Текст книги "1958 (СИ)"

Автор книги: Нематрос

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 31 страниц)

– Не знаю, – буркнул Шпала, – у меня солидные шансы.

Но и это паясничество осталось незамеченным.

– Так вот, одна из младших жён решила посадить на трон своего сына, разумеется, тоже Рамзеса.

«А что, – подумал Витяй, – разумно. Тот Рамзес и этот Рамзес, и ещё вокруг бегает десяток голожопых Рамзесов. Какая разница, кому править»?

– Заговор, – продолжил Вайцеховский, – был хорошо подготовлен и в него оказались вовлечены близкие фараону люди. Управляющий дворцом, главный дворецкий, генералы и другие военачальники. Первая часть плана прошла гладко – Рамзеса Третьего убили. Но заговорщики недооценили другого Рамзеса, который был законным наследником и впоследствии стал Четвёртым. По его приказу заговорщиков арестовали и осудили. Двадцать восемь из них приговорили к смертной казни, а бунтовщиков высшего ранга, в том числе несостоявшегося наследника, приговорили к самоубийству. Наследник, которого за совершённое преступление лишили царственного имени и называли просто Пентаур, налагать на себя руки отказался, и его пришлось самоубить коллективно. Связали руки, давили на грудь, душили. Он кричал, умирая, оттого рот его так и остался открытым. Его хоронили в кедровом саркофаге, забальзамированным наспех, не извлекая ни мозга, ни внутренних органов, завернули в козлиную шкуру, а в рот положили кусочек смолы, что должно было препятствовать его общению с богами в загробном мире.

И тем не менее, захоронен он был в гробнице верховного жреца Пинеджема, там же, где и убиенный им отец, Рамзес Третий. Там же они и были обнаружены при раскопках в конце прошлого века. Так вот, Рамзес Третий был зарезан настолько жестоко, что повреждены оказались даже шейные позвонки. И вот чтобы в том самом загробном мире фараон исцелился, жрецы положили на рану амулет «глаз Тора». Понимаете? На то же самое место, где у нашей сарматской воительницы лежит монета.

– Монета? – вскрикнул Витяй. – Где монета? Какая монета?

Он вытащил из кармана свою монету.

– Такая? – крикнул он, размахивая желтым кругляшом перед носом профессора.

Вайцеховский проигнорировал внезапную истерику невидимого человека из будущего.

– Монета, монета, – вскочил Витяй. – Где эта монета? Где сарматская воительница?

Было уже темно, и Витяй, практически не имевший возможностей взаимодействия с окружающим миром, мог рассчитывать только на остроту собственного зрения, а как бы кстати оказался фонарик.

Витяй прошёлся по краю большой ямы, и заметил в нескольких метрах яму поменьше. Ошибки быть не могло. В темноте что-то желтело. Витяй спрыгнул в могилу, наклонился и обомлел. Он, конечно, мог ошибаться, но монета выглядела точь-в-точь, как его. Близнецы с одного монетного двора.

Он вытащил свою и сравнил, расположив рядом. Они определённо одинаковы. А что, если их совместить?

И Витяй попытался это сделать. Но как только края монет соединились, случился БУМ! Витяя подбросило и выкинуло из ямы. Его словно ударило током, хорошим разрядом электричества, таким, что даже волосы зашевелились, а сердце застучало как-то невпопад.

– А-а-а-а-а! – крикнул он. Вставать пока не хотелось. Живой. Определенно живой, и это хорошо. Это было первое взаимодействие с миром, весьма болезненное, но всё же. И в этом определённо кроется разгадка! Должна крыться. В общем, он находился в том состоянии, когда новое знание приходило с опытом через боль. Сердце стучало в бешеной гонке, то ли от удара током, то ли от осознания случившегося.

– Профессор, вы видели, что это там? – воскликнула Настя.

Витяй напрягся. Неужели он уже стал видимым?! Медленно повернул голову в её сторону, но нет, девушка смотрела не на него, а в сторону ямы.

– Ничего я не видел, – ответил профессор, – кроме того, что вы меня перебиваете, Анастасия Романовна!

– Там, в яме, – сказала Настя, – будто небольшая вспышка. Что, никто не видел?

