Текст книги "1958 (СИ)"

Автор книги: Нематрос

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 31 страниц)

Глава 4

– Гражданин, а чем вы занимались сегодня в четыре часа утра?

На прямой вопрос следователя большинство людей скажут, что спали. Один-два одиозных диктатора сообщат, что захватывали какую-нибудь страну, бомбили города, ломали судьбы.

Иван Акимович Никаноров, не кривя душой сообщил бы, что занимался утренней физической зарядкой. Он делал это так усердно, самозабвенно и даже, пожалуй, с неким остервенением, что можно было подумать, что он участвует в каких-то соревнованиях или как минимум к ним готовится.

Худощавый, жилистый, ладно скроенный, он монотонно приближал к себе землю, и следом тут же отталкивал, гнал прочь. Земля в ответ колола его голое пузо травинками.

Дело было уже к пяти утра, рассвет только-только начинал заниматься, подкрашивая край неба в светлое, и это светлое небу очень шло. Ивану было двадцать четыре, и он был старшим механизатором в колхозе «Знамя Кубани».

Иван не боялся техники, но и техника не боялась его. Их отношения точнее всего можно было охарактеризовать, как взаимоуважение. Но это и неудивительно – три с половиной года он отслужил на эсминцах Северного флота, и за это время повидал машин и механизмов столько, что не мог не полюбить это дело. Вернулся на побывку уже не молодой юноша, но видный, подтянутый мужчина с нашивками главного корабельного старшины и твёрдым взглядом в будущее. Демобилизовался раньше срока – лопнувшим при швартовке тросом ему перебило ногу, почти четыре месяца над его коленом колдовали хирурги флотского госпиталя, со свойственным оптимизмом сообщившие по итогу, что на скрипке он играть вполне сможет, а вот в футбол – вряд ли. Они не ошиблись – в районную команду Ивана не взяли, а за необычность походки за глаза называли Циркуль.

В Динской машинно-тракторной станции он мгновенно принялся за работу, одну за другой предлагая и внедряя рационализаторские идеи и усовершенствования. Несколько из них даже оформили и официально отправили на заводы-изготовители. После расформирования МТС текущей весной, он вслед за распроданной техникой направил свои стопы в колхоз «Знамя Кубани», где полным ходом шла реорганизация, и с ростом парка машин возрос штат механизаторов. Ване Никанорову с ходу предложили должность старшего механика колхоза, и это было абсолютно заслуженно.

Иван был зол, всё еще прокручивая в голове вчерашнее происшествие. Во второй бригаде на самом дальнем поле случилась беда – новенький «Сталинец-6» наскочил на противотанковые надолбы, старые, уже поросшие дёрном, но от этого не менее злые и эффективные. Разорвало нож, сильно погнулся хедер, лопнули две трубы, измялись тяги. Комбайн надолго вышел из строя.

И вот вместо того, чтоб оперативно принимать меры, полевой механик Федька Курбан не сделал ровным счётом ничего и никуда об этом происшествии не сообщил.

– А чего? – пожимал он плечами вечером, – сами лучшие штурвалы в первые попавшиеся руки раздаёте, а что эти руки из задов произрастают, вам до лампочки. Ну вот и получайте результат…

Это звучало несправедливо – рук не хватало, сроки горели, работы шли днём и ночью, комбайнёры и трактористы спали по три-четыре часа, тут же на полевых станах. Во время аварии комбайном управлял семнадцатилетний Петро Шепелев, подменявший батю. Ну он-то точно не виноват, да вчера в пылу Иван не разобрался, что двигало Курбаном, а вот сегодня, после ночи-то, понял, вник. Но это сегодня, после драки, так сказать…

– Фёдор, ты не прав, – сказал ему Иван, – а ответственность – не масло, нечего по всем размазывать. Виноват – ответишь.

Разговор этот проходил вечером в мастерской. С половины девятого начал накрапывать дождик и уборку решено было прекратить до утра. По этой же причине и сейчас Иван всё ещё был дома, ибо раньше восьми утра колосья не просохнут.

