй, с кинокамерой, так не рисковал, аккуратно убрал лупатый трёхглазый аппарат в кофр, и только потом спустился вниз. Этот явно моложе, видимо ассистент.

– Ну как? – спросил Панас Дмитрич, а это был он.

– Восхитительно, – ответил Подкова. Фотоаппарат болтался на его шее, то ли «Зенит», то ли «Смена», Витяй не разобрал, да и не особо старался.

– Предлагаю плодово-ягодный день перенести на завтра. Виноградники у нас ого-го, а сады и того внушительнее – весь день займут. Сейчас пообедаем, а после обеда, как жара спадёт, поедем на раскопки, – сказал Котёночкин. – Профессор, хоть и чудной, но дело своё знает, думаю, уже вечером представит на суд, наш и будущих телезрителей, какие-нибудь ценности.

– Поддерживаю! – громко сказал Подкова, и у Витяя закралось подозрение, что иначе он разговаривать не умеет. Ему бы полевым командиром быть. А может, он и был им, война-то -дело совсем недавнее.

– Я бы тоже с удовольствием посмотрел на раскопки, – робко улыбнулся Андрюша. – Раз уж мы кинохронику про археологов будем снимать.

– Знаю я, на какие раскопки ты глаз положил! – хохотнул Подкова, и Андрюша покраснел. – А что? Гарна дивчина. Попа – во! Лицом куколка, да и характер что надо. Археологиня! Только она в Москве, а ты в Ростове, так что сильно роток не разевай! В Мосфильм в ближайшие пять лет и не просись, а командировок в столицу у нас одна в год, и та – моя!

Компания направилась в сторону столовой. В это время председателя окрикнули.

– Панас Дмитрич! – обратился к нему Подаксиньевик.

Котёночкин оглянулся, увидел, кто звал и взгляд его смягчился.

– Да, Панас Дмитрич! – из-за спины Подаксиньевика обозначился запыхавшийся Шмуглый. Ему было совсем непросто поспевать за молодым.

Председатель перевёл взгляд на него.

Витяй тоже подошёл – а вот это уже вполне интересное интерактивное развлечение. Этот, видимо, у них главный.

– В общем, я тут набросал предложений, как можно оптимизировать… – начал Володя.

– Прошу заметить, со мной ничего не согласовано! – выдохнул Шмуглый.

– Может, это и к лучшему, – обронил Панас Дмитрич, и Володя улыбнулся, отвернувшись. Витяю отчего-то захотелось потрепать пухлого за щёки.

– Так вот, – не смутившись, продолжил Володя, – я произвёл кое-какие расчёты, и кажется, нашёл способ построить один новый или отремонтировать два имеющихся коровника. Достойно, прошу заметить, отремонтировать!

– Будто ты разбираешься в строительстве, – хрюкнул Шмуглый. – Дай-ка сюда!

Он нахально протянул руку, пытаясь забрать папку из рук Подаксиньевика, но тот отвернулся, закрывая ценные расчёты собой.

Котёночкин махнул головой, приглашая обоих, и пошёл вслед за киношниками в усадьбу.

Годы идут, а ничего не меняется, отметил Витяй. В его НИИ выстроена точно такая же система взаимоотношений. Ну а как, с другой стороны? Люди – они и есть люди, что в двадцатом веке, что в двадцать первом.

А вот киношники показались ему любопытными персонажами. За ними точно стоило бы проследить, и не только потому, что ему нравилось кино, а скорее с практической точки зрения – а вдруг камера его запечатлит? Хороши все способы, и если хоть один из них может сработать, нужно пытаться.

Так что пока вся компания отправилась в правление, он улёгся прямо посреди площади и уставился в голубое небо над собой с большой жёлтой дыркой в самой середине, совершенно не щурясь, как в кино. Он дождётся их возвращения и отправится вслед за ними на раскопки. Раз уж подслушал разговор, и знает, что там будут расчехлять камеру, то и план его выглядел вполне рабочим – во время съёмок залезть в кадр и передать привет из будущего. Надо было только продумать, что и как сказать. И заранее договориться о следующем сеансе – где и когда. В этом случае, может быть, удастся «проявиться».