– Не знаю, – ответил Иван, – вроде что-то было. Но я не уверен.

– Мне из-за костра ничего не видно, – сказал Котёночкин.

Андрюша и Семён Ильич промолчали, а дед Пономарь уже храпел.

– А давайте посмотрим! – сказала Настя, и прежде, чем профессор успел хоть что-то сказать, поднялась и направилась к яме.

– Я вам запрещаю до утра приближаться к могильникам! – заголосил пришедший в себя Вайцеховский. – Вы слышите?

Настя определённо слышала, но уже спускалась в яму.

– Она светится! – сказала девушка оттуда, – слабым сиянием. Вы только гляньте!

Мужчины встали со своих мест и направились к яме.

Настя осторожно коснулась монеты.

– Ай! – вскрикнула она. – Горячо.

Отдёрнув руку, Анастасия Романовна, порезалась о кость. Капелька крови упала на желтый кругляш. Настя машинально сунула палец в рот, пытаясь остановить кровь.

– Не несите чепухи! – возмутился подошедший профессор. – Как монета может быть горячей?

Настя невинно смотрела на него, сося палец. Ей не хватало только сказать «агу».

– Вы что же, порезались? А техника безопасности? А бактерии, грибок, заразы? Вы в курсе, что можно подхватить в захоронениях? Нет, я буду ходатайствовать о вашем переводе в архивный отдел.

– Аркадий Евграфович! – взмолилась Настя.

– Анастасия Романовна! – суровым тоном ответил Вайцеховский. – Вы – взрослая женщина…

– Девушка, – поправила его Настя.

– Вы… взрослый человек! – продолжил профессор, – а ведёте себя, как девочка. Это что на монете? Ваша кровь? Вы в своём уме? А экспертиза? А химические процессы? Вы случайно не дура?!

Надо отдать должное профессору, он прекрасно умел заводить сам себя и выстраивать логические цепочки неимоверной сложности.

– А это не ваше дело! – огрызнулась Настя. Она впервые позволила себе такую реакцию, оттого для окружающих это стало не меньшим удивлением, чем для профессора.

– Поговорим с вами утром! – сурово сказал он. – А теперь расходимся, представление окончено. Все по домам. Я буду спать здесь, прямо у захоронения, иначе до утра ничего из находок не доживёт. Знаю я ваши колхозные нравы! Панас Дмитриевич, помогите передислоцировать палатку ближе к захоронениям.

Пока председатель и киношники со Шпалой перемещали палатку, Иван помог Насте обработать порез. Её рука была такой приятной наощупь, мягкой и бархатистой, совсем не похожей на руку девушки, работающей с инструментом и землёй. Такой, которую хотелось держать в своих руках, не выпуская.

– Вас подвезти? – спросил у Насти подошедший Андрюша. – Вы где остановились? В гостинице?

– Нет, спасибо, – улыбнулась Настя. – Мне есть где остановиться.

Разочарованный оператор поплёлся к «козлику». Семён Ильич что-то сказал ему, но Андрюша, кажется, даже не понял.

– А ты всё так же сводишь мужчин с ума, – заметил Иван, и Настя с деланным удивлением посмотрела на него, распахнув глаза. – Не боишься ехать на тракторе?

– С тобой нет, – просто ответила она.

– Ну, да, я тоже не боюсь ехать на тракторе, но это ведь мало кого волнует, да? – поинтересовался Витяй, больше для проформы. Он решил, что останется спать здесь, потому что, как бы ему не хотелось узнать, приключится ли что-то волшебное, но совершенно асоциальное, между дедом и его школьной любовью, он понимал, что когда доберётся до хутора, эти двое будут уже дрыхнуть, даже если проведут эту ночь в одной постели.

Глава 11

Усталое светило тонуло на краю степи, грозя уронить на мир сумерки.

Ночью хищники смелее и яростнее, оттого отряд Майи всегда ставил повозки в круг. Так лошадям спокойнее, да и людям тоже. Её отряд состоял исключительно из амазонок, поэтому работа не делилась на мужскую и женскую. Одни разводили костры, другие ухаживали за животными, третьи готовились к ночной страже. Запах жареного мяса наполнил стан и окрестности.

