Текст книги "1958 (СИ)"

Автор книги: Нематрос

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 31 страниц)

– Щуплый какой-то, – раздался женский голос с первых рядов.

– Да и молчит всё, – поддержал её второй.

– Бабоньки, – поднялся бригадир Дмитрий Курбан, – да ведь вы не мужа выбираете. А преду может и хорошо много не болтать, может и полезно, больше времени на дела останется, так сказать. Сам-то Панас Дмитриевич сказать ничего не хочет? Согласный, не согласный, готовый или сомневающийся?

Котёночкин налил в мутный стакан воды из графина и сделал несколько глотков.

– Я вообще, товарищи, сюда просто попить зашёл, – начал он. В зале раздались смешки – хорошо, с юмором кандидат. – И для меня это предложение даже более неожиданное, чем для вас. Мне подумать нужно. Да и вам, наверное, тоже. Но если уж суждено нам будет вместе трудиться, то даю слово – в первую голову в колхозе хорошо будет жить человек, колхозник. Коммуна, она же для коммуниста. А иначе зачем это всё затевать?

– Ну и чего раздумывать? – пробасил Панасюк. – Хорошо жить мы не против. Назначать надо. А если не оправдает, голову открутим, и все дела.

И поднял руку, огромную, мозолистую, такой головы только головы и откручивать. А за ним как-то постепенно, по одному, по два, почти все подняли руки. Спонтанный ли порыв, под действием эмоций, или почувствовали они в Котёночкине ту мягкую силу вместе с крепким хозяйственным взором, но выбрали его председателем. Он до утра подумал, конечно, побродил по станице, посмотрел матчасть, но видно, по глазам видно было, что согласится.

Почти десять месяцев минуло с тех пор. В то утро, когда в доме Ивана Никанорова материализовался Витяй, председатель колхоза «Знамя Кубани» Панас Котёночкин проводил рабочее совещание.

За компактным приставным столиком сидели друг напротив друга главный инженер и зоотехник. Панас Дмитрич больше слушал, изредка вставляя слово или два.

Он вообще почти всегда так строил работу, и к этому колхозникам пришлось привыкать. Буравин сам решил, сам довёл, сам проконтролировал, сам доложил наверх. Любая инициатива в такой схеме звучала как самодеятельность, и не приветствовалась. Панас Дмитрич же наоборот, больше слушал, почти всегда спрашивал «а вы как считаете?», «что думаете по этому вопросу?», а людям в ответ сказать нечего, их же не спрашивали никогда. Сначала отмалчивались, потом ясно стало, что не выйдет всё время немыми прикидываться, начали понемногу смелеть, выдвигать предложения, делиться мнениями и опытом. И оказалось – нормальные люди, толковые работники, профессионалы сельскохозяйственных дел.

Понемногу Котёночкин начал заниматься кадровым вопросом, то одного безынициативного заменит, то другого. В итоге за десять месяцев из Буравинских «главных» остался только один Шмуглый, но не за свои заслуги, а только потому, что подходящей замены пока не нашлось, с главным инженером прогадать никак нельзя.

Зоотехник же был из молодых, поставленных Панасом Дмитричем. Звали его Владимир Владимирович, был он робкий на вид, тихий, с шапкой белых волос, двадцати двух годков от роду. Но смышленый и целеустремленный. По характеру в агрономы не годился – там всё же расстрельная должность – что ни день, бой, сражение, а вот зоотехником в самый раз. Поэтому и послал его Панас Дмитрич учиться заочно в сельхоз, а на должность сразу назначил, авансом.

Вообще Владимир Владимирович с трёх лет очень походил на гриб. Волос белый, стрижка – горшок, и от матери ни на шаг, схватится за подол, и ходит следом. Куда она, туда и он. Мать Аксиньей звали, а Володьку – Подаксиньевик, на манер гриба, под мамкой растущего. Но вот эта твёрдость в нем с детства была видна: как прицепится – дай грудь, и всё тут, вынь да положь. И сейчас он весьма настойчиво спрашивал за крупный рогатый скот.

