Текст книги "1958 (СИ)"

Автор книги: Нематрос

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 31 страниц)

Спирин внимательнее присмотрелся к молодому человеку.

– Поясните.

– Чтобы поймать преступника, вы должны думать, как преступник, в какой-то мере даже стать им, чтоб распутать клубок уже совершённого и предугадать планируемое. Думаю, как-то так, уж простите за сумбур.

– И как вы считаете, – поинтересовался Спирин, – я достаточно похож на преступника?

– Честно? – спросил Андрюша.

Спирин кивнул.

– Я думаю, что вы легко могли убить профессора, – сказал кинооператор.

– Но-но, – рассмеялся следователь. – благодарю за откровенность, но палку не перегибайте!

Андрюша смутился.

– Я думаю, вы хороший следователь. Найдите преступника. И еще… – Андрюша впервые с начала разговора пристально посмотрел в глаза Спирину. – Когда я стану режиссером и буду снимать фильм, мой следователь обязательно будет похож на вас. Если вы не возражаете, конечно.

– Не возражаю, – ответил Спирин.

Нет, этот пацан вряд ли убийца. Хотя…

***

– Товарищ следователь. Вы не могли бы. Работать. Как-то. Побыстрее? – поинтересовался Берков.

– Побыстрее – это как? – удивился Спирин. – Порывистость движений увеличить? Интенсивнее опрашивать свидетелей? Стремительнее заполнять протокол?

– Вы меня. Не поняли. – поправился Берков. – Я имею ввиду. Тот факт. Что сейчас. Не самое. Подходящее. Время. Для убийства профессора.

– А когда будет подходящее? – спросил Спирин. – После того, как колхозу орден дадут?

Берков посмотрел на Спирина, как на деревенского дурачка.

– Никогда. Не подходящее. Но раз уж случилось. Хорошо бы его. Раскрыть.

– А я, по-вашему, зачем приехал? – усмехнулся Спирин.

– Вот и я. Не знаю. У нас в районной. Прокуратуре. Отличные следователи.

В целом по существу сказанного у Спирина не было вопросов

В это время к ним подошёл Подкова.

– Евгений Николаевич, – обратился он к Спирину. – Андрей, если что, говорил вполне серьёзно. Любая наша аппаратура вам в помощь. Сфотографировать улики. Сделать видеозапись допроса или следственного эксперимента – только скажите.

– Спасибо, конечно, – поблагодарил следователь, – но на ваш Конвас только допросы записывать – ни черта же не разберёшь. А для следственных экспериментов не время пока. Разве что построить вас в шеренгу, чтоб по очереди рубили манекен акинаком.

– Евгений Николаич! – окликнул его Колобков. – Судмедэксперт закончил первичный внизу, достаём тело?

– Прошу меня извинить, – сказал Спирин Подкове и Беркову, отводя Колобкова в сторону.

Берков смотрел в спину следователю, и в его взгляде читалась неприязнь вперемежку с надменностью. Чтоб подкрепить впечатление, он сплюнул на землю сквозь сжатые зубы – цык.

– В общем, – негромко сказал Колобков, – возле самой ямы, по канту в основном следы женских тапочек, ботинки профессора и еще одни следы, скорее всего от сапог.

– Что ж, с показаниями пока сходится. Она спускалась в яму, он её отчитывал. А сапоги чьи?

– Да черт его знает. Если допустить, что за ночь все не меняли гардероб, то в сапогах один Шпала.

– Хорошо. Профессора доставайте. Орудие убийства выньте максимально аккуратно, там наверняка должны быть пальцы. Да какого чёрта я тебе это объясняю, ты ж не хуже меня знаешь. Извини. Я не руководить приехал, так, оказать методическую помощь. Дело сами заводите, не заберу. Только это, там монету старинную вчера нашли в яме. Должна быть под телом. Хочу потом взглянуть.

