Текст книги "1958 (СИ)"

Автор книги: Нематрос

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 31 страниц)

Глава 4

Котёночкин понимал, что нужно просто пережить эти абсолютно сумасшедшие дни, когда события валятся, как из рога изобилия, когда само время уплотняется, скручиваясь в бараний рог вместе с пространством, наполненным перипетиями, когда планировать что-либо решительно невозможно и нужно просто реагировать по ситуации, невзирая на графики и прочие атрибуты структурированной жизни. Некоторые всю жизнь живут по обстоятельствам, и ничего.

Он стоял перед домом Никанорова и не решался войти внутрь. Во-первых, с чего бы тому вообще сейчас быть дома? Во-вторых – да, есть нормы морали и поведения коммуниста, всё так, и он, как старший товарищ, обязательно должен указать молодому, если тот оступился, подставить, так сказать, плечо, но червяк сомнения говорил Панасу Дмитричу, что он лезет не в своё дело. В общем, председатель чуть было не крикнул уезжающему Геннадию, чтоб подождал – он передумал!

Переборов импульс, удержал себя в руках. Задумался – ведь он давно не был таким нерешительным. Жизнь при всей своей удивительности стала для него проста и понятна в последние годы. Годы без Томы…

Но сейчас всё изменилось, перевернулось с ног на голову и самого его растормошило, как в центрифуге, не давая опомниться и собраться вновь. Он увидел в окне какое-то шевеление, бледное лицо – в доме кто-то был, и его, Котёночкина, заметили. Отступать было поздно, да он и не маленький мальчик, чтоб прятаться или топтаться в нерешительности. Панас Дмитрич решительно постучал, и, не дождавшись ответа, отворил дверь.

В доме было темно – электрифицировать хутор успели, но по временной схеме, и в сильную непогоду особо на блага цивилизации рассчитывать не приходилось. А дневной свет сейчас и снаружи был в дефиците, чтоб осветить хоть что-нибудь внутри. Котёночкин топтался на пороге, похожий на странника после десятилетий пути, уставшего, повзрослевшего, возвратившегося, наконец, обратно. С него текла вода, он скинул капюшон, вглядываясь в полумрак. Глаза медленно привыкали. Вот печь, сбоку кровать, стол с приставленными стульями, диван, голая женщина в углу.

Котеночкин вздрогнул.

Абсолютно нагая женщина стояла в темноте дальнего угла и внимательно смотрела на него. Не то, чтобы у Панаса Дмитрича совсем не было опыта общения с голыми женщинами в чужих домах, просто ситуация была далека от обыденности.

Это была не какая-то абстрактная голая женщина, это была его жена, Тамара.

– Ты пришёл, – негромко сказала она. В её голосе не было вопросительных ноток, она просто констатировала факт. – Я ждала тебя.

Ноги Котёночкина начали некстати подкашиваться, и ему пришлось ухватиться за платяной шкаф, стоявший рядом. Тамара просто стояла и смотрела на него, обнажённая и печальная. Не зная, как реагировать, Панас Дмитрич кивнул.

Тамара была всё так же прекрасна, смерть ничуть не испортила её. Она улыбнулась, самую малость, одними уголками губ, и пригласила его войти. Изящно, грациозно, в несколько плавных движений она оказалась на диване, и пока Панас Дмитрич снимал грязные сапоги, с умилением смотрела на него, склонив голову.

Затем он повесил дождевик на вешалку и шагнул к ней. Тамара аккуратно сняла с него пиджак, перекинув через спинку стула, медленно расстегнула все пуговицы на рубашке. Котёночкин не сопротивлялся, у него вдруг ни на что не осталось сил.

– Им никогда не разлучить нас, – шепнула Тома ему на ухо. Потом скользнула губами по шее, и наконец, они слились в долгом, сладком поцелуе. Панас Дмитрич не пытался цепляться за остатки реальности, расползавшейся, трещавшей по швам, он тонул в её глазах, млел от прикосновений рук, искал губ, ощущая кончиками пальцев бархатистость кожи. Тамара сняла с него брюки.