– Панас Дмитрич, – не мигая, смотрел на председателя Володя, – вы сами говорили – инициативе всегда дорога. Я съездил в Крымскую… В Крымск. Посмотрел, как у них коровники организованы, проект раздобыл. Правлением проголосовали за. И где коровник?

– Володь, сам знаешь, проект не типовой, «Межколхозстрой» отказался строить.

– Так и типового коровника что-то я не вижу, – контраргументировал Володя.

– Не видишь, – согласился Панас Дмитрич. – Да что там, я тоже не вижу. Деньга вся на технику ушла. Вот скажи, ты знал, что ЦК постановит расформировать МТС? И я не знал. Считай, незапланированные расходы. И какие расходы – три миллиона потратили, почти всё, что было. Или неправильно поступили? Или не открывается теперь перед нами перспектива?

– Правильно, – потупился Володя, глядя в стол, словно выискивая там перспективу, – открывается…

– А то, конечно правильно! – согласился Шмуглый, потирая потные ладошки. – Ого-го, какая перспектива открывается!

– А дворец культуры? – не унимался Володя.

– Ну, брат, дворец культуры – не наша инициатива. Он нам хоть и нужен, в принципе, вообще, но в ближайшие год-два я бы его строить не стал, мне это строительство, знаешь где стоит? – Панас Дмитрич показал что-то похожее на воображаемую удавку на шее. – Но тут с районом пришлось договариваться, идти навстречу.

– Ну справились же? – довольно протянул Шмуглый.

– Справились-то справились, а ты тут причём? – осадил его Котёночкин.

– Обижаешь, Панас Дмитрич, – пробурчал Шмуглый и демонстративно отвернулся. Из всей помощи он поучаствовал разве что в утилизации излишка черепицы – себе дом покрыл.

– Ангары и гаражи? – не унимался Володя, продолжая сыпать аргументами.

– Тут ты прав, это мы сами решили. Но пойми, комбайнам с тракторами зимовать под снегом – гиблое дело. После такой зимовки им цены от трех миллионов в лучшем случае триста тыщ останется. Да чёрт с ней, с ценой, хотя и это важно, но нам же пахать не на чем будет. Да, цепочка. Да, одно за другое тянет. Но придётся подождать.

– Но ведь правление утвердило, – насупившись гнул свою линию Володя, – в производственный план колхоза внесли. Коровник на восемьсот голов.

– Да у тебя и восьмисот голов нет, от силы двести, – вновь включился Шмуглый.

– Не у меня, а у нас, – поправил его Володя. – И не двести, а триста восемнадцать. А ещё две сотни мы планировали купить в «Коммунистическом маяке». Договорённость с ними есть. Или на это тоже денег нет? – обратился он к Панасу Дмитричу.

Котёночкин понимал, что Володя прав, ситуация выходила по животноводству неприятная. Если б не дворец, хватило бы и на телят, и на коровник.

– Зато у нас свинарники отличные! – вставил слово Шмуглый. По всему выходило, что где он не причастен, там весьма хорошо.

– Давай так, – сказал Панас Дмитрич Володе. – Соберём урожай. Сдадим положенное, наполним фонды, и тогда подобьём барыши. Людям ведь на трудодень тоже мало не дашь. Скажут, Орден Ленина у колхоза есть, а денег и хлеба нет. Да лучше уж сытому да без ордена.

Володя совсем загрустил.

– Но ты подожди. В районе, когда дворец согласовывали, я сторговался с Мавриным, а он человек надёжный, что помогут нам с транспортом до Мурманска. А по всем излишкам – пшеницу, кукурузу, свеклу если сбудем там по правильной цене, то хватит и на крупный рогатый скот. И тогда тебе Федот Борисыч такой коровник построит – закачаешься. Да, Федот Борисыч?

– Закачается! – согласился Шмуглый. – Гарантироваю.