– Я не прав? – развёл руками Курбан, оглядев присутствующих – а их было человек шесть – и театрально закатил глаза. – Ну что ж, поясни, в чём я не прав? В том, что поля за бригадами закрепляете абы как, тасуете, как карты в колоде? Или может, по-вашему, государству хлеб не нужен? Или тех, благодаря кому наш колхоз в прошлому году на весь край гремел, сегодня можно в грязь втаптывать? Может быть, просто ты, Никаноров – вредитель и свои интересы ставишь выше районных и краевых?

Курбан распалялся всё сильнее, повышая голос и краснея. Он весьма ловко подменял понятия, выкручивая ситуацию в выгодную ему сторону.

В это время в мастерскую вихрем ворвался запыхавшийся главный инженер, Федот Борисович Шмуглый, круглолицый коренастый, но уже начинающий терять форму, однако, чересчур подвижный для своих лет и комплекции. С его плаща стекали струи воды. Шмуглый вытер мокрый лоб и шумно дунул, сбивая капли с усов.

Оглядел присутствующих хозяйским взглядом.

– Ну что тут у вас опять происходит? – на одном дыхании выпалил он. – Вам двенадцати комбайнов слишком много, решили, что и одиннадцатью справитесь?

– А ничего не происходит, Федот Борисыч, – развел руками Федька, – этот вон опять меня крайним хочет сделать. Что за предвзятое отношение? Запчастей нет – Фёдор виноват – не предусмотрел. Щегол комбайн разбил – Фёдор виноват – не уберёг. Хлебосдачу завалим – опять Фёдор крайним будет, да?

– Угомонись уже, Федька, – махнул в его сторону завгаражом Левченко. – Я, например, тоже в толк не возьму, чего ты полдня никаких действий не предпринимал. Скирды небось на жёсткость проверял из положения «горизонталь»? Так объясни, будь любезен. Может, занят был, может, скрыли от тебя поломку? Или Нюрку бегал проведать, а? Она коров доит, а ты – её…

Курбан бросил злобный взгляд на Левченко.

– А ты, Валентиныч, не учи меня жить, без тебя учёный. Десять классов, и каждый – впрок.

– Да что ему объяснять, – разозлился Иван, – на флоте за такое вмиг разъяснили бы – один раз по сусалам и пять вахт вне очереди.

– Ох ты, как мы заговорили, – шагнул к нему Курбан. – Ну так давай, покажи, как на флоте. Ну?! Вот она, физиономия-то.

И Фёдор демонстративно приблизил лицо к Ивану, глядя тому прямо в глаза. Недобро глядя.

– Слабо? – почти просвистел он. – Ну вот то-то. А король-то голый…

И Федя почти отвернулся, но прежде Иван выбросил вперед кулак, попав в скулу. Курбан от неожиданности упал, но тут же поднялся и бросился на Ивана.

Фёдор был старше Ивана на четыре года. Познакомились они в сорок шестом, знакомство как-то сразу не задалось и запомнилось Ивану на всю жизнь. Тем летом лучшим друзьям Генке и Ване было по двенадцать, и тяга к приключениям манила их с необыкновенной силой. Генка где-то раздобыл сети, и мальчишки отправились ставить их в заводь на третьи Кочеты.

Почему решили не рыбачить в Динской, а отправиться в соседнюю Пластуновскую, точно вспомнить он не мог, но вроде бы Генка от кого-то слышал, что именно там можно за пять минут в сеть выловить десяток крупных карасей.

Вместо карасей пацаны выловили тогда крупных неприятностей. В камышах они нарвались на компанию местных старших мальчишек, возглавляемых Федькой Курбаном, которому почти исполнилось шестнадцать.

– Опаньки! – возмутился Федька, – ребят, гляньте на них! Пока мы на удочки рыбачим, эти браконьеры сетями рыбу воруют.

Старшаки недобро засмеялись, и Иван понял, что сейчас их будут бить.

– Мы больше не будем, – тихо сказал он.

Но его как будто никто и не слышал.

– Сегодня эти додики наших карасей прикарманят, а завтра за девчонок возьмутся, – высказал предположение веснушчатый младший брат Фёдора Глеб.

– Ну не с тобой же, рыжий, им гулять… – огрызнулся Генка, и Ваня понял, что теперь точно пути к бескровному отступлению перекрыты.