И насчёт «проявиться» – где и как они вообще проявляют плёнку? Вряд ли в полевых условиях, наверняка делают это потом, на студии. Слишком много «если», но сама мысль эта так сильно заняла Витяя, что он не мог думать ни о чём другом. Ему казалось это вполне естественным, пусть фантастическим, но подходящим способом коммуникации.

Впервые за сегодня у него появилось что-то вроде надежды, и это сделало его… живым?

Глава 10

Раскоп занимал не больше двадцати соток. С одной стороны он ограничивался продольным срезом трёхметровой глубины, до материка, а с другой, которой ещё светила перспектива разработки – шпагатом, натянутым между колышками. На них Вайцеховский развесил какие-то бирки с буквами и цифрами.

Профессор то и дело куда-то тыкал пальцем, и Настя что-то помечала в блокноте, потом он почёсывал бороду и просил оставить его в одиночестве, подумать, и тогда его ассистентка возвращалась к чертежу на большом листе.

А Иван копал. Копал и дед Пономарь.

– Вот здесь, видите, могильное пятно, – указал Вайцеховский. – Аккуратно, нежно, снимайте послойно. Пройдитесь по контуру предполагаемой ямы. По разнице цвета перекопанной земли и материка должны понять, где края. А если не поймёте, вам нечего делать в археологии!

Шпала точно знал, что ему нечего делать в археологии и в упор не замечал никакой разницы ни в цвете, ни в звуке, ни во вкусе, очень рассчитывая на отстранение от работ. Но именно Шпале повезло наткнуться на второе захоронение.

– А ну брось лопату! – заорал Вайцеховский, находившийся рядом в момент, когда инструмент Шпалы ударился с глухим звуком обо что-то твердое. – Ты в своём уме?

– Не копаю – плохо, – пожал плечами Антоша, без сожалений расставшись с инструментом, – копаю – тоже не нравится. Вы уж определитесь со своими желаниями. Пойду перекурю.

Он украдкой глянул на Ивана, но тому стало абсолютно всё равно на Шпалу, он наслаждался каждой минутой, проведённой на раскопках, находясь просто рядом с ней, пытался как-то классифицировать, разложить по полочкам свои чувства, но у него, разумеется, ничего не выходило. Они и не говорили ещё толком, ничего не обсуждали, не делились, как провели эти шесть лет порознь, им только предстояло это сделать.

Профессор почти час никого не подпускал к вновь обнаруженному захоронению. Он аккуратно счищал слой за слоем, проходился жёсткой кистью по краям, затем мягкой по контуру, освобождая от земли найденные кости. В эти минуты он был ну чистый младенец, цокал, причмокивал, щёлкал языком, проворно обходил вокруг, меняя ракурс обзора. Молодой человек, да и только.

Позволено приближаться было только Насте, и только затем, чтоб получить указания или подать инструмент.

Так что когда приехал председатель с киношниками, солнце уже клонилось к закату, а профессор Вайцеховский был чертовски уставшим, но очень довольным.

– А ну стой! – крикнул он, замахав руками, – Машину там оставляйте, дальше только пешком!

Иван с Настей переглянулись. Он молча спросил, она в ответ пожала плечами.

– А мы привезли мясо и картошку, сейчас приготовим! – потёр руки Подкова, в очередной раз проделывая трюк с выпрыгиванием из машины, – Ещё есть каша с салом и свежий хлеб. Такого вкусного хлеба, как здесь, давно не едал. А вы, профессор?

– А я бы попросил вас помолчать, – ответил Вайцеховский, – ибо археология любит тишину!

– И аккуратность, – добавила Настя, посмотрев на Андрюшу.

Тот, засмотревшись на неё, наступил на разложенную газету, на которой сохли черепки, и кажется, один из них хрустнул под его ногой.

Это был самый серьёзный конфуз из возможных, всем стало понятно, кто этим вечером будет «объектом любви» профессора.

– Где?! – заголосил он. – Ну где, скажите мне, расположен этот инкубатор, из которого в мир выпускают малыми партиями вот этих вот?! Мальчик, ты хоть понимаешь, что этот черепок гораздо ценнее для науки, чем тот черепок, который бережёт пустоту между твоими ушами?

Андрюша захотел провалиться сквозь землю, и его желание чуть не сбылось, ведь он чудом удержался на краю раскопа. Он вновь покраснел, как рак, в десятый раз за день.

На помощь своему оператору пришёл Подкова.