Гарантии Шмуглого были не очень твёрдо конвертируемой валютой, но Володя Подаксиньевик знал, что Панас Дмитриевич смекает, что к чему, и себе не враг.

– Маврин, допустим, да, своё слово сдержит, – согласился Володя, – а Берков? Ему ведь слово Маврина не только не указ, наоборот – красная тряпка. Он был на обсуждении?

– Дворца – был, вагонов в Мурманск – не был, – согласился Котёночкин. Ему нравилась рассудительность и предусмотрительность Володи.

– Да что Берков, – махнул рукой Шмуглый. – Год ещё посидит и свалит в Москву, только его и видели. Начхать на Беркова! Или не начхать?

Спросил негромко, покосился на председателя, а вдруг не угадал.

– В этом и беда, что временщик, – вздохнул Котеночкин. – За сводками можно истинное положение дел не увидеть. К концу уборки опять затянет свою песню – что с отстающих взять – давайте уж за них в счёт будущих лет. А нам откуда взять? Семенной фонд разбазаривать? Неделимый? А людям как объяснить – «Чапаевцы» опять лето красное пропели, а мы за них хлеб государству. Урожай втрое больше, а трудодень одинаковый?

Котеночкин за зиму и весну плотно поработал с Берковым, имел до сих пор не снятый выговор за поздний сев. Статистику он, видите ли, району испортил. А то, что весна выдалась поздней и в апреле ещё мороз вдарил, то Беркова не волнует, с него сводку в крайкоме требуют. Поздно засеянные поля сейчас давали самый большой урожай во всём районе, около сорока центнеров пшеницы с гектара. Земля, она всё по своим местам расставляет. Но выговор у Котеночкина как был, так никуда и не делся.

– Панас Дмитрич, – взмолился Володя, – знаете же положение дел. На второй ферме коровник – без слёз не взглянешь. Полы прогнили, жижесборники ни к черту, стоки такие, что не стекает ничего. Вытяжная вентиляция не фурычит, притяжной вообще нет. Антисанитария полная. Как женщинам в таких условиях работать? А мы в план механическую дойку включили…

– Эх, Володя, – заговорил Шмуглый, – молод ты ещё. Всему тебя учить надо. Туго с коровами – налегай на свиней! Был тут на свиноферме – очумел – да они толще меня. А в колхозной столовой поди не питаются. Вон, у Комаровой, десять поросят от свиноматки и прирост по полкило в день. Свинарник-то небось хороший у нас, европейский. Я там ночевал даже как-то, когда дюже устал с полей.

Вообще Шмуглый не как-то ночевал в свинарнике, а регулярно, когда Настасья дежурила, и это тоже беспокоило Котёночкина. Не то, чтобы он ревновал к Настасье, хотя она была видная баба, скорее считал в целом такое поведение не в полной мере соответствующим должности главного инженера. Если невмоготу, ну сношайтесь вы дома. Дома правда у Шмуглого была жена, и она, наверняка не одобрила бы такое времяпрепровождение супруга. Отчего-то Котёночкина накрыла такая злоба на этого мордатого профанатора, что даже зуб заболел.

– Федот Борисович, – вдруг строго спросил председатель, – а сколько тракторов у нас сейчас на ремонте в РТС?

– Так это, – растерялся Шмуглый, – согласно плану…

– А план где?

– Так это, – повторился Шмуглый, – разрабатываем…

– Вы его, Федот Борисович, с апреля разрабатываете. И кого-то чему-то учить собрались? А с трубами что?

– Так это, – совсем загрустил Шмуглый, – ничего…

– А обещал, что в нужном количестве к пятнадцатому июля достанешь.

– Гарантировали, – подтвердил Володя.

Шмуглый метнул злобный взгляд на Подаксиньевика.

– Вот что я вижу, Федот Борисович, – вновь взял слово председатель, – Настасья попросила механический поильник свиньям – и трубы нашел, и схему, и людей. Молодец, хвалю. А то, что женщины, пенсионерки, по сорок лет отдавшие колхозу, с вёдрами к колодцам по сто раз на дню ковыляют, так то хрен с ним, так? Жил хутор без водопровода и канализации и ещё сто лет проживёт, да?