Диван скрипел в такт их движениям, пружины то и дело впивались в рёбра и лопатки, но Котёночкин не ощущал этого. Он вообще ничего не ощущал, кроме жара желания и приятной неги, растекающейся по членам. Они любили друг друга, были одним целым, как много лет назад. Всё случилось так, как должно было быть, и ливень за окном словно отрезал их от всего остального мира.

Его движения становились всё более резкими, ускорялись, Тамара даже не стонала – кричала, отдаваясь ему вся, без остатка.

Они не сразу заметили, как дверь отворилась, как на пороге оказался Андрюша с камерой в кофре. Ему не хватило сообразительности тихо удалиться, затворив за собой дверь, он растерялся, неловким движением поправил кофр, ручка которого зацепилась за вешалку и уронила её.

– Извините, – произнёс Андрюша, глядя на повернувшегося Панаса Дмитрича и выглядывающую из-под него Анастасию. – Я не хотел. Я не думал…

И он отвернулся. В висках Андрюши стучало, как гидравлическим молотом, забивающим сваи. Картина мира вдруг перевернулась в его глазах, и хоть он был человеком искусства, киноработником, которого трудно удивить, такой сюжетный ход вообразить себе не мог. Настя и председатель колхоза?

Нужно было как-то выходить из ситуации, что-то сказать, держать себя в руках, но руки дрожали и явно не удержали бы его, они даже дверь не могли открыть – ручка не слушалась, и Андрюша застрял в этой неловкой полупозиции, боясь повернуться к застигнутым врасплох, неспособный покинуть помещение. Он вдруг почувствовал себя воробьём в силках, маленьким, беззащитным, абсолютно беспомощным, имеющим всего один шанс на спасение. Андрюша вложил все силы в рывок, распахнул дверь и выскочил в дождь.

– Они хотят разлучить нас, любимый, – сказала Тамара, и Котёночкин сразу ей поверил. Её лицо вдруг стало таким серьёзным и даже деловым. – Нельзя отпускать его. Не дай ему уйти, прошу!

И Тома провела ладонями по его щекам. Это было словно благословение. Панас Дмитрич поднялся с дивана, накинул дождевик на голое тело и почувствовал, как Тамара вложила в его руку армейский ремень с бляхой.

Он вернулся через минуту, не один. На его плечах болтался бесчувственный Андрюша. Панас Дмитрич опустил молодого кинооператора на кровать, на лбу у того красовалось огромное рассечение, как трещина в переспелом арбузе, и вокруг несколько ссадин и шишка в форме армейских якоря и звезды.

Тома проворно шмыгнула к шкафу, вытащила простыни и связала Андрюше руки и ноги. Панас Дмитрич стоял и смотрел. Он скинул дождевик и теперь был опять голым, только грязные по колено ноги – было не до сапог, когда устремился в погоню – создавали иллюзию, будто он нарядился в черные гольфы.

Закончив с Корвалёликом, Тамара помогла Панасу Дмитричу обмыть и вытереть ноги, делала это старательно и заботливо.

– Скоро мы будем вместе, милый. Нужно совсем немного постараться.

Котёночкин смотрел на лежащего Андрюшу. Какая-то часть в нём говорила, что так не должно быть, это досадная ошибка, перед ним живой человек, которого нельзя удерживать в неволе, больше того, он ведь чуть не убил этого мальчишку.

Перед глазами Панаса Дмитрича стояло испуганное лицо Андрюши, совершенно не ожидавшего, что председатель колхоза, коммунист с двадцатилетним стажем, пример для всех и каждого, вдруг размахнется ремнём и зарядит бляхой ему прямо промеж глаз. Котёночкин видел, как рассеклась кожа на лбу оператора, как кровь, смешиваясь со струями дождя, мгновенно раскрасила его лицо красным, как взгляд Андрюши затуманился, и он повалился на бок. И теперь он, грязный, связанный, лежит на кровати, и с ним Тамара обращается вовсе не так ласково и нежно.

– Я думаю, это неправильно, – произнёс он.

Тома удивлённо посмотрела на него. На один короткий миг он увидел в её глазах нечто, заставившее его содрогнуться – его жена не могла так смотреть – холодную, расчетливую ненависть, ярость и злобу.