Непрошенных гостей услышали издалека. Те не прятались и не скрывались – шли галопом, поднимая пыль и распугивая живность, оставляя столб пыли, видимый даже в сумеречной степи. Отряд остановился на ночлег на плато, и вся низина, насколько хватало глаз, была как на ладони.

Майя насчитала не меньше сорока всадников. Все амазонки взяли в руки оружие, молча, укрывшись за повозками от шальной стрелы, готовые встречать гостей. В каждой из них Майя была уверена.

Когда через четверть часа всадники добрались до стана, Майя встретила их лично.

– Мир вам! – Сказал предводитель, показавшись в свете костра и спешившись в знак добрых намерений.

– Тогда наш огонь – ваш огонь, – сказала Майя. – Но вот ужин, я надеюсь, вы привезли с собой, потому что мы не ждали гостей.

– Единственный огонь, который мне нужен – твоего сердца.

– Боюсь, тогда тебе всю жизнь придётся есть сырое мясо и бродить впотьмах, – пожала плечами Майя.

Воин пропустил выпад мимо ушей, или сделал вид, что пропустил.

– Я видел тебя в бою. Теперь хочу увидеть в постели. Ты будешь моей.

– Как тебя зовут? – рассмеялась Майя. – Потому что я не видела тебя в бою.

– Фагимасад! – гордо ответил воин. Нужно сказать, ему шло имя – он был высоким, стройным, крепко сложенным. Такое лицо обычно называют высеченным из камня, волевое, решительное, монументальное.

– Самонадеянно. – Прищурилась Майя. – Твой отец очевидно был горделивым человеком и явно верил в избранность рода.

Фагимасад улыбнулся. Ни одна из женщин его рода не могла позволить себе таких речей. Но это говорило лишь о том, что она волчица – не лань. Он достоин обладать волчицей, он жаждет этого.

Женские племена скифов не были редкостью. Мужчина мог взять любую женщину из такого племени в жены, лишь одолев её в бою. Обычно с этим не возникало трудностей, но Майя была другой породы – с десяток незадачливых женихов могли это подтвердить.

– Справедливо, – сказал Фагимасад и обнажил меч. Он любовался Майей – это стоило трёх дней пути. Если нужно, он скакал бы и десять, загнав лошадей. Чуть размял уставшие члены, но не ему, мужчине, вождю, пенять на усталость.

Почти неуловимым движением Майя вынула свой акинак. Фагимасад удовлетворённо отметил плавность её движений, представляя, как она будет извиваться под ним на овечьих шкурах. Хотя нет – только на голых камнях. Предложить ей шкуру, значит оскорбить.

Майя была красавицей – короткие кривые ноги, что позволяли сутками напролёт сидеть в седле. Небольшая грудь, что не мешала управляться с луком. Широкие плечи и крепкие руки, которыми, поговаривали, она могла раздавить череп. Ярко выраженные скулы и маленький тонкогубый рот, широкие ноздри и узкие глаза – не женщина – мечта.

Но всё же она явно уступала огромному Фагимасаду. Он сделал первый выпад, который Майя с легкостью парировала. Она словно танцевала на своих кривых ногах, если бы скифам или сарматам было ведомо понятие танца.

– Попробуй ещё! – бросила она. И он попробовал. Ещё и ещё – шквал ударов, от которых Майя уходила, то влево, то вправо, то пригнувшись. Фагимасад не бил в полную силу – зачем ему женщина без головы – но прикладывался крепко. Их схватка была завораживающе красивой.

Затем красота начала уступать место звериной ярости – Фагимасад уставал – они исполняли дикую пляску на арене меж костров, но его движения уже не были столь быстры, а сила без скорости, как лезвие без рукояти. Майя нанесла ему несколько царапин, которые кровоточили, и Фагимасад только сейчас сообразил, что она умышленно, дразня, лишь пощекотала его.

В подвернувшейся возможности, он ухватил её за волосы и дернул, повалив на землю. Затем попытался коленом прижать к земле, но она – вот змея! – ловко вывернулась из-под него, и уже её акинак прижат к его горлу.

– Бросай меч! – сказала Майя.

Вышло как нельзя сквернее. Его одолела женщина, хоть и очень ловкая, и искусная в бою. Фагимасад медленно разжал ладонь, и его меч с глухим шлепком упал на землю.