– Нет, не «да», Панас Дмитрич, – поднял глаза Шмуглый. – Сказал, что достану трубы, значит достану.

– Больше не задерживаю, – кивнул председатель.

Шмуглый поднялся, взял под козырёк и вышел. В окно было слышно, как он шёл, насвистывая, в сторону столовой. А что, посовещался, теперь можно и чаю выпить.

Панас Дмитрич посмотрел на Володю. Тот предпринял последнюю попытку:

– Панас Дмитрич, вы же знаете, какие нам свинарники от «Победы» достались. Я ж когда увидел этих голодных свиней, подумал, их специально не кормят, готовят к свиным боям, как гладиаторов в Древнем Риме. Я ей руку тяну, а она мне чуть ухо не оттяпала. Натурально на дверцу прыгает, как баран таранит. И полдела ведь – корма достать. Сам свинарник – стропила гнилые, крыша вот-вот рухнет. Хорошо, этой зимой ветра не как в прошлом году, поспокойнее…

Котеночкин вздохнул.

– Всё правильно говоришь. Раз хозяйство у нас комплексное, то и внимание нужно уделять всему в равной степени. Но жизнь, она ведь штука непредсказуемая. И тот на вершине, кто правильно реагировать умеет, а ещё выше над ним тот, кто предугадать может. К этому и стремимся. Видишь, как этот год закуролесил – никто не планировал, а вот что вышло. Так что с кормами разберемся, наладим, так сказать, первичный порядок. А потом возьмёмся за строительство. Читал я где-то, у Овечкина что ли, хороший пример был. О том, как человек одевается. Сначала исподнее, потом брюки, затем сапоги, пиджак. И с хозяйством так же. А то натянешь сапоги, а потом, поверх них ни трусов, ни штанов не наденешь. Так и с животноводством «Побединским», да и наше «Знамя Кубани» в этом недалеко ушло, скота почти нет, а тот, что есть, никуда не годится. Так что давай сперва, обмозгуй, что малой деньгой можно подремонтировать на эту зиму, утеплить, подшаманить. Заодно увидим, как с приплодом дела пойдут, какая перспектива обрисуется. И под это дело будут тебе на следующий год бюджеты.

Котёночкин вопросительно посмотрел на Подаксиньевика. Тот молчал. Понимал правду председательскую, но чувствовал себя проигравшим, что ли.

– Це-ле-со-об-раз-ность, – по слогам проговорил Панас Дмитрич. – На том и стоим.

– Панас Дмитрич! – крикнула из соседнего помещения Ксюха. – Приехали!

Ксюха как-то раз услышала, как Панас Дмитрич рассуждал, что неплохо было бы обзавестись громкой связью для удобства, чтоб ей не бегать туда-сюда с докладами, и поняла это по-своему. Теперь она не заходила в кабинет, а кричала из соседней комнаты. Такая вот громкая связь.

– Пойду встречать гостей, – поднялся Котеночкин.

Глава 6

– Никуда не годится, – сделал вывод профессор Вайцеховский, вылезая из грузовика, – форменное безобразие.

Он осторожно выбрался из кабины ЗИЛа, успев прокатиться на двери, как на карусели. Потом раскинул руки в стороны, словно собираясь обнять весь мир, хотя гримаса на лице вполне отчётливо сообщала, что никого он обнимать не собирается. По крайней мере, не в этой вселенной и не в обозримом тысячелетии.

Затем Вайцеховский положил руки на ягодицы и начал вращать тазом, делая особый акцент на движении вперёд. Туда-сюда, туда-сюда.

С водительской стороны выпрыгнул шофер, молодой парень в кепке набекрень и с любопытством наблюдал за профессором.

– А ты бы не пялился, а сам бы размялся, – укоризненно бросил Вайцеховский, – лучшая профилактика простатита. Особенно с твоей сидячей профессией. Два-три года, и всё, инструмент нерабочий. Жена уйдёт. Соседка за солью не заглянет. В тридцать лет импотент. Да, незавидная у тебя судьба, мальчик.