Глава 2

Марьяна пришла в себя. Голова гудела, как будто по ней прошли катком или паровозом. Самочувствие соответствующее –Каренина-Берлиоз. В помещении был полумрак несмотря на то, что на улице властвовал солнечный день. Это можно было понять по хороводу крупных шматков пыли, танцующих в узких полосках света, проникающего через мутное оконце на противоположной стене.

Она попробовала пошевелиться. В целом удалось, но амплитуда движений оставляла желать лучшего. Она связана. Рядом кто-то зашевелился и даже наподдал ей по голени. Не сильно, сущее ничто по сравнению с тем, как раскалывается голова. Дышать трудно, носом почти невозможно, он будто заложен, но скорее всего просто сломан и опух. Марьяна вспомнила вчерашний (а может, сегодняшний) удар. Вспышка. Да, наверняка, сломан. А оттого, что дышала ртом, горло пересохло, и ощущалось будто выскобленным наждачкой. Попыталась облизать потрескавшиеся губы. На языке вкус запёкшейся крови. Молодец, Марьяночка, нашла себе приключений на задницу.

– М-м-м, – попробовал заговорить её сосед, или, если судить по тональности мычания, соседка. – М-м-м!!!

Марьяна медленно повернула голову, осторожно, чтоб не высыпался наполнявший её битый хрусталь. По крайней мере, ощущения были такими.

– М-м-м-м!!! – ещё настойчивее произнесла соседка. Это была вчерашняя почтальонка, и выглядела она, прямо скажем, не очень. Лицо напоминало Страшилу – тряпичный шар, набитый соломой, с нарисованными глазами и ртом – именно так выглядели тушь и помада, размазанные по всему лицу. Дополняли образ множественные синяки и ссадины.

«Тебя били?» – хотела спросить Марьяна, но получилось только «М-м-м-м».

Скрипнув, отворилась дверь в соседней комнате. Затем заскрипели половицы.

У-а-а-а. У-а-а-а. У-а-а-а. У-а-а-а. Как на снегоступах по свежему насту.

В дверном проёме (самой двери не было) появился высоченный худой старик, её вчерашний собеседник. Он внимательно осмотрел обеих женщин, неспешно поворачивая голову, этим весьма напоминая голубя. Собирался что-то спросить, но передумал. Прошёл на середину комнаты, для чего сделал всего один шаг на своих ходулях, взял со стола-верстака грязный чайник и начал пить. Пил жадно, периодически прерываясь на отрыжку.

– М-м-м-м! – обратилась к нему почтальонка. То ли просила поделиться водой, то ли делала замечание по поводу манер.

Старик поставил чайник на место, вытер рот грязным рукавом и наклонился к почтальонке. Для этого ему пришлось одной рукой опереться на верстак, ибо в его столетнем возрасте, да ещё и с такой комплекцией, было удивительно, что вообще можно так гнуться без посторонней помощи.

Теперь он и почтальонка были лицом к лицу, как Эллен Рипли и Чужой. С губ старика сорвалась капля воды, усиливая сходство. Затем он вытащил кляп изо рта почтальонки (а это оказался старый носок, не иначе).

– Ах ты мразь! – заорала та. Крик души оказался не таким громким, как она рассчитывала – опухшим лицом не очень удобно выражать мысли.

– Сама такая, – обиделся старик и попытался засунуть кляп обратно. Почтальонка укусила его за палец. Старик отдёрнул руку и отстранился. Теперь он нависал над ней, но новую попытку не предпринимал. Они стали похожи на двух бойцов в октагоне, когда один лежит в партере, а второй в стойке кружит над ним, не зная, как подступиться, чтоб пройти защиту.

– Насиловать будешь, гнида?! – сквозь зубы процедила почтальонка.

По лицу старика читалось, что он не рассматривал такой вариант развития событий. По крайней мере до этой минуты.

– Вы это, – наконец произнес он, и это были совсем не те слова, которые Марьяна ожидала услышать, – не рыпайтесь. Это бесполезно, и даже, пожалуй, вредно. Вы мне не нужны.

И он посмотрел куда-то в сторону, замерев, как игрушка, у которой сели батарейки.