– Ты хорошо сражаешься, – наконец произнес он, – но я научу тебя ещё лучше.

– Кажется, это тебе есть чему поучиться! – выпалила она и отпрыгнула на безопасное расстояние, по-прежнему сжимая акинак в левой руке.

– Мне нужен сын, – сказал Фагимасад, поднимаясь с земли, – и лучшей матери для него мне не найти.

– Это точно, – ответила Майя, – а вот отца я бы посоветовала еще поискать.

Амазонки рассмеялись, она была остра на язык.

Ситуация накалилась. Мир, который привезли гости, таял на глазах, растворялся в густеющем воздухе.

– Не совершай ошибку, – с кажущимся спокойствием произнёс Фагимасад, но его желваки играли, а в глазах разгорался недобрый огонь. Впрочем, это могло быть просто отражение костра.

– Вижу по твоему коню, что ты проделал долгий путь, – будто не услышала его Майя, – и должен получить хоть что-нибудь. Пусть это будет твоей платой.

Она бросила Фагимасаду монету, которую сжимала в правой руке. Монета ударилась в грудь воина и упала на землю. Майя играла с огнём, но не могла по-другому. Живи быстро, умри молодым – через полторы тысячи лет это станет девизом.

Так они стояли какое-то время – суровые мужчины и женщины посреди ночной степи, освещаемые языками пламени. В душе Фагимасада бушевало своё пламя, которое он пытался погасить. Наконец он поднял монету.

– Я отплачу тебе ей. Попомни.

Затем он развернулся и оседлал коня. Соплеменники последовали его примеру.

Майя ещё долго стояла, не шелохнувшись, пока не стих топот копыт.

– Удвоить дозоры на ночь, – наконец устало произнесла она.

ЧАСТЬ II. Глава 1

Старший следователь краевой прокуратуры Спирин курил. И вообще, и прямо сейчас.

– Жень, – сказал ему утром шеф. – Я понимаю, ты собрался в отпуск. В отпуск люди, как правило, едут на юг, но ведь ты и так уже на юге. В общем, такое дело, тут одного археолога убили, а он оказался знакомцем юности Поликарпова, и тот попросил оказать содействие району. В общем, труп на раскопках в поле между Пластуновской и Динской, нашли утром. Машину организую, через полчаса можешь выезжать.

Неисповедимы пути советского человека. Профессор археологии вполне может быть школьным знакомцем прокурора края и одновременно его рабочим вопросом. Спирин не очень понимал свою роль в этом деле, но он был на хорошем счету и при этом исполнительным работником. Сказали – поехал. Доверили – исполнит.

До места Спирин добрался только к половине второго. Судя по количеству собравшихся, ожидался или банкет, или выдача аванса. Районный следак Ваня Колобков уже вовсю хозяйничал. Он что-то указывал операм, фотографирующим угрюмые пейзажи с отпечатками ног на земле, затем наклонился к яме и, жестикулируя, перебросился с кем-то парой фраз.

Спирин направился прямиком туда, дымя папиросой.

На дне ямы было двое. Один из них проявлял активность, видимо эксперт из местных, вторым оказался рассечённый почти пополам профессор археологии Вайцеховский.

– Вот, – указал рукой в яму Колобков. Спирин отметил, что Колобкову шла фамилия, он был идеально круглолиц, улыбчив, то и дело напевал какие-то мотивы с казачьим уклоном. Им, кажется, предстояло тесно взаимодействовать. Как к этому относиться, он пока не решил.

– Угу, – поддержал разговор Спирин. Он отметил, что на Колобкова всё происходящее не давило и не угнетало его, для него это было словно приключением, он и жест рукой сделал такой, словно там на дне лежит не мёртвый разрубленный человек, а представлена некая экспозиция «мёртвый разрубленный человек» или стенд на выставке ВДНХ «Воздействие акинака на неокрепший профессорский организм».

Пока можно было сказать наверняка лишь то, что профессор мёртв, а единственный напрашивающийся вывод – это не самоубийство. Орудие убийства всё ещё находилось в убитом – старинный меч, по всей видимости, найденный здесь же, в разработанном захоронении.