Водитель решил не связываться с нерадивым пассажиром, и рад был, что прибыли в пункт назначения. За час езды от Краснодара наслушался всякого.

Профессор Вайцеховский заведовал кафедрой археологии МГУ, был доктором наук и вообще видным деятелем. Одет был в светлый льняной костюм и пробковый шлем, который не снял даже в кабине грузовика.

– Ты, мальчик, так водишь, что будь у меня три шлема, я б их все надел, – сказал он на выезде из Краснодара.

– Я не мальчик, мне двадцать пять, – ответил шофёр.

– Я бы этим не гордился, а всячески скрывал, – прищурился Вайцеховский.

Это был единственный диалог, в дальнейшем шофёр молча крутил баранку, а профессор высказал всё, что он думает о мироустройстве в общем и о краснодарской жаре, в частности.

Вайцеховский был высок, почти метр девяносто, худ, и за общее сходство во внешнем образе с литературным персонажем, коллеги за глаза называли его Поганель. Именно так, через «о», ибо характер…

Навстречу ему вышел Панас Дмитриевич Котёночкин.

– Профессор, рад приветствовать вас на нашей земле. Надеюсь, хорошо долетели?

– Так долетел, словно из Москвы в седле добирался. Как будто в коридоре турбулентности длиной в тысячу километров прогулялся. Даже такая оказия не миновала.

И он показал жёлтые капли на своих белых штанах.

– Пока я стряхивал, и самолет тряхнуло. Так-то. И вообще, могу с уверенностью сказать: насколько «Ил» прекрасный самолет, настолько Симоньян – отвратительный пилот. Я бы на его месте вообще не представлялся по громкой связи с такими навыками пилотирования или называл бы чужую фамилию, чтоб не позориться.

Вайцеховский пожал протянутую Котёночкиным руку, прищурившись посмотрел на него, внимательно разглядывая, ища подвоха.

– Вы мне этого джигита специально дали? – спросил он, кивнув головой в сторону шофёра, не стесняясь его присутствия. – Если да, то, когда до Керчи поедем, я бы попросил другого.

Профессор Вайцеховсий оказался в колхозе «Знамя Кубани» не случайно, хоть к вручению Ордена Ленина никакого отношения не имел. Зимой руководство района приняло решение укрупнить колхозы. В «Знамя Кубани» влились «Память Ильича» и «Победа». Котёночкина для проформы, конечно, позвали и спросили его мнения, и даже дали высказаться.

– А как быть с тем, что за «Победу» за два последних года мы внесли государству шестьсот центнеров пшеницы, и за «Память Ильича» ещё триста. И это только хлебопоставки. А ещё на семена давали. Что, получается, эти сто тонн мы теперь вроде как сами себе должны будем? Или простим всё, и черт с ними, с дебиторскими задолженностями?

– Правление района ваше мнение, Панас Дмитрич, услышало, – кивнул Берков. – Обсудим, проработаем. Примем решение.

Решение приняли, колхоз укрупнили, задолженности простили.

Вместе с распаханными землями от «Победы» получили несколько почти целинных полей, расположенных крайне неудобно, под уклон, перед самой балкой. Их не обрабатывали просто потому, что «Победе» не хватало техники и людей, даже когда этим занималась Динская МТС. Механизаторам-то что: с мягких гектаров оплата идёт, а что там у колхозов – наплевать.

И вот, Котёночкин решил эти земли распахать под кукурузу, всё равно ведь заставят засеивать неоправданно обширными площадями. Трактор пошёл, на одном из холмиков грунт просел, и машина чуть не исполнила па-де-де. Пришлось вторым трактором вытаскивать. Оказалось, не холм, а курганчик, просто очень мелкий, почти равнинный. Но где земля провалилась, обнаружилась общая могила. Деревянные балки прогнили, под весом трактора рухнули вниз. Работы остановили, связались с Краснодаром и Ростовом. Вроде мелочь, но там как раз оказался Вайцеховский, читал курс лекций. Назвал всех варварами и дебилами, позвонил в Москву, добился запрета на проведение любых работ, пригрозился через месяц сам заглянуть по дороге на раскопки Керченского некрополя.