– Ну так развяжи нас! – попросила почтальонка. – Или хотя бы меня. Я вообще фригидная. Слышишь, не стой истуканом!

Марьяна экономила силы, выбрав роль пассивного зрителя.

Наконец старик зашевелился.

– Не могу, – коротко сказал он. – Вы ей нужны. Одна из вас.

Глава 3

Никаноров сидел в кабинете председателя.

– Сейчас, Вань, две минуты, – сказал Панас Дмитрич перед тем, как выйти. Было это около получаса назад.

Бухгалтер Смирнов в дальнем углу гремел счётами и что-то записывал в книги. Одна книга сменяла другую, потом данные переносились в журнал, а затем в следующую форму учёта. Незавидная профессия, конечно.

– Извини, – бросил вошедший Котёночкин. Из Москвы звонили, а у меня линия третий день не работает, приходится на радиоузел бегать, как в переговорную. Из Министерства Буравина пришлют на торжества, бывшего председателя, а он, как бы сказать, интересно покидал колхоз, да и я его не видел никогда. Ну да ладно. На чём мы остановились?

– Мы и не начинали, – пожал плечами Иван.

– Точно, – согласился Панас Дмитрич, – не день, а чёрт-те-что. То понос, то золотуха. А у нас уборка вообще-то.

– Вот именно, – согласился Иван. – Я так понимаю, раскопки приостановлены, стало быть, моя помощь больше не нужна. Я в поля?

– Да, но нет, – крутил ручку Котеночкин. – Раскопки действительно приостановлены на неопределённый срок, но ты не о полях думай. У нас восемьсот человек на уборке задействованы. Без тебя управятся. Тебе есть чем заняться. Вон ассистентка профессора – представь, ей каково? Вот ты и займи её, тем более, вы вроде как знакомцы.

Котеночкин прищурился, то ли хитро, то ли ехидно, то ли по-отечески, то ли просто от солнца, пойди пойми этих председателей.

– Чем занять? В кино сводить? – буркнул Иван, хотя у него приятно защемило в груди. Он почувствовал волнение, решив разобраться с причинами чуть позже.

– Не знаю, станицу покажи, – ответил Котёночкин. – Неужели за… сколько там её не было? Шесть лет? Неужели за шесть лет ничего не изменилось? А заводы, а улицы, а парки, а магазины? Дворец культуры, в конце концов.

– Хорош механизатор, – покачал головой Иван, – в разгар уборочной поры даму по станице прогуливает. Мне перед коллективом стыдно будет. Мне перед вами стыдно, хоть вроде ваш наказ исполняю.

– Ты мне это брось, – посерьезнел Котёночкин. – Ты парень молодой, максималист, и в максимализме этом не всё видишь, и не всегда можешь остановиться. Когда мы добиваемся наивысших результатов? Когда от каждого берём по возможностям, а возможностям этим конца и края не видно. Не каждый так в технике понимает, как ты, не каждый может такое усовершенствование предложить, чтоб в полтора-два раза сократить срок или увеличить производительность. А ты можешь! С тебя другой спрос и дела твои по-другому оценивать буду. Одна только вторая очистка нам высвободила почти десять тысяч человеко-дней за эту уборку…

– То не я, то Гонтарь… – поправил его Никаноров.

– А ты Гонтарём не прикрывайся, – пожурил его председатель. – Да, Дмитрий Иваныч – голова. И руки. Не зря его запевалой всех кубанских механизаторов зовут. Но сколько ему? Сорок пять? То-то же. Он комбайнёром столько трудится, сколько ты всего живешь. Какие твои годы? А если бы его не поддержали, не подхватили начинание? Если б не ты с Беляевым?

Никаноров помолчал, обдумывая.

– И все же Гонтарь это придумал. И внедрил. Может, мы и помогли чем, но он сейчас где? В поле! Сколько у него за семь дней – небось триста гектаров уже? И в сводках по краю кто первый? А наших даже в десятке нет.

– Хорошо. Сколько тебе, пять трудодней нарисовать за эту экскурсию по станице? Десять? На правление вынесу – проголосуют.