– Акинак, – подсказал Колобков. То ли он умел читать мысли, то ли внимательно следил за взглядом Спирина. В любом случае, он может оказаться не так плох и даже полезен, тем более Спирин давно перестал судить людей по внешнему виду.

– Угу, – согласился Спирин.

Гражданин Вайцеховский был зарублен этим мечом, причём удар был нанесён сверху вниз, по всей видимости очень высоким и сильным человеком. Разруб начинался справа между шеей и плечом, над ключицей, и шёл по диагонали вниз, влево. Судмедэксперты расскажут точно о характере и количестве травм, но на вид казалось, что позвоночный столб акинак преодолел полностью. Даже идеально наточенным мечом трудно такое сделать, а уж пролежавшим несколько тысяч лет в земле – почти невозможно.

Спирин сделал ещё одну затяжку. Обошел по широкому радиусу раскоп и направился за ограждение, где кучковались свидетели, последними накануне общавшиеся с профессором.

– Всех допросили? – бросил он Колобкову.

– Ага, – ответил тот. – Протоколы представить?

– После. Хочу сам побеседовать.

Как правило допросы проводились в отделе, но Спирин посчитал, что здесь и сейчас вполне подходящее время и место.

Единственным досадным моментом было то, что Колобков уже провёл допрос. Ибо при каждом следующем, а они обязательно будут, свидетели будут иметь опыт предыдущих, и картина происшествия будет деформироваться и удаляться от реальных событий.

С другой стороны, Колобков все нужные вопросы уже наверняка задал. Можно было заняться ненужными.

***

Панас Дмитрич видел в жизни много смертей. Для того, кто прошёл войну, смерть навсегда остаётся верным спутником, плавно освобождая дни и основательно обживая ночи, но даже ему стало как-то жутковато. Кто мог так поступить с безобидным, в сущности, Вайцеховским. Грабители?

– Товарищ Котёнкин! – возвышался над ним первый секретарь райкома Берков.

– Котёночкин, – поправил его Панас Дмитрич.

– Тем более! – распалился Берков. Что значит это «тем более», Котёночкину не было ясным, но он отдавал должное ораторским способностям Беркова. Тот был высок, широкоплеч, имел волевое смуглое лицо, горящие глаза, говорил рубленными фразами, иногда отдельными словами, и даже в предложениях выделял каждый предлог.

«Тебе бы в кино сниматься, товарищ Берков» – подумал Котёночкин.

– Вам. Дали. Обширные. Плодородные. Земли. – гудел Берков. – А вы. В эти. Земли. Умудрились. Закопать. Доктора наук. Профессора! Светило археологии!

– Не я лично, – посмотрел на него Котёночкин.

– Надеюсь! – сверкнул в ответ орлиным взором Берков.

По весне они крепко сцепились. Были поздние заморозки, которых никто не ожидал. У Беркова были сводки по севу пшеницы, а у Котёночкина – опыт целины. В итоге «Знамя Кубани» отсеялся последним, опустив район в середняки по краю.

– Вас бы. Следовало. Снять. – прошипел тогда Берков.

– Вас бы не следовало даже назначать, – громко, так что слышали многие, парировал Котёночкин. Это было непохоже на него, и оттого вдвойне неожиданно, как для Беркова, так для самого Котёночкина и даже для второго секретаря Маврина, который видел Панаса Дмитрича в том числе и в бою.

– Вы. Себе. Позволили. То. Чего. Позволять. Не следовало. – побагровел Берков.

– Давайте соберём пшеницу, – взял себя в руки Котёночкин, – и по итогам будем делать выводы. Страну хлебом нужно кормить, а не сводками.

Как ни уговаривал позже Маврин Беркова, выговор строптивый председатель всё же получил.

– Не зажимай критику, – говорил второй секретарь.

– Это. Не. Критика. – возразил Берков. – Это оскорбление!

И вот сейчас, когда Котёночкин крыл главным козырем – рекордным урожаем – Берков вместо радости испытывал досаду и не вполне объяснимую злость.