– Ты прав, – сказала она.

Затем взяла из шкафа носок и засунула Андрюше в рот.

– Вот так правильно, – добавила она, довольная результатом.

Начинало темнеть, если такое определение было уместно при переходе от дня к вечеру в условиях разгулявшейся стихии. Тома подала Панасу Дмитричу брюки. Она смотрела на него снизу вверх, из-под ресниц, вкрадчиво, но решительно и твёрдо.

– Тебе нужно будет сделать кое-что для меня. Для нас…

Глава 5

Марьяна чувствовала себя на все сто. Разумеется, лет, из которых добрый десяток она не пила и не ела. Сон и явь сплелись достаточно крепко, чтоб она не сразу поняла, что уже бодрствует. Она лежала лицом вниз, вдыхая десятилетия пыли из половиц, робот-пылесос, оставшийся без док-станции. В горле пересохло, в носу пересохло, в глазах, кажется, тоже не осталось влаги даже на каплю слёз для Светки, чья голова всё так же пялилась на неё в полуметре и одновременно из другого мира.

– Пить… – попросила Марьяна. Она понятия не имела, есть ли старик в комнате или давно ушёл, сил не было подняться, повернуть голову, даже думать было мучительно тяжело. Кажется, ей не стоило приходить в себя. Смерть казалась вполне подходящим выходом, в какой-то мере даже желанным.

Она была крепко связана, руки и ноги затекли, кровь застоялась, и Марьяна ощущала тяжесть каждой вены и артерии, как предельное натяжение струн, лопни любая из которых, и придёт долгожданное избавление.

– Что, подруга, плохо?

Марьяна не была уверена, что эти слова кем-то были произнесены. Кем-то, кроме голоса в её голове. Она знала, что на определённом этапе обезвоживания начинаются галлюцинации, но на себе раньше такое испытывать не доводилось. Голос был очень реальным, женским, вряд ли старикашка мог так играть тембрами. Марьяна попыталась сосредоточиться на Светке. Да нет, глупости, голова, отделённая от туловища вряд ли способна разговаривать.

Тридцать лет назад Марьяна вряд ли согласилась бы с собой теперешней – как-то соседские мальчишки отобрали её куклу Маняшу и оторвали ей голову, а туловище выбросили. Тогда она носилась с кучерявой головой, разговаривала с ней, жалела, пока спустя несколько недель мама не купила новую куклу, голубоглазую Мальвину, а голову выбросила. К новой Марьяна, кстати, даже не притронулась.

И вот теперь круг замкнулся. Она разговаривает с отрезанной головой почтальонки, а если точнее – наоборот, голова разговаривает с ней, ибо отвечать Марьяна не собиралась.

– Но ты потерпи, – продолжил голос, – всё не вечно. Боль и страдания, они не навсегда. Скоро всё закончится, боль уйдет, и тебе станет хорошо. Очень-очень хорошо. Хочешь воды?

Марьяна очень хотела воды. Ничего в жизни она не хотела сейчас так, как хотя бы глоток живительной влаги.

– Да, – с трудом выплюнула из себя она и закашлялась, раздирая сухое горло.

– Стоп, стоп, подруга, побереги себя, – продолжил голос. – У тебя такое молодое, здоровое тело, такое красивое, хоть и уставшее, лицо. Нежные руки, хоть одна немного и сломана. Негоже растрачивать это всё зазря.

Марьяна попыталась сфокусировать взгляд хоть на чём-нибудь, кроме Светкиной головы, губы которой были неподвижными, а значит, это либо самое ужасное чревовещание, что ей доводилось видеть, либо она уже достаточно сошла с ума, чтоб разговаривать сама с собой. Перед глазами стояла пелена. Была ли это мутная плёнка на глазах или стена пыли, танцующей в тусклом свете, пробивающемся через грязные окна, Марьяна уверенности не имела.

– Пить… – упрямо повторила она.

– Я уже сказала, сейчас старый принесёт тебе пить! – в голосе послышались нотки раздражения.