Генка уже тогда был высоким и узкоплечим. Очень высоким и очень узкоплечим – в театральной постановке про Пузырь, Соломинку и Лапоть ни Пузыря, ни Лаптя ему сыграть бы не довелось. Красавцем он тоже не был, а еще эти длинные руки, с которыми он больше всего походил на колодезный журавль. Но в драке длинные руки – это хорошо, и один на один он бы Глеба отмудохал, но старшаков было пятеро, а их с Иваном только двое.

Драка получилась короткой. Иван успел пнуть кого-то в живот, а Генка добрался-таки до рыжего Глеба и начал душить его, да так цепко, что разнимать их пришлось сразу троим.

– Ну что, сказки знаете? – спросил, ухмыляясь, Федька несколько минут спустя.

У Ивана шла носом кровь и болела ключица. Генке, кажется, выбили зуб и разодрали щеку. Меньше всего их сейчас интересовали сказки, но было понятным, что просто так их не отпустят.

Так и вышло.

У них забрали всю одежду, даже трусы. В трусы они вообще натолкали камней и утопили в реке, чтоб наверняка. Федя кинул ребятам две рыболовные сети.

– Наряжайтесь. Ты, симпатяжка, – он ткнул пальцем в Генку, – будешь смышлёной дочкой крестьянина. А тебе, недомерок, – он указал на Ивана, – выпала честь – ты будешь королём в новом платье. Ну же, давайте, напяливайте. Другой одёжи у меня для вас не имеется!

Так Иван с Генкой познакомились с творчеством Андерсена.

Им было очень стыдно, пришлось добираться полями, ждать темноты и пробираться станичными улицами домой, выбирая неосвещённые, радуясь, что электрификация только делала первые робкие шаги. Дома уже получили по первое число. И если Ваня отделался устными внушениями, то Генку отец отлупил знатно, будто мало ему без этого досталось.

И теперь, двенадцать лет спустя, когда Фёдор нагло произнёс «а король-то голый», у Ивана внутри что-то будто щёлкнуло и он нанес этот треклятый удар. А когда Фёдор бросился в драку, Иван с проворством, которого Курбан от него не ожидал, просто чуть присел, и рука Фёдора на длинном замахе встретилась с комбайном. И если против человека Курбан вполне готов был биться, то против комбайна даже он оказался бессилен.

– Перелом, – вздохнул час спустя заспанный станичный фельдшер. – Могли бы и до утра подождать.

И наложил гипс.

А когда Иван добрался домой, уже за полночь, оказалось, что кто-то поджёг его плетень. Вряд ли это был Фёдор, но у него ведь есть три брата, отец и два дяди. Курбанов в Пластуновской немало.

Иван медленно поднялся из положения лёжа, а ведь когда-то мог делать это прыжком. Злость и досада руководили им, гнали вперёд. Он подставил руки под рукомойник, обдал лицо и плечи, чуть охладил пыл. Сегодня наверняка председатель вызовет – неудобно, нехорошо получилось, подвёл. А ведь Панас Дмитрич лично зазывал его в колхоз из МТС и наверняка возлагает надежды.

– Вот гнида, – в сердцах произнёс он и сплюнул на землю.

То ли от его возгласа, то ли сам по себе, именно в это время в доме проснулся Витяй и с мятой рожей теперь выглядывал в мутное окно. В его взоре читалось отношение к окружающей действительности, помноженное на неприятие событий последних суток. Витяй высунул голову из окна (разумеется, сквозь стекло), и теперь выглядывал непрезентабельным лицом, напоминающим подвижный слепок, словно заставка телекомпании «Вид».

Витяй поморщился и растёр лицо руками. Затем вышел сквозь стену и тоже подошел к умывальнику. Посмотрел на умные часы, доживающие последние проценты заряда.

– Поразительно, ни свет, ни заря, а все декорации уже в работе. Круглосуточно админы пашут.

Витяй скептически осмотрел крепкого Ивана.

– Эй, ты, – произнёс он подчёркнуто пренебрежительно, – а ну отвали, дай батя умоется.