– Вообще-то, товарищ Берков, – сказал наконец Котёночкин, – раз уж тут ведутся археологические раскопки, это всё еще не колхозное поле, а свободная земля государственного земельного фонда. Поэтому, как ни ужасна сама ситуация в целом, но по закону не в колхозе профессора убили, а в районе. И вам, как первому секретарю райкома, не нужно искать здоровые головы вокруг, чтоб заняться перекладыванием чего бы то ни было. Вам работать нужно.

С этими словами Котёночкин отошел от Беркова, оставив того закипать, как позабытый на плите чайник.

***

– Когда вы видели профессора Вайцеховского в последний раз? – спросил Спирин.

– Минут пятнадцать назад, – ответил дед Пономарь и показал рукой, – он вон там в яме лежит. Мёртвый.

– Хорошо, – согласился Спирин. – А до этого.

– Примерно час назад, – прищурился дед и вновь поднял руку.

– Он вон там лежит, ясно, – договорил за него Спирин. – А живым вы его когда видели?

– Никогда, – ответил дед.

Это был определённо заслуживающий доверия свидетель.

– Ну как же, Онуфрий Степанович, а вчера? Вы же на раскопках целый день, и он целый день на них же. Неужели не довелось встретиться?

– Так это Аркадий Евграфович что ли? – заволновался дед. – Это он мёртвый? Никогда бы не подумал – вчера такой активный был, ругал всех, костерил почём зря. А сегодня умер. Вот это да. А что с ним?

– Зарубили, – ответил Спирин и внимательно посмотрел на Пономаря. Не прикидывается ли?

– А кто? – спросил Пономарь.

– Это мы и пытаемся выяснить. И вы бы нам очень помогли, если бы хоть что-нибудь вспомнили.

– Помню, когда Рамзеса заговорщики убивали, этим негодяям не удалось до конца осуществить план – всех повязали, сорок человек. И казнили. И поделом, я считаю.

– Какого Рамзеса? – удивился Спирин.

– Третьего, – пояснил дед Пономарь. – Законного фараона. Хотя может и нужно было его свергнуть. Может он самодержец был и тиран.

– А вы свидетелем были? – уточнил Спирин.

– Я не был. Профессор был. Это он рассказывал.

Спирин молчал. Дед Пономарь продолжил.

– А потом не помню. Уснул, наверное. Я сейчас много сплю. Да еще кости ломит, артрит, похоже. А что ты хочешь – я ещё в гражданскую войну в кавалерии…

***

– Во сколько вчера вы расстались с профессором?

– Не уверен, но примерно в двадцать два тридцать.

– Это может кто-нибудь подтвердить?

– Разумеется. Мы закончили ужинать, профессор травил археологические байки. Потом было происшествие с монетой. А потом мы все разъехались…

– Так, стоп. С какой монетой? – прищурился Спирин.

– На дне ямы, где убили профессора…

– А откуда вы знаете, что профессора убили в яме? – перебил его Спирин. – А не сбросили, например, туда уже труп?

– Не знаю, вы правы, – поправился Котёночкин, – на дне ямы, где сегодня было найдено тело профессора, вчера при раскопках было обнаружено захоронение – скелет, меч этот старинный, наконечники стрел и монета. Она лежала на горле, примерно между вторым и третьим позвонками, и, как сказал профессор, это мог быть некий амулет. Он рассказал аналогичную историю, случившуюся с одним из фараонов…

– Мо-не-та, – Спирин сделал пометку в блокноте. Что за монета? Пятак?

– Вряд ли, – покачал головой Котёночкин. – Говорю же, старинная. Названия не знаю. Большая. Не совсем круглая.

– Хорошо, продолжайте. Что за происшествие?

– Анастасия Романовна, ассистент профессора, полезла в яму и взяла монету. А может не взяла, а только хотела, не знаю, не видел. Профессор накричал на неё, отругал за профнепригодность и пообещал посадить за бумажную работу. А ещё за то, что порезалась и кровью испачкала находку.

– Зачем ей понадобилась монета?

– Это вы лучше у неё спросите. «Вы видели?» спросила она, и полезла в яму. Сверкнула она там, что ли. Не знаю, спиной сидел.

– «Между профессором и ассистенткой произошла ссора», – медленно проговорил Спирин, записывая, – «в связи с тем, что ассистентка нарушила правила проведения раскопок». Хорошо, что было потом?