Марьяна огромным червяком ворочалась в пыли, тратя остатки сил на то, чтоб принять хоть мало-мальски удобное положение. Наконец, она завалилась на спину, кое-как умостив руки под собой. Так просматривалась вся комната, и увиденное заставило её вздрогнуть.

У дальней стены стоял человек. Скорее всего, это была некрасивая женщина, но Марьяна не была в этом уверена. Силуэт имел вполне чёткие очертания, но при этом через него проглядывалась стена с облупившейся штукатуркой. Всё видимое Марьяной дрожало, и стена, и женщина, как изображение в старом кинескопном телевизоре или горячий воздух над дорогой в жару. «Турбулентная конвекция», всплыло отчего-то в её памяти.

– А ты ничего, ещё не старая, – женщина (а это определённо была женщина) подошла ближе на своих кривых полупрозрачных ногах и с интересом рассматривала лежащую Марьяну. – Сколько тебе? Не больше тридцати, да?

Вообще, когда сознание подвергается слишком большим испытаниям, оно либо ломается, не в силах выдержать свалившееся, либо становится очень гибким, принимая любую трансформацию реальности. Марьяна решила, что это призрак, почему бы и нет?

– Не твое дело, – сказала она. Вышло неразборчиво, но это для живых важна дикция, а всякая нечисть наверняка понимает и так.

– Ладно, не злись, я тоже до тридцати не дотянула, – произнесла призрачная гостья. Хотя Марьяна вполне представила себе, что гостья здесь как раз она, а эта вполне может быть давно умершей хозяйкой. Черты лица призрачихи (ей вообще показалось весьма подходящим определение «призрачиха») были больше азиатскими, чем какими-либо другими. Большие, ярко очерченные скулы, раскосые глаза, узкая полоска губ, грубые, жесткие волосы.

Вообще Марьяна подумала вдруг, что она, наверное, уже умерла. Тогда всё сходилось – она видит и слышит призрачиху, потому что сама стала призрачихой. На короткий миг ей стало жаль потерянной жизни, такой короткой и недостаточно счастливой, но, с другой стороны, если после жизни она способна жалеть, значит не всё потеряно. Оставалось неясным только, отчего она не стала свободной, а всё так же лежит связанной на полу? Может быть алгоритм отделения души требует времени? И почему ей всё ещё так хреново, если должно прийти облегчение?

– Нам с тобой предстоит долгий путь, – склонилась над ней призрачиха, – и лучше, если мы будем подругами, ясно тебе?

Скуластое лицо азиатки было очень близко, она слишком неестественно нагнулась к Марьяне, поправ законы физики, отчего стало страшновато даже ей, бояться, казалось бы, переставшей. Вообще, всё это принуждение к дружбе звучало далёким приветом из детства, когда любимая доча местного криминального авторитета и самая сильная девочка в классе, хотела дружить с Марьяной, но иных методов кроме силового, не знала. Задумалась, не слишком ли часто вспоминает детство? Решила что нормально, если уж пришла пора умирать.

– В общем, слушай меня внимательно, – перешла к сути призрачиха. – Так вышло, что я скоро вселюсь в твоё тело, нравится тебе это или нет. Эта, вторая, – призрачиха кивнула на голову Светки, – покрепче была, но теперь-то уже точно нет.

Она хрюкнула, очевидно рассмеявшись собственной шутке, и продолжила:

– Твой муж сейчас находится в прошлом, в том времени, где я временно обитаю. Мы меняемся с ним местами, это процесс небыстрый, но уже завтра закончится. Я стану тобой, ты станешь ничем, твой муж умрёт в том времени. Такое вот колесо Сансары. Возможно, тебе это всё не по душе, но мне плевать, а решаю я.

Марьяна вздрогнула. Точно, именно эту уродину она видела висящей на дереве, когда они подъезжали сюда (несколько дней? год? целую жизнь?) назад. Именно эти глаза пялились на неё, пока не встретились с лобовым стеклом, именно она была подвешена за единственную ногу на дереве! Это была призрачиха, но в то же время это была она, Марьяна!

Девушка зажмурилась, надеясь, что когда откроет глаза, навязчивая азиатка исчезнет, но та наоборот будто стала даже явнее.