Ответа он не ждал, и конечно не дождался. Они с собеседником были в каких-то разных, параллельных реальностях. Голова отчаянно не хотела работать. Попытка промочить её под струёй воды не увенчалась успехом – та ожидаемо пролилась насквозь.

– Да твою ж мать! – выругался Виктор. – Почему одним всё, а другим даже в умывании отказано?!

Для него было уже вопросом принципа повлиять хоть на что-нибудь из окружающей действительности. Ведь по земле он же как-то ходил, не проваливался сквозь магму к ядру или там в преисподнюю. Значит голограммы, виртуальные декорации. Значит, это какое-то, пусть и очень большое, но помещение, и если всё время идти в одну сторону, упрёшься в стену. Другого объяснения у него не появилось.

Витяй ещё раз огляделся – дом оказался совсем новым, а вовсе не разрушенным, как вчера. Да и весь участок ухоженный, а орех только высажен, ему по пояс.

Это явно какое-то реалити-шоу. Он задрал голову к небу, хотя разумнее было бы поискать камеры в кронах деревьев или в кустах.

– Слышите меня, уроды? Я всё равно не буду играть по вашим правилам!

Витяя непросто было разозлить, но у них получилось. Он не позволит им превратить себя в нового Трумана в шоу имени себя.

В это время Иван, которому не было никакого дела до стенаний призрачного Витяя, резко обернулся на звук и замер. К выжженному плетню подкатился велосипед, и с него буквально соскочила невысокая раскрасневшаяся девчушка лет восемнадцати.

– Живой! – выдохнула она.

– Лида, – губы Ивана непроизвольно расплылись в широкой улыбке, – живой, конечно. От уборки хлеба еще никто не умирал. Пусть и от круглосуточной. А ты чего примчалась в такую рань?

Лида подбежала к Ивану и бросилась на шею, покрывая её поцелуями. Проведя так несколько секунд, она спрыгнула, и отстранилась, словно стыдясь собственного порыва. Внимательно посмотрела в глаза Ивану.

– Живой… А мне Нюрка сказала, твой дом спалили ночью. Ей Ефимовна на пересменке по дежурству брякнула на ферме. Та мне, а я бегом сюда.

– Бабское радио, – засмеялся Иван. – Самая надёжная связь. Никаких проводов не надо. Только вам с достоверностью ещё поработать бы. На хуторе шепнёшь: «муха» на навоз села, так на Красной уже орут, «Ледокол «Седов» пришвартовался.

– Дурак ты, – насупилась Лида. – Я, знаешь, как струхнула?

Иван ничего не отвечал, а молча смотрел на неё. Какая она была сейчас красивая. И ямочки на щеках, и кудряшки, и сверкающие глазищи. Она когда смеялась, защуривалась так, что одни щёлочки виднелись, зато в негодовании распахивала ну прямо на половину лица. Ничего за ними не видать было, за этими глазищами.

– А давай поженимся? – спросил Иван.

Лида замерла, то ли подбирая слова, то ли переваривая услышанное.

– Не сейчас, – добавил, обняв её Иван, – осенью. С уборкой закончим, и до первого снега сыграем свадьбу. Позовём гостей, хоть всю станицу. Переедешь ко мне. Заживём мужем и женой! Генку попросим, он на своём ЗиСе все приданое за одну ходку оформит. А?

– А давай сейчас? – вдруг предложила Лида.

Иван рассчитывал удивить её, но, пожалуй, она в этом деле оказалась проворней.

– Прямо сейчас? – на всякий случай переспросил он.

– Ну не сию минуту, – улыбнулась Лида, – а завтра, послезавтра, через неделю. Подадим заявление на ближайшую свободную дату. Ты всё равно лучше меня не найдёшь. Я, конечно, могла бы, но что-то мне подсказывает, что не стоит.

Иван попытался сграбастать её в объятия, но Лида ловко увернулась.

– Мне пора. Жорж строго-настрого наказал открыться сегодня вовремя – в станицу с этой суматохой столько гостей повалит, а у нас и так ближайшие дни уже под завязку расписаны.

– Мне-то стрижку сделаешь? Модельную – по блату? – рассмеялся Иван, – а то, оказывается, женюсь. Лохматым мужикам в ЗАГСе, говорят, выдают некрасивых жен.