Поганель сказал – Поганель сделал. Стоял посреди площади собственной персоной.

– И вообще, есть у вас холодный квас или нет? – с нажимом спросил он.

– И квас есть, и шашлычок, и коньячок, – ответил Панас Дмитрич. – Вы, наверное, не завтракали толком.

И он указал рукой на колхозную столовую с вывеской «Рустави».

– У нас повар – грузин, – объяснил он.

– Да хоть армянин, – пожал плечами Вайцеховский. – А вот то, что вы с утра пораньше коньяком балуетесь, вполне характеризует методы вашей работы. Удивительно, как вы трактор целиком в скифскую могилу не уронили.

Панас Дмитриевич коньяка не пил совсем, и тем самым трактором тоже не управлял, но дискутировать со светилом науки не собирался.

В это время через борт кузова непринуждённо перебралась фигура в белом, в несколько ловких движений спрыгнула сначала на колесо, а с него на землю. Белый хлопковый костюм по фигуре, парусиновые тапочки и белая кепка. На светлом фоне ярко выделялось загорелое лицо и пышные каштановые волосы. Лицо, кстати, улыбалось.

– Анастасия Романовна, – строго обратился к ней Вайцеховский, – наконец-то! Я уж думал, вы там ночевать собрались. Нам тут коньяк предлагают, вы что думаете на этот счёт? Есть у вас своё мнение или нет?

Панас Дмитриевич удивился, хоть и постарался своё удивление скрыть. В его оси жизненных координат было не совсем нормальным, когда девушка едет всю дорогу в кузове грузовика, пока здоровый мужик прохлаждается в кабине. Но у археологов, видимо, всё устроено несколько иначе.

– Конечно есть, Аркадий Евграфович, – мелодичным голосом ответила девушка. – Коньяк я не буду, а вот от яичницы не откажусь и от стакана кваса тоже. Доехала хорошо, если вам вдруг любопытно.

Вайцеховскому было всё равно, а вот Панас Дмитриевич порадовался за девушку. Он поймал себя на мысли, что невольно залюбовался ей, что она была по-настоящему красива, и красота её подкреплялась какой-то внутренней силой, харизмой, и судя по всему, она вполне нашла подход к профессору и его снобизм и зазнайство нисколько не угнетали её.

– Анастасия, – представилась она, протянув руку.

Котёночкин ответил на рукопожатие и подумал, было бы уместным поцеловать ее? Руку, разумеется. Решил, что нет.

– Наш багаж пока не разгружайте, – бросил через плечо шоферу Вайцеховский, направляясь к столовой, – мы отсюда сразу к курганам, там и разобьём лагерь.

Шофёр, судя по его виду, ничего разгружать и не собирался. Более того, ещё в аэровокзале его смутила бесцеремонность профессора, уверенного, что заимел себе личного раба с колесницей, и, если бы не девушка, которая сама тащила все вещи, и которой шофёр с радостью помог, профессор столкнулся бы с жестокой реальностью этого мира, а ведь его наверняка давно не посылали в задницу.

– Ну, вы идёте? – поинтересовался Вайцеховский у опешившего на секунду Котёночкина и почти счастливо осматривавшейся по сторонам Анастасии.

В столовой всем подали отличные, вкусные блюда, шашлык, салат из свежих овощей, закуски и отменный ледяной квас. И только профессору Вайцеховскому достался «какой-то отвратительный кусок, шея такая, будто свинья всю жизнь под оглоблей ходила», в салате «огурцы горькие, что это за сорт такой, «Краснодарский несъедобный»?», и «ну хоть квас нормальный, только кислючий, но зато холодненький».