– Профессор попросил нас подвинуть палатку поближе к яме. Сказал, что останется на ночь у раскопа, что, мол, не доверяет колхозникам. Что они могут расхитить ценности. А нам велел разъезжаться по домам. Мы так и поступили. Я вчера отпустил водителя, сам был за рулём. Взял с собой киножурналистов, отвёз их в гостиницу. Анастасия Романовна и Иван Акимович отправились домой на тракторе, они соседи.

– То есть как, соседи? Она разве не приехала с профессором из Москвы? – Спирин держал блокнот наготове.

– Да, но она из этих мест, они вместе в школу ходили, как я вчера узнал. Вполне естественно, что уехали вместе. Молодые, столько воспоминаний.

– То есть вы не видели, как они уезжали?

– Нет, – припомнил Котеночкин. – Мы уехали первыми. Я предложил Антону Шпале подвезти его до усадьбы, но он сказал, что доберётся сам. На этом всё.

***

– Это вы убили профессора?

– Нет. Разумеется, нет.

Шпала даже растерялся от такого напора.

– Кто-нибудь может это подтвердить?

– Что? Что я не убивал профессора?

– Именно!

– Но позвольте. Как же презумпция невиновности? Разве я должен доказывать, что не убивал, если я не убивал?

– Вот именно, – прищурился Спирин, – ЕСЛИ вы не убивали.

– Я не убивал.

– А где вы были с половины одиннадцатого вечера до шести утра?

– Дома, – ощерился Шпала. Его такой напор следователя раздражал и пугал.

– Допустим, – осадил коней Спирин и сделал какую-то пометку в блокноте. – Но если вы не убивали гражданина Вайцеховского, то кто его убил, а?

– А я почём знаю?! – сорвался Шпала. – Да, я уходил последним. Профессор заваривал чай, дед Пономарь спал. Я пожелал им спокойной ночи и пошёл домой.

– Что-то отсюда не видно вашего дома, – огляделся по сторонам Спирин.

– Шесть километров почти по прямой, вот туда, – указал рукой Шпала. – Ночь тёплая. Ходить я люблю.

– Ясно. Во сколько вы были дома?

– Не знаю, за полночь. Мои спали все.

– Кто-нибудь сможет это подтвердить? Жена? Дети? Собака?

– Жена и дети спали. Полкан залаял, он меня издалека чует. Но как он подтвердит?

– Да, – задумался Спирин, – жидковатое алиби. Не выезжайте пока из страны, мы вас ещё пригласим.

– Куда я выеду? У меня даже паспорта нет! – вспылил Шпала. Нет, этот следователь определённо над ним издевался.

– Славно, славно. Надеюсь, вы понимаете, что вам грозит за дачу ложных показаний? – поинтересовался Спирин и улыбнулся уголками губ. – Не больше, чем за убийство, разумеется.

***

– Профессор привлекал вас, как мужчина?

– Это уже допрос? – Настя внимательно посмотрела на Спирина. Он, привыкший проявлять инициативу в разговоре, отметил её прямоту и манеру держаться.

– Разумеется. Я следователь, вы свидетель. Но если удобнее, чтоб это был просто разговор, считайте так. Профессор привлекал вас, как мужчина?

– Нет.

– Вы с ним спали?

– Я не сплю с теми, кто не привлекает меня, как мужчина.

– Вы счастливая женщина.

– Девушка.

– Как давно вы его знали? – пропустил уточнение мимо ушей Спирин.

– Шесть лет. Он преподавал у нас. А сейчас он мой научный руководитель. Был… научным руководителем.

– Да, – согласился Спирин, – теперь он вряд ли вас еще чему-нибудь научит. Как вы охарактеризуете ваши отношения?

– Трудно сказать… Хотя нет, не трудно. Он весьма своеобразен в общении, вспыльчив, заносчив, часто высокомерен, сварлив. У него никогда не было детей, и вот во мне он видел дочь. Наверное. Это как-то смягчало наши коммуникации.

– А вы?

– Что я?

– Видели в нем отца?