Лида уже садилась на велосипед. Обернулась.

– Сделаю! – рассмеялась она, – обязательно сделаю! И бороду оформлю, как у Карла Маркса, только ты отрасти её сначала!

И, налегая на педали, покатила обратно в Динскую.

Иван тепло смотрел ей вслед.

А за его спиной во все глаза пялился Витяй. Да это же его бабушка, Лидия Антоновна. Сомнений быть не могло. Но только она умерла в пятьдесят девятом, девятнадцатилетней, совсем ещё молодой, толком и не успев побыть Антоновной, так и оставшись для всех хохотушкой Лидой. Она тогда только родила дочь – маму Виктора, а воспитывала ту уже тётка, старшая сестра Лиды. А тут живая. Что, и это какой-то спектакль? Так заморочиться с достоверностью – моё почтение!

Вообще, ещё в детстве это было не очень постижимым для его ума – бабушка, а на фото совсем молодая девчонка, а другой она побыть и не успела…

Витяй сел на землю, обняв колени руками. Если человека долго бить, в какой-то момент он перестает чувствовать боль. Если ему, как из шляпы фокусника, одно за другим предъявлять чудеса, он начнет воспринимать их, как должное. Виктора никто не бил, поэтому физически он чувствовал себя сносно, а вот пищи для ума оказалось с избытком. Поэтому он просто сидел и смотрел на виляющий зад собственной бабушки, крутящей педали велосипеда. Ну бабушка. Ну умерла давно. Что такого? А это, наверное, дед. Он тоже умер, но недавно. Бывает. А зад у ба и вправду отменный.

Иван направился к дому – одеться. Вдалеке поднялся пыльный след, что означало пятиминутную готовность. Генка уже наведался в гараж с путевым листом и едет обратно. Генка работал водителем на железнодорожной станции в Краснодаре, но Иван убеждал его перебраться в колхоз. По сравнению с твёрдым железнодорожным окладом, здесь всё было менее стабильно, но вырисовывалась перспектива. Котёночкин явно вёл колхоз в правильном направлении, а значит и доходы колхозников должны были стать солидными. Иван даже поговорил с председателем на этот счёт, и Панас Дмитрич обещал сразу посадить новобранца на только поступивший с завода «пятьдесят первый» ГАЗ. Правда, Генка говорил, что свой ЗиС не променяет ни на что, но он в жизни столько всего наговорил…

Тем более, что Панас Дмитрич сразу определил, что каждый вновь вступивший в колхоз член, даже такой двухметровый городской щёголь, как Генка, получит в пользование двадцать пять соток против положенных пятнадцати. Сошлись на том, что в рамках шефской помощи станция выделила Генку и ещё двух водителей колхозу «Знамя Кубани» до конца уборочного периода. Колхозу лишние руки, крутящие баранку, Геннадию – испытательный период, колхоз посмотреть и себя показать.

Генка на эти два месяца перебрался к Ивану. Рано утром он мотался в гараж за машиной, потом возвращался на хутор, подбирал местных колхозников и с полным кузовом преимущественно баб ехал к усадьбе и в поля. Первые несколько дней Иван утром ходил с ним, но потом Генка сказал:

– Ты, брат, не обижайся, но с твоей ногой только марафоны бегать. А с вечера выходить, чтоб к утру в гараже быть – я на такое не подписывался! Так что сиди лучше дома – тебе лишние полчаса над учебниками почерепить, а мне опять же прогулка в одиночестве, твои шутки не слушать всю дорогу.

Генка кривил душой – на самом деле именно его рот почти не закрывался, а Иван дорогой больше слушал, молчал и думал.

На том и сошлись.

К выгоревшему забору Ивана начали подходить хуторские колхозники – здесь, на крайнем участке, и была остановка Генкиного ЗиСа.

– Остановка «Чёртовы кулички!» – громко декларировал каждое утро Генка и опускал борт грузовика.

Иван Акимович Никаноров вышел из дома, на ходу застёгивая рубашку. День обещался быть длинным.

За его спиной угрюмо наблюдал эту киношную идиллию Витяй.