– Не уходи никуда, – снова пошутила она, каркнув над собственной шуткой, – сейчас старый принесЁт воды и что-нибудь съесть. Тебе, то есть мне, завтра нужны будут силы. Так что не переживай, умереть он тебе не даст. Ну и проживи свой последний день как-нибудь нескучно. Займись чем-нибудь.

Лицо призрачихи стало вдруг каким-то озабоченным, какое бывает, когда внезапно вспоминаешь, что забыл закрыть дверь или выключить утюг. Её глаза закатились, пытаясь рассмотреть что-то внутри призрачного черепа, призрачиха начала истончаться, и в течение нескольких кратких секунд исчезла совсем. В комнате сразу стало теплее. Скрипнула дверь, означая, что вернулся проклятый старик. С водой или без, она вряд ли когда-нибудь будет относиться к нему без ужаса и отвращения. «Последний день» – пульсировало в голове, брошенное обыденно, но неотвратимое и по-настоящему страшное.

***

Настя пришла в себя вдруг, как выныривают из бассейна или очухиваются от слишком реалистичного кошмара. Голова раскалывалась. Она попробовала осмотреться, но больше, чем окружающие предметы, её испугало собственное тело. Настя была полностью голой, сидела на диване посреди комнаты и просто пялилась в стену напротив, где через занавешенное окно показывали соло дождя на беспросветности бытия.

Настя стыдливо схватила простыню и завернулась в неё, а уже потом попробовала найти что-нибудь из одежды. Она не очень хорошо помнила, как здесь оказалась, и где должна была быть, и что с ней происходило в последнее время, и вообще «последнее время» – это сколько?

Последним ясным воспоминанием были раскопки, вечер, она спускается в захоронение, увидев блеснувшую монету. Это было будто вчера перед сном, а потом за ночь ей привиделось очень много кошмаров, явных настолько, что правда и вымысел смешались, слиплись, как разные цвета пластилина, которые ни за что не разъединить. Вот она будто бы в кино под открытым небом, вот в бане с девушками, вот авария, больно, а вот занимается любовью с председателем колхоза. Что? Нет! Ерунда какая-то…

Настя медленно ощупала собственное тело. Болела ключица, саднила скула, низ живота противно ныл. Но самую сильную боль причиняла голова, в неё будто напихали углей, ещё крепких, которым далеко до золы, и эти угли то и дело встряхивали. Глаза привыкли к полумраку, а уши к тишине, в которой вдруг послышалось кряхтение. Настя обернулась на звук и увидела лежащего в углу мужчину. Его голова была в крови, во рту какая-то тряпка, а руки и ноги связаны простынями. Он лежал, запрокинув голову, так что Настю обнаженной видеть не мог. Но это сейчас, а что было раньше, она понятия не имела.

– Вы кто? – спросила она, потом сообразила, что с кляпом во рту тяжело поддерживать диалог, и медленно встала с дивана. Состояние было странным, она буквально заново училась управлять телом, как ребёнок, который вдруг из пелёнок сразу вырос в двадцатипятилетнего. Шаг, еще один. Нервная система медленно налаживала связь с мозгом. На всякий случай Настя ухватилась за железную дужку кровати, постояла немного, и только затем продолжила путь.

Лицо связанного было ей смутно знакомо. Они определённо встречались, но когда, Настя не знала. Он был совсем ещё молод, это она видела, жизнерадостен, это она помнила, но сейчас его лицо было в запекшейся крови и выглядело, честно говоря, так себе. Настя медленно, насколько позволял текущий уровень самообладания, вытащила кляп из его рта. Пленный широко распахнул глаза и не мигая смотрел на неё. Во взгляде были испуг и неприязнь, как будто это она его избила и связала, что, конечно, было неправдой.

– Вы кто? – повторила она вопрос, но уже вспомнила самостоятельно. – Вы оператор. Точно!

Это был тот самый молоденький киношник, который робко смотрел на неё, стеснительно говорил комплименты, несуразно подбирая слова. А сейчас валяется избитый и связанный перед ней, завёрнутой в простыню, как патриций в школьном драмкружке. Один глаз парня был красным то ли от лопнувших сосудов, то ли залит кровью извне, но выглядел жутковато.