Вайцеховский поделился планами закончить всё в три-четыре дня – «больше он тут не выдержит», и Панас Дмитрич с удовлетворением подумал, что это взаимно. Ситуацию сглаживала Анастасия Романовна, по всей видимости выработавшая иммунитет к токсичности профессора, и вообще выглядевшая настоящим живым человеком, оптимисткой, комсомолкой и просто сногсшибательной молодой женщиной. Даже Котёночкин внутренне почувствовал себя моложе.

– Значит так, – жевал невкусный шашлык профессор, – мне нужно будет человек двенадцать, чтоб копать, и не школьников каких-нибудь, от этих олухов ничего путного не добьёшься, из техники – бульдозер. На охрану никого не надо, сам буду ночевать на раскопе, а то знаю я вашего брата, колхозников – что вечером откопаешь, с тем наутро прощаться можешь, если хотя бы единожды за ночь моргнешь. Про сон я вообще молчу.

Панас Дмитрич не очень представлял, как в самый разгар косовицы дать профессору двенадцать человек на три-четыре дня, и потому решил дать одного-двух. Дед Пономарь, сторож, старый человек, возможно даже ровесник кургана, и характер весьма склочный – первый кандидат, пусть они с профессором друг с друга спесь посбивают. Антоша Шпала, тунеядец, не сподобившийся больше, чем на минимум трудодней ни разу за пять последних лет. Плотник отличный, по соседним колхозам сшибающий сдельные договора с натуроплатой, родные трудодни не уважал совсем. Вот пусть в земле поковыряется. А как быть с бульдозером? Допустим, трактор с отвалом найти можно, но кого дать, чтоб дело не загубил?

Внезапно Панасу Дмитриевичу пришла в голову дельная мысль. Вчера подрались Никаноров с Курбаном, да так, что второй оказался в гипсе и с неутешительным диагнозом. Котёночкин не знал всех деталей, но умел разбираться в людях, а потому заочно готов был занять сторону Ивана Никанорова. Надо бы ещё участкового заслушать, чтоб дело нужной стороной повернуть – не травма на производстве, а личная недисциплинированность. За Курбаном не заржавеет, подаст в суд на колхоз и плати ему потом пенсию пожизненно, для механика ведь руки – главный инструмент. Тем более, такие решения суды выносили сплошь и рядом. Да, от греха подальше нужно Никанорову на эти три-четыре дня сменить обстановку, в кургане покопаться, отдохнуть, так сказать, без отрыва от производства.

– Будут вам люди! – Котёночкин энергично потёр ладони, – количеством, может, поменьше, но качеством – ммм…

Панас Дмитрич закатил глаза, показывая высший уровень качества выделенных профессору людей.

– Обычно, когда так говорят, подсовывают профнепригодных, – жуя, заметил профессор. – Надеюсь, хоть коньяк по утрам они не хлещут.

Когда прикончили квас, профессор засобирался.

– Хотелось бы до темноты расположиться, провести, так сказать, рекогносцировку на местности.

В это время за окном послышался приближающийся треск мотоциклетного двигателя. Не прошло и минуты, как на пятачке, дав лихой круг, остановился мотоцикл с коляской.

Водитель бодро спрыгнул с железного коня и снял шлем с очками. Он был в модной куртке с косым воротом, штанах и высоких ботинках. Панас Дмитрич узнал его и улыбнулся.

– День встреч, не иначе. Прошу, господа, пойдёмте на улицу.

На улице было жарко, о чём не преминул заметить профессор. Водитель мотоцикла и председатель колхоза шагнули навстречу друг другу и крепко обнялись.

– Семён Ильич! – обрадованно произнес Котёночкин. – Сколько лет, сколько зим!

– Панас Дмитрич! – воскликнул Семён Ильич. – Я как узнал, что тут председательствуешь, сам вызвался в командировку. Знал, что где ты, там материала ого-го. Такие кадры не подводят!

– Семён Ильич Подкова! Заслуженный киноработник. Режиссер с большой буквы «Р». Лицо Ростовской киностудии. – Представил его остальным Котёночкин.