Глава 5

В это самое время председатель колхоза «Знамя Кубани» Панас Дмитрич Котёночкин уже сидел за рабочим столом, разглядывая ежедневник. Душа рвалась в поля, ягодицы остужали пыл, прилипнув к стулу. В одну из них, правую, он был ранен в сорок четвёртом, досталось и тазобедренному суставу. Нет, он не бежал от врага, получив пулю в задницу. Благодаря ретивости комдива и несогласованности в командовании армии их полк, проскочив линию фронта, оказался в глубоком тылу противника и попал под артиллерийский и пулемётный обстрел совсем не оттуда, откуда ждали. И теперь, хоть и спустя добрых четырнадцать лет, к дождю зад сильно ломило, а на засуху он протяжно ныл. На походке это практически не сказывалось.

Кабинетом помещение можно было назвать весьма условно – стен было всего три, а вместо четвёртой стояли шкафы, отделяющие его угол от владений главного агронома и бухгалтера.

На столе Панаса Дмитрича красовалась лампа с зеленым абажуром и чернильница, а на самом углу тарахтел маленький жестяной вентилятор.

Пути колхоза «Знамя Кубани» и Панаса Дмитриевича Котеночкина пересеклись как-то внезапно и вдруг. Колхоз не всегда был передовым в районе – все послевоенные годы он выдавал результаты ни шатко ни валко, ни в одной сводке не поднимаясь в первую половину. Сменялись председатели, но к росту количественных и качественных показателей, условий труда и качества жизни колхозников артели это не вело. Пока три с половиной года назад председателем не назначили его предшественника, Николая Николаевича Буравина. Весной пятьдесят пятого тот пришёл в колхоз, и началась другая жизнь. Началась не сразу, по первой шла трудно, со скрипом, но уже к осени стало понятно, что артель встала на верную дорогу.

Буравин прибыл из Москвы, из Министерства, где заведовал каким-то отделом. Он в первых рядах тридцатитысячников направился «к земле», личным примером показать, вдохновить и направить. Буравин был высоким, стремительным, волевым человеком, при том глубоко разбирающимся во всех аспектах колхозной жизни. Он тут же взвалил на себя всю тяжесть председательского бремени и даже чуть сверху. Замкнул на себе все вопросы, от среднего количества блох на отдельно взятом растении капусты, до отправки самолётом сверхплановых огурцов на Камчатку.

Дело своё Буравин знал, был строг и требователен, не боялся ответственности, но, как известно, у всего есть обратная сторона – так устроен мир. Будучи твёрдым и инициативным, Ник Ник решительно не терпел этих качеств у подчинённых. Никаких споров, никакого своевольства или собственных мнений – всё это выводило Буравина из себя. Он не брал выходных, отпусков и больничных. Сколько раз его пытались отправить в санаторий, но даже у районного начальства ничего не вышло. С теми вообще отдельный разговор – даже в крайком Буравин почти не обращался, сразу через голову, в Министерство. Что уж говорить про райкомовских секретарей. Зайдёт в правление и требует властным тоном всё, что ему нужно. Не связывались, терпели, хоть и поскрипывали зубами.

В колхозе это привело к тому, что все главные – агроном, инженер, зоотехник, заведующие фермами, бригадиры – были безынициативными, безропотно выполняющими функцию манекенами. С одной стороны удобно – сидеть за такой широкой спиной, но с другой-то каково, а? Случись что с Буравиным, всё, баста, карапузики, приехали.

Так и жили. Медленно, но верно, шли вверх. С районом кривой паритет и соглашение о невмешательстве, внутри колхоза – видимость демократии. Буравин решил, правление собралось и утвердило. Так и жили до минувшей осени.