– Развяжи меня! – выпалил он. Звучало требовательно ровно настолько, насколько могло звучать обращение к тому, кто тебя связал. А Настя никого не связывала, поэтому засомневалась.

– А вы… Андрей? – память услужливо подкинула Насте имя.

– Будто сами не знаете, – буркнул собеседник. – Развяжите меня немедленно!

А что, если он бандит, маньяк или асоциальный элемент со смазливым лицом, подумалось вдруг Насте. Что, если связан он именно из-за своей буйности и опасности для окружающих? Настя не очень понимала, что делать с собой, а тут нужно было решать чужую судьбу. Лучшим выходом было бы выждать некоторое время, прийти в себя, и тогда уже действовать, но подсознанием она понимала, что времени у неё нет, что-то глубоко внутри торопило – действуй!

Настя непослушными руками принялась за крепкие узлы. Давалось тяжело, руки дрожали. Наконец ей удалось освободить кисти Андрея. Тот оттолкнул её, решительно и даже зло. Простыня слетела с её груди, и Настя покраснела, быстро накинув её обратно.

– Дура ненормальная! – с досадой крикнул Андрей, и начал судорожно развязывать второй узел, связывающий ноги. Не сразу, но ему это удалось. Настя ошалело смотрела на него, не предпринимая никаких действий. Он полностью освободился от текстильных пут и отошел в дальний угол комнаты. Молодые люди походили сейчас на двух хищников, волею судеб оказавшихся в одной клетке, не решавшихся начать выяснять, кто из них сильнее и будет здесь хозяином.

– Мне безразлично, хоть всем колхозом сношайтесь друг с другом! – выпалил наконец Андрей, – но что я вам сделал, а?

Настя не могла ответить на этот вопрос, потому что понятия не имела, что он им сделал. Она не была в полной мере проинформирована даже кому «им» он что-то сделал. Но она весьма недвусмысленно считала с его выпада, в том числе не вербально, что её собеседник напуган, разозлён, растерян, и причиной всех его состояний является она.

– Ничего, – осторожно сказала Настя.

– Тогда за что?! – рассерженно спросил он, показывая на рассеченный лоб.

Насте было очень трудно соображать. Ещё труднее отбиваться от нападок Андрея, поэтому она обессиленно шлепнулась задом на скрипучий диван и откровенно сказала:

– Не знаю. Я ничего не знаю. Не знаю, что с вами, не знаю, что со мной, я ничего не помню, мне очень плохо, я вообще не уверена, что я – это я…

Андрюша как-то разом поник, его воинственность улетучилась, ему стало жаль девушку, она говорила искренне, ей нельзя было не верить. Тем более, она ему очень нравилась, возможно, он её даже любил. Даже после произошедшего. Теперь слова совершенно не шли ему в голову, он снова превратился в застенчивого молодого человека. Ему вдруг захотелось подойти и просто обнять несчастную Настю. Но сначала нужно подать ей одежду. Хотя от мысли, что их будет разделять лишь тонкая простыня, Андрюша затрепетал, его воспитание не позволяло так поступить, и он направился к лавке, на которой аккуратной стопкой лежали её вещи.

Настя всё это видела, но её совершенно не заботило происходящее снаружи, потому что главное началось внутри. Она разом вспомнила всё произошедшее в последние дни, но это воспоминание не пришло само по себе, оно было довеском, нагрузкой к чужому сознанию, вернувшемуся в её голову. Кому-то, гораздо более сильному, чем она, тому, кто чувствовал себя хозяином в чужом теле. Майе. Настю словно выдернули из себя, как в мультфильме выдернули бы человека из костюма, резко, одним махом. А потом она словно бы начала тонуть, с головой уходить под воду, реальность оставалась там, наверху, над кругами поверхности. А потом стало темно и спокойно.

Когда Андрей взял в охапку вещи и повернулся, Анастасия уже стояла рядом с ним, и никакой простыни на ней не было.