Подкова в свою очередь показал рукой на оставшегося незамеченным человека, который с трудом вылезал из коляски. Делал это неуклюже, но, кажется только потому, что был завален атрибутами кинопроизводства – кофрами, чехлами, коробочками и ящичками.

– А это Андрюша, мой ассистент, оператор, сценарист, будущий режиссёр. Вот такой, – Подкова поднял вверх указательный палец, – мировой парень! Я его с Одесской киностудии переманил. Он ведь оператор, талантище, так кадр ставит – глаз не оторвёшь. Пришлось пообещать полную свободу творчества, и ничего, что у нас документальное кино, оно советскому человеку может быть даже роднее и ближе.

Мировой парень снял очки, и подошел к остальным. Он, очевидно смущался такого пышного представления и был ещё совсем молод, на вид не дашь и двадцати.

– Андрей, – представился он.

Мужчины пожали друг другу руки. Андрей посмотрел на Настю и засмущался ещё сильнее, покраснел и отвернулся.

Панас Дмитрич взял инициативу в свои руки.

– Это профессор Аркадий Евграфович Вайцеховский, – представил он Поганеля, – почтил нас своим присутствием. Вернее, не нас, а курган, чудом оказавшийся на нашей земле. А это Семён Ильич Подкова, заместитель директора Ростовской киностудии. Мы с ним знакомы ещё по целине, приезжал к нам в совхоз корреспондентом, репортаж делать.

– Тот самый Вайцеховский! – воскликнул Подкова, – да вы что? А я же слежу за вашими открытиями! Ваша работа про городища на Днепре – ух и сильная. Жаль, мы про вас фильм тогда не сняли.

Кажется, Подкова быстро раскусил профессора. Котёночкин уважительно покачал головой и даже позавидовал прозорливости товарища.

Вайцеховский принял комплимент как само собой разумеющееся.

– Да, жаль. Про шахтеров сняли. Про трубопрокатичков сняли. Про виноделов сняли. Про железнодорожников два фильма только в этом году сняли. Про колхозников – без счёта. А про археологов – ну да, зачем…

Котёночкин улыбнулся. Об этот камень не одну косу сломать придётся.

– А снимем! – парировал Семён Ильич. – Вот возьмём и снимем прямо здесь, на раскопках. Плёнки у нас с запасом. С сюжетами тоже, думаю, проблем не будет. Снимем же? – поинтересовался он у Андрюши.

– Обязательно снимем. Про таких археологов как не снять?

И он украдкой посмотрел на Настю. Наткнулся на ответный взгляд и обезоруживающую улыбку, быстро отвернулся и залился густой краской.

– Лучше бы, конечно, в Керчи, там некрополь солидный и пейзажи фактурнее, – почесал бородку Вайцеховский, – но с вашим братом, киношниками, надо быть начеку. Вам спуску дай, только вас и видели. Потому снимайте здесь, может что путное и выйдет. Только всё отснятое согласовать с кафедрой в обязательном порядке. Я за вас краснеть не собираюсь!

И он направился к кабине грузовика, где придремал шофёр. Звонко хлопнул ладонью по водительской двери, отчего тот чуть не подпрыгнул.

– Мальчик, всю жизнь проспишь, а она стоит того, чтоб в неё хоть иногда просыпаться.

Шофер спросонья хотел дать адекватный ответ, но вновь промолчал.

Археологи уехали к кургану.

– С дороги, может, позавтракаете? – спросил Котеночкин у Подковы. – Шашлычок, коньячок, салатик, квас.

– От коньячка не откажусь, – рассмеялся Подкова, – а тебе, оператор, – он повернулся к Андрюше, – только квас. «Длань, держащая камеру, да тверда будет» – процитировал он кого-то из коллег по цеху.

– Ищущий да обрящет, алчущий да откушает, – парировал Андрюша.

– Интеллигенция, – подмигнул Котеночкину Подкова, – что с них взять?

День обещался быть насыщенным.