– Профессор, пока не стемнело, предлагаю отснять лучшие кадры с вашими находками. Если управимся сегодня, обещаю отправить плёнку в Ростов с ближайшей машиной, и тогда запись войдет в сентябрьский киножурнал.

Профессор уничтожающе посмотрел на Андрюшу, правда, скорее для профилактики, и повернулся к Подкове.

– Со мной все кадры – лучшие.

– Это точно, – засмеялся Семён Ильич, – но чем терпимее вы к оператору, тем идеальнее ваш светлый образ будет выглядеть на экране. Вы не поверите, но операторы – тоже люди.

Разгрузились. Панас Дмитрич сам вызвался кашеварить.

– Значит так, – коротко пояснил Вайцеховский, – снимаете только сами захоронения, вон там – находки, и меня. А крупным планом – только меня.

Андрюша оперативно подготовил Конвас, заправил кассету с плёнкой, подключил аккумулятор.

Спустились в раскоп.

– А чего так тарахтит? – поинтересовался профессор. – Ничего же не слышно.

Андрюша остановил запись.

– Особенности камеры, – пожал плечами Семён Ильич, – но вы не переживайте, на студии всё озвучат в лучшем виде.

– Лучше меня самого никто меня озвучить не сможет, – резонно заметил профессор, – а я к вам на студию не поеду. Два месяца провёл в Ростове, красивый город, но какая же провинция…

Он уничижительно потянул последнее «я», чтоб все присутствующие прониклись провинциальностью Ростова.

– Вы можете просто умно молчать, – нашёл выход Подкова. -А мы выстроим фильм так, что будет только закадровый голос.

– От вашего брата всего можно ожидать, – махнул рукой Вайцеховский. – Мне один киношник в компот плюнул.

Он сделал драматическую паузу, ожидая вопросов, но все молчали, и он не стал развивать тему.

Полчаса, пока Котёночкин готовил картошку с мясом «по-председательски», Поганель позировал перед камерой, с черепками и без, делал серьёзное лицо, а иногда чуть неформально улыбался, указывал оператору, где встать, чтоб «поймать больше света» и «слева не снимай, я оттуда некрасивый».

Андрюша хотел было сказать, что он и справа не Аполлон, но Подкова вовремя показал ему жест большим пальцем у шеи. Самые ценные находки были, конечно, в «могильнике Шпалы», там оказался весьма прилично сохранившийся акинак, и большая монета, на вид из чистого золота, лежавшая на горле погребённой. Да, именно погребённой – там тоже был женский скелет.

Закончив с официальной частью, сели ужинать у костра.

– Всё больше убеждаюсь, что этот могильник спонтанный, – говорил Поганель. – по предварительным данным, здесь не меньше двадцати скелетов, и все – женские. Найденные наконечники стрел, бляшки, по всей видимости служившие украшениями, и сохранившиеся обода от колес указывают на то, что камера не готовилась заранее, и под гробницу использовались частично разобранные повозки.

С этого момента у Вайцеховского стало на одного слушателя больше. До раскопок добрался Витяй. Он бегло осмотрел присутствующих, с удовлетворением и некоторой неожиданностью отметил среди них своего деда, и уселся в самую середину, в костер. Было достаточно необычно, но зад ни капельки не нагрелся. И вообще, выглядело так, будто он и есть душа компании.

Расстраивало только то, что снимать никто ничего не собирался. Камера была в кофре. Или уже отсняли, или перенесли на завтра.

– Здесь была бойня, – продолжил профессор, – возможно, внезапная, возможно ночная. По всем признакам это так называемые амазонки, исключительно женский отряд. Сарматы, или как они сами себя называли – савроматы.

– Савроматки, – вставил Андрюша.

– Не савроматки, а савроматери, имей уважение, – поправил его Семён Ильич.

– Я могу вообще ничего не говорить, – оскорбился профессор.

– Правда, можете? – подал голос Шпала.

– Антон Васильч, будь добр, соблюдай культуру ужина в археологическом лагере, – обернулся к нему Котёночкин. – Профессор – наш гость, и не все шутки, приемлемые в сельхозколлективе, применимы в научных кругах.

– А я и не шутил, – пробубнил Шпала, но замолк и отвернулся. Все молчали, и слышно было, как в миску Шпалы шлёпнулась большая порция картошки с мясом.