– Не нужны мне такие трудодни, – буркнул Иван.

– Знаю, что не нужны, – спокойно ответил Котеночкин. – Но и на ложной скромности далеко не уедешь. Зимой тебя на Ростсельмаш отправлю на недельку. И тебе полезно, и им. А пока шагом марш на стоянку, у Володи возьмешь ключи от Победы. На весь день она в твоём распоряжении. Покажи Анастасии Романовне станицу. Вряд ли кто-то лучше, чем ты это сможет сделать.

Десятью минутами спустя Иван Акимович Никаноров подкатился на почти новой Победе ко второй молочно-товарной, где трудилась Настина тётка Клавдия. Вообще она была Петровна, но иначе как тётя Клава её никто не называл.

Настя заглянула туда навестить тётю Клаву, ведь ночью она вернулась домой тогда, когда та уже убегала на работу к утренней дойке. Руки у тёти Клавы были такие, что убить человека ей наверняка не составляло труда, причём особо изящно и, так сказать, профессионально она бы, наверное, могла задушить. Но характер был добрый, местами даже женственный, поэтому бурёнки были в надежных руках.

Настя стояла перед входом – Котёночкин уже распорядился позвонить на ферму и предупредить.

Иван вышел, со всей галантностью, которую позволяла его перебитая нога, открыл пассажирскую дверь, Настя с удивительной грациозностью и при этом невероятно скромно, почти целомудренно, села. Она уже успела где-то переодеться и была не в привычном брючном костюме, а в лавандовом сарафане. Ваня невольно засмотрелся на её загорелые коленки, и глубоко внутри, в недрах его морально-личностных лабиринтов раздалось отчетливое «ТУ-ДУМ».

– Ты как? – спросил он и тут же обругал себя. Как она может быть, если вчера убили её руководителя и старшего товарища, человека, давшего ей путёвку в профессию.

– Бывало и лучше, – просто ответила Настя. – Но бывало и хуже.

Ехали молча. По очереди бросая друг на друга украдкой взгляды, как журавль и цапля из сказки. Иван умышленно поехал по Ростовскому шоссе, которое было совсем недавно заасфальтировано, и позволяло мчать на все лошадиные силы. Слева и справа высились пирамидальные тополя, защищая от ветра и создавая сюрреалистический, сказочный коридор, аллею, в которой играют в прятки пробивающиеся то тут, то там солнечные лучи.

Трасса совсем новая, вот по обе стороны рабочие монтируют автобусные остановки. Съезд на Динскую тоже новый, Иван лихо дал руля влево, оставив чуть в стороне старую дорогу, вдоль которой были посажены рядами всё те же тополя и ясени.

Сбавили скорость, догнав колонну грузовиков с зерном. Те катились проворно, но всё же не так, как легковые авто. По асфальтированной дороге можно не бояться рассыпать зерно на ухабах. Доехав до первого перекрёстка, колонна ушла налево.

– Две недели, как запретили грузовому транспорту ездить по Красной, – сообщил Иван. – А нам можно!

И он добавил газу, въезжая в станицу.

Настя смотрела по сторонам и улыбалась. Иван понимал, что трудно удивить девушку, живущую в Москве, новым зданием больницы или столовой, двухэтажным клубом, пекарней или баней. Но Настя улыбалась совсем не поэтому, и Иван подспудно понимал это, и его наполняло чем-то тёплым, светлым, мягким и большим, как жестяную банку горошком на новом консервном заводе, до которого они ещё не доехали.

– Сейчас будем у автостанции, – сказал он. – Она ещё не достроена, но к концу года обещали ввести в эксплуатацию.

– Хорошо, – просто ответила Настя. – Слушай, столько новых домов, их же всех не было. От Красной через два двора степь начиналась в обе стороны…

– А то, – важно согласился Иван.

Почти в каждом дворе висели клети из саманин, а значит в воскресенье дружными соседскими стройбригадами будут возводиться стены новых домов. Два месяца назад таким всеобщим порывом достроили и хату Ивана на хуторе.