– Куда собрался, мразь? – спросила она коротко и улыбнулась, склонив голову набок. Любые объяснения выглядели бы неуместными, тем более она протянула руки к его шее, поэтому Андрюша бросил ей в лицо одежду и рванул к двери. На его счастье она оказалась не заперта, и кинооператор покинул дом Ивана Никанорова, как он надеялся, навсегда.

Майя смотрела ему вслед, подойдя к окну. Видела, как этот слизняк улепётывает в одних носках по грязевой каше, в которую превратилась грунтовка, соединяющая хутор со станицей. Досадный штрих, который вряд ли помешает исполнению плана. Пусть бежит.

Майя подошла к зеркалу, внимательно осмотрела себя. Да, нельзя оставлять тело даже ненадолго, эта стерва оказалась не настолько слаба, а может, это она переоценила свои силы. Ну ничего, всего одни сутки, и всё встанет на свои места.

***

– А еще мужики. Эх вы… – Шура Головко стояла руки в боки, критично осматривая место недавней битвы. – Вам что, заняться больше нечем, кроме как кулаками махать?

Ивану было стыдно и неудобно, и он не мог с уверенностью сказать, что из этого больше. Стыдно за содеянное, а неудобно оттого, что его крепко сжимал в объятиях Оглобля. Ровно с такой силой, чтоб позволять дышать и не сломать ребра. Шансов выбраться из этих стальных тисков самостоятельно у Ивана не было, он это понимал.

– Отпусти, всё, остыл уже! – выдохнул он. Шура метнула взгляд за спину Ивану, видимо в глаза Оглобле, и решительно произнесла:

– Держи!

Объятия не разомкнулись. Вот она, женская сила.

Шура фельдмаршалом в юбке прошлась по местам сражения, указывая Гере, Глебу и Федьке, где, что и как стояло, и как нужно всё вернуть в исходное подобающим образом. Она критическим взором осматривала каждый стул и стол, пострадавшие от выяснения отношений, а над разбитой солонкой нависла с таким видом, что всем стало ясно – будет, как в старых былинах, где живые позавидуют мёртвым.

– Надеюсь, вы понимаете, товарищи, что пока не придёт участковый, никто никуда отсюда не уйдёт? – Шура изогнула бровь, глядя особенно пристально на Никанорова, а ему участковый сейчас был совсем не кстати. Шура не сводила с него взгляда, буквально сверлила своими серыми глазищами, и только сейчас он заметил в них что-то такое, чего никогда не видел раньше. И эта её постоянная нарочитая холодность и пренебрежительность в общении, кажется, скрывала совсем другое, и если этому другому позволено будет выплеснуться наружу, Иван попадет в натуральное сексуальное рабство. И по выражению серых глаз он видел, что Шура настроена серьёзно. «Договоримся или как?» – говорили они.

– Да посадить этого преступника, и все дела, – хмыкнул Федька Курбан, потирая загипсованную руку, но Шура бросила на него такой уничтожающий взгляд, что Федька замолчал и отвернулся к окну, разглядывая там что-то очень интересное.

– Можно, я пойду? – поинтересовался Гера.

– Стоять! – не оборачиваясь бросила Шура. – С тобой, сопляк, будет отдельный разговор, ясно?

Гера надул щёки, собираясь возразить, но, поразмыслив, сдул обратно. Целый сопляк предпочтительнее геройски павшего мужчины.

– Ясно, – буркнул он.

– Отпусти его, – кивнула она Оглобле, и Иван почувствовал, как ему становится хорошо. Первым делом он глубоко вдохнул. Шура напряглась, ожидая от него выпада, но Иван промолчал, и только размял шею и плечи.

– В самом деле, – намного мягче продолжила Шура, – нашли, где драться – в чайной, как алкаши последние. А еще коммунисты! Эх… И ты, беспартийный, туда же!

Последнее было обращено к Герману, который и так был достаточно унижен, но Шуре определённо хотелось закрепить свою власть над поварёнком.

– Ладно, Шур, мне правда неудобно, – обратился к ней Иван, – глупо вышло, вроде интеллигентные люди, и такой бардак. Обещаю, новую солонку принесу. И букет цветов!