Но то ли затосковал председатель прошлым летом, то ли ещё что приключилось, однако решил он в Пластуновской кусочек Москвы организовать – филиал, так сказать. Начал строить дом. Не дом, дворец. Три машины дагестанского камня привез вместе с дагестанцами-шабашниками, сезонными строителями. За свои, конечно, деньги, но тем не менее. Купил ЗИМ, тоже за свои. Можно было и Волгу за колхозные – председателю по номенклатуре положена, но ЗИМ ему хотелось больше. На Волгах каждый второй в крае катается, да и очередь, если по государственной линии, а чтоб без очереди, это двигать кого-то из соседей придётся, обидятся. А ЗИМ вот он – пошёл да купил, коли деньги есть. И третьим шагом – положил асфальтированную дорогу от правления к строящемуся дому. Не к фермам, не к гаражу, не к яслям и школе. Даже не на главной улице, не захотел он там жить, облюбовал участочек в гектар на берегу реки, посадил ивы и платан, чтоб вечером под ним газету читать. Назвали дорогу «председательской милей», за глаза, конечно, но только по ней кроме ЗИМа и грузовиков со стройматериалами никто не ездил – незачем было.

И вот это всё как-то угнетало, будоражило станичников. Всё вроде правильно, верно, чин по чину, а в то же время нет, не должно так выпячиваться. Благосостояние, конечно, у всех растёт, но у некоторых слишком уж неприлично быстро.

И осенью, на отчётном собрании, когда хвалились хлебосдачей и самым жирным трудоднём в районе, подведя основные итоги перешли к формальной, как казалось, части – переизбранию Буравина. А как не переизбрать, когда «Знамя Кубани» и есть Буравин, и даже приезжий корреспондентик из «Правды» так и поставил в своей статье вопрос: кто, если не он?

И знамя вроде высоко, и перспектива ясная, и в районе уважают, но случилось голосование, а колхозники руки в большинстве своем против поднимают. И Буравин уже уходить собирался – ему назавтра очередную медаль вручали в Краснодаре. Думал, коротенько слово скажет и на боковую, а тут вон как вышло.

– Это что же, товарищи? – только и спросил он.

В глаза ему никто не смотрит, но и рук не опускают.

Не переизбрали в общем.

Досадно Буравину, но не по его достоинству в прения вступать, махнул рукой и ушёл. А на следующий день собрал вещи и уехал в Москву на новеньком ЗИМе. Нехорошо всё вышло, не по-людски.

Зато новый дом, как достроили, под ясли отдали. Теперь в Пластуновской самое красивое здание – ясли. После храма конечно же, но только потому, что яслям золотые купола не положены.

Буравин уехал, а колхозники остались. Нужно нового председателя выбирать, но разве это проблема? Да хоть вот… или, допустим, этот… или вон… Да, проблема оказывается. Из такого правления и выбрать некого, вот тебе и обратная сторона сильной руки.

На следующий день новое собрание, решать что-то нужно. Пришёл второй секретарь райкома Семён Семёнович Маврин. Он за главного был в районе, пока первый секретарь Берков в Ялтинском санатории здоровье поправлял. Маврин и московского уполномоченного Котёночкина встречал. Ну и пригласил на внеплановое собрание в лучший колхоз.

– А не принять ли вам, Панас Дмитриевич, осиротевший колхоз? – вдруг спросил он.

Котёночкин был вежливым, интеллигентным человеком, говорил негромко и нечасто, одевался по-городскому, в манерах поведения и движениях имел плавность и даже грациозность что ли. Нет, на фоне Буравина он выглядел совсем неподходящей кандидатурой на председателя и будто специально оказался в Пластуновской для контраста.

– Спасибо, конечно, за доверие, Сём, но я как-то не планировал.

Котёночкин был в Краснодаре проездом, приглашённым делегатом на местном партийном съезде, и не мог не заехать к фронтовому товарищу Маврину в гости. С сорок четвертого до конца войны Панас Дмитрич служил политруком в роте Маврина, но политруком, отличающимся от типового своего брата. Он предпочитал действовать личным примером, мягкой силой, но всегда был на передовой и заслужил уважение, а с Мавриным они дошли до Вены. Орден Красного знамени и Орден Отечественной войны второй степени не дадут соврать.

Котёночкин в рядах тридцатитысячников отправился покорять целину на северный Урал, руководил совхозом, но, как выяснилось, совершенно не переносил холода, от морозов всё его тело покрывалось язвами, чесалось и зудело. Котёночкин не сдавался, скрывал это сколько было можно, но его-таки уговорили не губить себя ради великого коммунистического будущего. Так он вернулся в Москву на партийную работу.