– Представляешь, у нас на прошлой неделе в крае новых городов стало – тьма. Была Славянская, а теперь Славянск-на-Кубани. Звучит, а? Усть-Лабинская – город Усть-Лабинск. Белореченск, Крымск – теперь города. Динская ничуть не меньше, у нас всё есть, три завода, район огромнейший, а нет, станица... Попробуй разбери! – с досадой произнёс Иван.

– А район небось до сих пор Пластуновский? – спросила Настя и попала в точку.

– Говорю же, попробуй разбери, – согласился Иван и посигналил девчушке, переводившей гусей через Красную, где ей вздумается, а именно – перед Победой Ивана.

– А годы летят, наши годы как птицы… – раздался из динамика голос Владимира Трошина.

Иван сбавил скорость.

– Видишь, как у нас теперь. Вдоль всей Красной репродукторы, едешь и всю песню успеваешь послушать, даже скорость не сбавляешь – такая большая станица стала!

– А всего шесть лет прошло, – сказала Настя. Сказала походя, негромко, но эти слова как-то повлияли на них обоих, наполнили всё чем-то новым, невидимым, неосязаемым, но таким, от чего в машине стало тесно. Во всём мире стало тесно.

Настя положила голову на плечо Ивану. Его сердце забилось сильнее, теперь он крутил баранку только левой рукой, боясь нарушить это хрупкий, случайным образом установившийся баланс.

Настя глубоко вздохнула, буквально впитывая его запах, и закрыла глаза.

***

Спирин зашёл в книжный магазин местного сельпо. Ему нравилось бывать в этих уютных филиалах большого мира в отдельно взятом населённом пункте. Он любил книжные магазины и библиотеки за типографские запахи, приглушённый свет и прохладу.

Направился к витрине с новинками. «Утраченные иллюзии» Бальзака соседствовали с «Догоним Айову по производству продуктов животноводства» Черникова. Спирин взял брошюру и повертел в руках. Краснодарское издательство, 1957 год, стоимость 30 копеек. Лично Спирин догонять Айову не собирался. Тридцать копеек у него с собой разумеется были, да и автор серьёзный – кандидат исторических наук, но почему-то более разумным применением этой сумме Спирину казалась покупка жареного пирожка с картошкой в соседней чайной.

– И как, берут? – спросил Спирин худощавую продавщицу, читавшую «Миргород» Гоголя и неохотно поднявшую глаза на назойливого покупателя.

– Всё больше интересуются, вроде вас, – подчеркнуто холодно ответила продавщица.

– А вы что посоветуете? – посчитал диалог неоконченным Спирин.

– Дома сидеть, – буркнула продавщица.

Спирин догадывался, что её недовольство складывается из интересного сюжета книги, от которой её отвлекают и незнакомого лица приезжего гражданина, наверняка зашедшего просто поглазеть в ожидании автобуса.

– А из книг? – как ни в чём не бывало продолжил он, взяв в руки первую попавшуюся с яркой оранжевой обложкой. – Премендро Митро. «Ганг встречается с морем». Ух, увлекательно звучит. Ничего, как по-вашему?

– По-моему, с вас три семьдесят пять, если так хотите почитать. – Продавщица подняла очки. – Нет ничего невежественнее, чем судить о книгах по советам других.

– Хм, – задумался Спирин, кладя книгу на место. – Это вам Николай Васильевич подсказал?

– Это мне мой опыт подсказал.

Спирина и продавщицу разделял прилавок. На краткий миг он подумал, не будь между ними Лескова, Шиллера, Куприна и Овечкина с Шолоховым, его бы обдало ледяной волной её презрения.

– Если вам нет сил, как хочется потратить деньги, то вот, – смилостивилась она, вытащив большую черную книгу. – «Кубань родная». Пятнадцать рублей. Зачитаетесь. И картинок насмотритесь заодно.

– Нет, спасибо, я с Урала, – ответил Спирин.

– Сочувствую, – бросила продавщица и отвернулась.