На солонку Шуре было глубоко плевать, а вот на букете она даже переменилась в лице и кокетливо отвернулась. В это время Иван увидел на площади перед усадьбой правления знакомый грузовик – неужели Генка? Никаноров подошёл к окну, вглядываясь – да, точно, номера его. А вот и сам Генка, сбежал по ступенькам и влез в кабину.

– Ну ладно, не серчайте! – крикнул Иван и заторопился к выходу.

– А ну, стой! – послышалось Шурино повелительное, но стратегически Иван оказался в наиболее выгодном положении относительно любого посетителя чайной, даже со скидкой на хромоту.

Грузовик тронулся, набрал скорость и ехал по улице прямо в сторону чайной. Иван выскочил на дорогу, раскинув руки в стороны.

– Стой! – закричал он Генке. – Тормози!

Грузовик мчался прямо на него и не думал останавливаться. Иван зажмурился, но покидать середину дороги не собирался. будь, что будет.

В последний момент Генка свернул в сторону, резко дав руля вправо. Проехав ещё с десяток метров, чуть не врезавшись в молодой тополь, ЗиС остановился, из него выскочил Генка, злой, как чёрт, и направился было к Ивану, высказать всё, что думает о безалаберном пешеходе. Но увидев, кто перед ним, только махнул рукой и забрался обратно в кабину.

– Да подожди же ты! – заорал Никаноров, перекрикивая дождь. – Давай поговорим!

Затарахтевший грузовик дёрнулся с места, не оставляя Ивану ни одного шанса.

– Э-э-эх, – зло бросил тот, вспомнил о мотоцикле и направился к парикмахерской, у которой оставил железного коня. В широкое окно-витрину за ним наблюдала Лида, но встретившись с Иваном взглядом, демонстративно отвернулась.

Никаноров вздохнул и завёл мотоцикл. В этот раз Генка от него не скроется, они обязательно потолкуют. Лихо дав круг при развороте, он чуть не растянулся на асфальте вместе со своим двухколесным транспортом, но удержал руль и пустился в погоню за другом. Дождь хлестал по лицу, наплевать, он уже с лихвой наполучал по нему и от друзей, и от врагов, не страшно. На асфальте мотоцикл резвее, и если Генка не свернёт к реке или в поля, Иван его настигнет. ЗиС ехал прямо, еле видимый впереди за пеленой дождя, но никуда не сворачивал, а значит, направлялся к Ростовской трассе. Там Иван его и догонит, только бы бензина хватило.

На выезде из станицы он уже настиг грузовик, но решил, что уместнее и безопаснее будет дождаться шоссе, и там уже подрезать Генку. Некоторое время он ехал следом, ловя лицом не только воду с неба, но и грязь с дороги, щедро распыляемую из-под колес ЗиСом. Наконец, настал подходящий момент, когда дорога стала широкой, а встречных машин вроде бы не было, Иван ловко обошёл грузовик и перестроился перед ним. Понемногу начал скидывать скорость, вынуждая Генку делать то же самое. Тот попытался обогнать было, но Иван брал левее, к середине, и Генка отменял манёвр, возвращаясь в полосу.

Иван понимал, что после всего этого они или поговорят и выяснят отношения, или рассорятся навсегда, а Генка его еще и измордует, потому что сам Иван отвечать ему не собирался.

Но внезапно ливень закончился. Не совсем внезапно, но все равно очень неожиданно. Никаноров никогда такого не видел – впереди было солнечно, ясное небо, а граница дождя неумолимо приближалась. Каких-то двадцать секунд, и они выехали в кубанское жаркое лето. На Генку, похоже, это тоже произвело впечатление, потому что грузовик начал останавливаться сам собой, и дистанция между ним и мотоциклом увеличилась, пока сам Иван не нажал на тормоз.

Да, здесь действительно было лето, причём жаркое и засушливое. Тут не было дождя не меньше трех дней – сухой асфальт, сухие обочины в трещинах, сухие подсолнухи в поле. Это настолько контрастировало с тем, к чему он успел привыкнуть за последние дни, что казалось сказочным. А ещё яркое солнце ослепило его в момент перехода и слепило до сих пор. Иван развернул мотоцикл и подъехал к грузовику, из которого уже вылезал Генка.