– Продолжайте, Аркадий Евграфович, прошу, – повернулся к нему Котёночкин.

– Да, продолжайте, профессор, – сказал Витяй, внимательно глядя на Вайцеховского, – просим.

Поганель для торжественности ещё чуть помолчал, потом отхлебнул кваса, и спросил:

– Вам знакомо имя Рамзес?

Витяй, считавший себя в целом более интеллектуально развитым, чем большинство присутствующих, не считая профессора и его ассистентки, и имеющим более широкий кругозор по крайней мере в сравнении с собравшимися колхозниками, к тому же прослушал в своё время курс лекций по археологии. Преподаватель, профессор Лопашин, давал материал интересно, приправляя его забавными историями.

Одна из таких историй была про Рамзеса Второго, одного из величайших фараонов, правившего без малого семьдесят лет. Витяй с удовлетворением подметил, что профессор Вайцеховский об этой истории не знает ровным счетом ничегошеньки, потому что она ещё не случилась, хотя сам фараон давно умер.

Дело было в семидесятых годах прошедшего для Витяя и текущего для всех остальных века. Мумия фараона, прожившего около девяноста лет, долгое время хранилась в Национальном музее Египта в Каире. Надо сказать, что сохранилась она отменно – кожа и даже волосы были в таком состоянии, как будто все эти века пичкались коллагеном и гиалуроновой кислотой. То есть мало того, что жил фараон весьма недурно и успел заделать почти две сотни детей, так и после смерти за тридцать веков почти не изменился. Вот что значит хорошая генетика.

Но история не об этом, а о том, что фараону всё-таки поплохело, появился грибок, бактерии быстро уничтожали объект культурного наследия, и по миру был брошен клич, на который отозвались сотрудники Парижского института исследований.

Однако, согласно французскому законодательству, любой въезжающий на территорию Франции, должен иметь паспорт.

– Без паспорта не пущу, – пожал плечами французский таможенник.

– Человек умер, – сказали египтяне.

– Сочувствую, – ответил французский таможенник, – но без паспорта не пущу.

– Он умер три тысячи лет назад, – взмолились египтяне, – тогда не было паспортов.

– Так похороните его, – разумно предложил таможенник. – А то взяли моду, понимаешь. То вы, то русские со своим Лениным.

Разговор не складывался, египтяне улетели обратно и сделали Рамзесу Второму паспорт. С фотографией, на которой он был вполне похож на себя настоящего.

– Одно лицо, – удовлетворённо кивнул французский таможенник.

В графе место работы написали скромное «король», потом подумали и приписали «умерший».

– Причина прилёта? – спросил французский таможенник, заполняя визу.

Сам Рамзес предпочёл отмалчиваться. Египтяне посоветовались и предложили:

– Пишите «серьёзное заболевание».

– Венерическое? – уважительно спросил французский таможенник.

– Напишите лучше «грибок», – сказали египтяне.

Когда все бюрократические процедуры были закончены, то выяснилось, что не все бюрократические процедуры были закончены. По всё тому же французскому законодательству прибывающих королевских особ встречал почётный караул. Поэтому прямо у трапа самолёта притомившегося в полете Рамзеса встречали нарядные военные с винтовками.

– Ба-бах! – сделал почётный караул, а оркестр заиграл какую-то торжественную мелодию.

Витяй не сомневался, что профессор наверняка бы рассказал эту историю, но до неё оставалось еще шестнадцать лет, поэтому Вайцеховский предпочёл поведать про другого Рамзеса.

– Я имею ввиду Рамзеса Третьего, – пояснил Вайцеховский.

Витяй из того же курса лекций про Рамзеса Третьего помнил весьма мало, только, что он пал жертвой заговора, и что-то про кричащую мумию.

– Почему нам о нём так много известно, спросите вы? – продолжил профессор.

– Почему нам о нём так много известно? – поддержал профессора Шпала.

Вайцеховский не обратил на выпад внимания.

– Туринский судебный папирус, – торжественно разъяснил он, – настоящее документальное подтверждение заговора с целью убийства правящего фараона. Заговор, кстати, почти удался. Фараон поплатился за многожёнство. Ведь наследник может быть только один, а жён много и сыновей у них немало, и чем младше, тем меньше шансов на престол. И если у младшей жены есть младший сын – любимчик, то стать следующим фараоном у него шансов не больше, чем у нас с вами.