– А вы – Вера Васильевна, если я не ошибаюсь?

Продавщица настороженно повернулась, впервые всмотревшись в лицо посетителя внимательным взглядом.

– Тридцать два года как. А ты кто? Прокурор что ли?

– Следователь прокуратуры, – ответил Спирин, вытащив удостоверение. – А вы что, ждали меня?

– Боже упаси, – сразу стала мягче продавщица, – к слову пришлось, а вон как попала.

– Да, попали, так попали, Вера Васильевна, – задумчиво произнес Спирин, с увлечением разглядывая сорокапятикопеечную книгу в мягком переплёте, написанную самим Дмитрием Полянским. «Превратим Кубань в фабрику мяса и молока». – Дмитрий Степаныч-то – хороший мужик, толковый, деятельный. Мало он у нас в крае секретарём был, понятно сразу стало, что вверх пойдёт. Может и самого Мацкевича сменит, кто знает.

Продавщица внимательно смотрела в рот следователя, чтоб не пропустить в его словарных излияниях тему, касающуюся её лично. Не просто же так он бравирует знакомством с самим Председателем Совета Министров.

– Книгу-то не читали? – помахал брошюрой перед носом продавщицы Спирин.

– Я больше по художественной, – смиренно сказала Вера Васильевна. – Оно как-то увлекательней.

– Я тоже не читал, – с огорчением сказал Спирин и положил книгу на место. – А к вам заглянул по маленькому делу. Малюсенькому. Но важному.

– У меня с бухгалтерией всё в порядке. Ревизии в установленный срок, недостач нет. Ассортимент подбираем в соответствии с пожеланиями колхозников и указаниями партии. А что книги казённые читаю, так строго в образовательных целях. Да.

Вера Васильевна развела руками, показывая, что больше в её жизни ничего, заслуживающего прокурорского внимания, не происходит.

– Где вы были с девяти вечера вчера до шести утра сегодня? – прямо спросил Спирин.

– Дома, – не задумываясь ответила Вера Васильевна, – где же ещё мне быть? Закрыла магазин, по пути заглянула к Таньке Вихаревой в правление, минут десять там пробыла – перекинулись парой новостей – и домой. В семь тридцать была дома – Ленка, Антонова жена как раз корову доила.

– А сам Антон?

– Пф-ф-ф, – прыснула Вера Васильевна. – Сам Антон, разумеется, корову не доил. Это, говорит, не мужское дело. Уж поверьте, я, как сеструха, хорошо его за тридцать лет выучила. От бати ему часто доставалось хлыстиной по спине, а ничего, вырос человеком. Такого плотника во всем районе не найдёте. Вам, кстати, ничего не нужно? Он и столяр знатный. В свободное, от колхозной работы время, конечно же.

– Спасибо, не нужно, – покачал головой Спирин. – Но я имел ввиду сам Антон Васильевич чем был занят вчера вечером?

– А я почем знаю? – удивилась Вера Васильевна.

– Вы же у него живёте?

– Ну да, дом большой, две комнаты мне отдали, отдельный вход из сеней. Не жалуюсь.

– И за вечер ни разу не виделись?

– А как увидишься, если его дома не было?

– Совсем?

– Вот вы странный, товарищ прокурор. Нет, частично не было – ноги пришли, а голова не соизволила.

– Ясно, – не обратил внимание на сарказм Спирин, – ну а спать вы во сколько легли?

– Я поздно ложусь, за полночь. Читать люблю.

– Что читали? – Спирин посмотрел в глаза Вере. Она не стала отпираться.

– Гоголя домой брала. Суди меня если хочешь. Суди за образованность мою, за любопытство и тягу к искусству.

Спирин укоризненно посмотрел на неё.

– А где, по-вашему, мог быть вчера ваш брат, Антон Васильевич Шпала?

Впервые за время разговора Вера напряглась по-настоящему.

– А что с ним? Пропал? Убили?

Спирин молчал.