– Нет. У меня всё в порядке с родителями. Я уважала профессора, он был настоящим профессионалом своего дела, до глубины души преданным археологии. Было трудно, но я понимала, ради чего это всё. А вот теперь, сидя здесь, с вами, не понимаю. Профессор мёртв. Не знаю, это как-то выбило меня из колеи. Простите, если не сильно помогаю вам своими ответами. Наверное, когда успокоюсь, возьму себя в руки, от меня будет больше пользы…

– Это вы меня простите. Возможно, я слишком напорист и прямолинеен. Издержки профессии. Но я должен задать вам все интересующие меня вопросы. Вы в любом случае оказываете неоценимую помощь. Во сколько вы вчера расстались с профессором?

– Я не знаю, – задумалась Настя. – Правда, не знаю. Мы все как-то разом разошлись. Я поехала с Иваном, он любезно согласился подвезти меня до дома. Мы с ним… – она впервые с начала разговора смутилась, – мы в общем были влюблены друг в друга. Ещё в школе. А потом расстались и с тех пор не виделись. До вчерашнего дня. И как-то оно всё навалилось, чувства, воспоминания. Трудно объяснить.

– Да нет, вы вполне понятно объясняете. Прошу, продолжайте.

– У меня здесь тётка живет. Родители переехали в Краснодар несколько лет назад. Отец хороший слесарь, и там ему дали солидный оклад, ну и вообще, городская жизнь, сами понимаете. Так вот Иван довёз меня до дома. Мы потом несколько часов проговорили на лавочке. Да что там несколько часов, почти до рассвета, как подростки. Только вы не подумайте ничего, мы просто разговаривали, у него невеста есть.

– Я и не подумал, – впервые за время разговора улыбнулся Спирин. – А у вас есть жених?

– А вам для следствия? – уточнила Настя.

– Нет, это уже для общего развития, – еще раз улыбнулся Спирин.

***

– Вы меня простите, но за такую манеру съёмки мне бы голову оторвали, – заметил Андрюша, кивнув пока ещё целой головой в сторону оперативника, фотографирующего отпечатки обуви на земле. Вы посмотрите – контровый свет. Солнце в зените. Много вы потом разберёте на этих фотографиях, когда проявите? А отпечатки затопчут…

– Голову, говорите, оторвали бы, – задумался Спирин. – А акинаком бы не разрубили? За плохие раскопки, например?

Андрюша смутился.

– Не переживайте, я всегда составляю подробный протокол осмотра. Да, фотографии – это хорошо, и даже очень, но это вспомогательно, так сказать. Если следствие затягивается, или никак не удаётся вычислить убийцу. Не тот случай, – подытожил Спирин и закурил.

Четвёртая сигарета за утро.

– Если вы мне объясните, как и что снимать, я такие фотографии сделаю – ни одна деталь не ускользнет, – предложил Андрюша.

Спирин задумался на секунду.

– Нет. – И после паузы решил объяснить своё решение. – Вдруг вы и есть убийца? Тогда вполне разумным с вашей стороны выглядит напроситься на помощь, чтоб замести следы и подчистить улики.

– Но я не убийца. Я просто хочу помочь.

– Я вам верю, – прищурился Спирин. – Но вы больше поможете, если вспомните, не заметили ли вы вчера чего-то странного в поведении профессора? Перед тем, как разошлись на ночь или может быть раньше? Ссорился с кем-то?

– Со всеми, – пожал плечами Андрюша. – Он вообще несносный тип.

– И с вами тоже?

– И со мной. Но знаете, хоть он и редкостный сноб, всё же трудно принимать все его нападки всерьез. Как бы вам сказать, вот у меня есть дед, маразматик, он ругается на всех и вся, вы бы слышали, но мы всё равно его любим. Может, не так, как раньше, а порой просто терпим, но он же мой дед. Вот и с профессором та же история – вам бы он рассказал, что вы неправильно ведёте следствие…

– А я неправильно веду? – поинтересовался Спирин.

– Я не следователь, я кинооператор. Но если вам интересно моё мнение, то по ходу, в процессе, очень трудно сказать, правильно или неправильно. Ваша работа нацелена на результат. Поймали преступника, он понёс наказание – значит, правильно. Всё делали по учебникам, в соответствии с утверждёнными документами, ничего не упустили, но преступник остался на свободе, ушёл, обвёл вас вокруг пальца – не обессудьте. Думаю, правильные люди не идут в следователи.