– Это верно, – ответил Маврин, – но если обернуться назад, сколько ты, Панас, из случившегося с тобой в жизни запланировал?

Котёночкин понимал, куда клонит его друг, как понимал, что прямо здесь и сейчас наступает тот момент, когда на верёвочке жизни завязывается новый узелок, и она, верёвочка эта, опять круто меняет направление. Он ясно почувствовал вдруг, что скорее всего согласится, что его совхозный опыт, и весьма положительный опыт, он может применить здесь в полной мере. А кубанская земля – не Урал, в неё камень брось, и тот прорастёт.

Он прищурился:

– Это не мне решать. Да и не тебе, сам знаешь.

– Верно, – согласился Маврин. И тут же поднялся, а сидели они тихо, на последнем ряду, и вышел к столу с трибуной.

– Товарищи! – громко сказал он, – я попрошу минуту вашего внимания! Товарищи! Для меня, да и для всего района стало большой неожиданностью отстранение товарища Буравина, особенно в свете результатов, достигнутых колхозом. Но только вам решать, кто поведет вас к новым высотам, и если вам изнутри виднее, что Николай Николаевич не в полной мере подходил на эту роль, то мы можем только согласиться с вашим решением.

– Старого выгнать легко, – сказал кто-то гулко со средних рядов. – Нового где возьмёшь?

Это был Панасюк, кузнец. Здоровый детина, на собраниях всегда садился у окна, занимал два стула – на одном не помещался. Говорил мало, но кузнецы и не разговорами славятся.

Колхозники начали негромко переговариваться, слышались обрывки общих фраз, нарастал гул, но в этом гуле ни разу не прозвучало ни одной конкретной фамилии.

– Вот что, товарищи! – вновь взял слово Маврин. – «Знамя Кубани» – колхоз передовой, центральный, всё время на виду, на первой линии. И перспектива у колхоза самая что ни на есть верная, поэтому и с выбором председателя ошибиться нельзя. Буравин ведь, отдать ему должное, хорошую базу заложил, отличную даже. Нельзя её рушить. Нужно взять этот фундамент, и под строительство.

– Да, – согласился кто-то.

– Верно говорите, товарищ секретарь! – подтвердил другой.

– Но и строительство, говоря аналогиями, штука серьёзная, – продолжил Маврин. – Фундамент есть, а что строить – проект нужен. Верно я говорю, товарищ Шмуглый?

Поднялся румяный, круглый во всех отношениях главный инженер Федот Шмуглый.

– Абсолютно верно! – отрапортовал он. Глазки у Шмуглого узкие, за сальными щеками порой и вовсе не видны, а зубы во рту большущие, но редкие, щербатые. И всякими не вполне подотчётными схемами добычи материалов он не гнушался, но тут уж Буравин его во всём поддерживал.

– Под проект нужен толковый архитектор и компетентный прораб. Который не побоится не только не уронить знамя, но и поднять его, так сказать, ещё выше. Вот так, товарищи.

Маврин взял театральную паузу.

И все взяли паузу, даже шёпот стих.

– Ну так давай кандидата! – Пробасил кузнец. Он в театре не очень разбирался.

Маврин утвердительно кивнул, всё шло по намеченному им плану.

– Хочу представить вам товарища Котёночкина. Панас Дмитриевич, будьте добры, выйдите сюда.

Котёночкин неприметно пробрался с заднего ряда за стол правления, вышел на середину, держа в одной руке шляпу, а в другой портфель. Он походил на школьника, которого вызвали на товарищеский суд и сейчас будут поносить за все прегрешения вольные и невольные, и даже за те, которые он ещё не успел совершить.

– Панаса Дмитриевича я знаю лично и довольно давно. Видел его в бою, в лесах под Терницем, видел на партийном съезде за Кремлёвскими стенами, следил за его успехами на целине, больше по газетам правда, сам не удосужился в гости доехать, – Маврин словно извиняясь посмотрел на Котёночкина, – и к тому я все это говорю, что лучше председателя вы вряд ли найдёте, и потому предлагаю вам рассмотреть кандидатуру Панаса Дмитриевича. Если вы моему мнению доверяете, – добавил он.