– Не тяни, прокурор! Что с Антоном?! На раскопках он должен был быть. Председатель его закрепил на неделю. Ох и не хотел он, но пообещали справедливых трудодней, вот и согласился. Мы решили, что и заночевал там.

– То есть дома он не был?

– А что? – новая мысль посетила голову Веры Васильевны и читалась на её лице, как на любой раскрытой книге в её магазине. – Натворил что-то?

Спирин удивился, как женщина в магазине в средних размеров станице может не знать последних новостей, тем более, об убийстве. Наверное, книжный магазин – не чайная и не рынок всё-таки.

– Если вам удобнее, я вас вызову в отдел, там поговорим.

Вера Васильевна поникла.

– Я около двух легла, Антона не было. Полкан, знаете, как его встречает, вся улица в курсе, что Шпала домой явился. Проснулась в семь. У Ленки не спрашивала, приходил или нет. Они ж всяко раньше встают, мне в поле не надо.

Вера от волнения начала говорить всё быстрее, проглатывая звуки и целые слова.

– Он хороший. Может с виду ершистый, но добрый, котёнка не обидит. И чужого не возьмет, его батя так воспитал. На своё заработает, а чужого не надо, слышите? И если в колхозе кто говорит, что мол единоличник, что по шабашкам промышляет, так закон не нарушает, и трудодней норма тоже всегда имеется. Слышите, товарищ прокурор?

Спирин слышал, но ему вдруг нестерпимо захотелось на воздух. В магазине стало слишком душно.

– Всего хорошего, – бросил он, выходя.

Следователь медленно шел по улице, размышляя. Шпала вполне мог быть убийцей. Раньше они с профессором вряд ли были знакомы, слишком велика разница в возрасте, интересах, жизненном пути, а спонтанное убийство вполне имело место быть. Шпала нашёл что-то и припрятал, решил оставить себе. Это как-то стало известно профессору, тот обрушил на Шпалу праведный гнев. Завязалась перепалка, переросшая в потасовку, и повлёкшая смерть более возрастного и физически слабого. В этой версии Спирина смущал только способ убийства. Взять акинак и нанести удар такой силы можно только умышленно. Непохоже это на «в пылу борьбы». Но версия вполне вероятная и в списке Спирина шла второй после убийства неизвестными с тем же мотивом ограбления кургана.

– Евгений Николаич! – раздался громкий окрик Колобкова. Районный следак спешил к нему, запыхавшись. – А я вас везде ищу.

– Лучше бы вы, конечно, убийцу искали, а не меня, – бросил Спирин.

Колобков смутился, но улыбка не сползла с его лица. Спирин подумал даже, что Колобкову в принципе неведом пессимизм, что губы сами складываются на его лице в улыбательное положение, объявляют ли ему выговор, или он занимается страстным сексом с женой.

– Так я вас по делу и ищу, – выпалил он. – Точные результаты дактилоскопии будут только завтра, но отпечатки, обнаруженные на рукояти акинака, по словам эксперта почти наверняка принадлежат Антону Васильевичу Шпале.

– А сам Шпала что поёт? – спросил Спирин, глядя в честные глаза Колобкова, – вы его взяли вообще?

– Нет ещё, берём. В процессе, – Колобков показал постановление об аресте. Направили группы к нему домой и в строительную бригаду.

– То есть с раскопок он ушёл своими ногами? – поинтересовался Спирин.

– Угу, – виновато улыбаясь пожал плечами Колобков.

– Дома он не ночевал, если что, – бросил Спирин. – Как возьмёте, хочу с ним поговорить. Схожу выпить чаю, и где-то через час буду в отделе.

Спирин расстегнул вторую пуговицу ворота рубашки и направился в чайную. Жара его порядком достала. В целом, ситуация складывалась так, что ему осталось прояснить несколько деталей и садиться писать доклад. Виновный должен быть установлен, задержан и понести наказание. Свою часть правоохранительной цепочки он почти исполнил. Можно выпить кружку кваса и закусить отличным жареным пирожком. А потом он все-таки зайдёт в книжный и купит что-нибудь на вечер.