Текст книги "1958 (СИ)"

Автор книги: Нематрос

сообщить о нарушении

Текущая страница: 27 (всего у книги 31 страниц)

Никаноров оказался на полу лицом к лицу с другой жертвой Генки. Это был местный следак Колобков, который совсем недавно допрашивал Ивана по делу профессора Вайцеховского. Если ему и требовалось какое-то подтверждение того, что Генка сошёл с ума, и эта драка идёт насмерть, то лицо Колобкова было именно таким подтверждением. Кровь обильно заливала висок и ниже по скуле подбородок и шею, глаза закатились и трудно было сказать, жив ли Колобков.

Одной рукой он мог только отбиваться. Вторая болталась плетью, очагом нескончаемой боли. Генка, подминая его под себя, шарил руками, пытаясь выдавить глаза. На таком опухшем лице найти их было непростой задачей. Иван хладнокровно сжал челюсти на двух длинных пальцах грязной кисти. Генка взвыл. Видит бог, он не испытывает ненависти, но откусит эти чёртовы пальцы, если потребуется. Генка дёрнул рукой в надежде освободиться, но не тут-то было. Ему придётся выбить Ивану все зубы, которые тот сжимал всё сильнее. Солёная кровь наполнила рот, металлический привкус сырого мяса и твёрдая кость фаланги, отделявшие его верхние резцы от нижних. В боях насмерть нет никаких правил. Генка размахнулся второй рукой и ударил Ивана по лицу, но замах получился совсем никудышным и кулак ударил в лоб. Могло быть намного хуже.

За дверями кричали люди, и это были крики ужаса. Иван наносил какие-то уж совсем слабые удары Генке по рёбрам, понимая их бесполезность. Силы таяли с каждой секундой, дышал шумно, кроме своего дыхания не слыша практически ничего. Обидно и глупо умереть вот так, от руки того, кого ты считал другом, но смерть – ничто, гораздо горше не достичь цели, остановиться в крохотном шаге от.

Генка с размаху, как фанатичный богомолец, сложился и ударил его головой в лицо. Его пальцам тоже досталось, но ущерб Ивану был нанесён несравнимо больший. И без того опухшее лицо обожгло огнём, сломанная кость явно сместилась внутрь, и он просто равнодушно отметил, что до сих пор не отключился.

Сейчас бы не помешал топор, который валяется в нескольких шагах. Любое оружие было бы спасением… Мыль появилась внезапно. Колобков – следак, в текущих обстоятельствах он наверняка таскает с собой табельное. Здоровой рукой Иван попытался обшарить подкладу и внутренности пиджака лежащего рядом стража правопорядка, и рука быстро наткнулась на кобуру.

Не разжимая зубов, он попытался ударить Генку коленом в спину, не рассчитывая нанести большого вреда, но надеясь выиграть драгоценные секунды. Кажется, тот разозлился по-настоящему и даже смирился с возможной потерей пальцев, потому что принялся давить рукой на челюсть Ивана, а силой природа его явно не обидела. Нижняя челюсть хрустнула, оставалось только терпеть, сколько хватит сил. Оставалось ли хоть что-то не сломанным в его теле, Иван не знал.

– А ведь я говорил, – хрипел Генка, – я просил тебя…

Отвечать ему Иван уже не мог. Если переживёт этот день, заговорит он очень нескоро. Рука нащупала ПМ в предусмотрительно расстёгнутой кобуре – значит, Колобков что-то подозревал и был готов дать отпор. Почти…

Ещё бы с предохранителя снял, но это была уже непозволительная роскошь и сказочное везение, а в сказки Иван, как добропорядочный советский гражданин, перестал верить в младшем школьном возрасте, а верил только словам Вождя, пока тот не скончался. Иван попробовал помотать головой, превозмогая боль. Вместо лица врага было только мутное пятно, он давно защищался наощупь. В этот бесконечно длинный день он, кажется, только и делал, что превозмогал. Попытался ещё раз коленом ударить Генку по спине, но из этого опять ничего не вышло. Зато у него появилась возможность снять пистолет с предохранителя. Липкий от крови большой палец скользил по флажку. Он пытался снова и снова, пока наконец ему это не удалось.

И только сейчас он понял всю бесполезность затеи – одной рукой ему никогда не передёрнуть затвор. Судьба, и так не благоволившая ему, иронично усмехнулась. Пистолет в руке, из которого нельзя выстрелить. Генка давил второй рукой, глазному яблоку, кажется, пришёл конец.

Но кто сказал, что из пистолета нужно стрелять, что он бесполезен сам по себе? И Иван с размаха впечатал оружием в висок Генки.

Тот обмяк, навалившись всей своей тяжестью на Ивана.

Последним, что Иван увидел, были закатившиеся глаза физиономии бывшего друга.

А потом наступила темнота.

***

Гера сидел в третьем ряду на месте тридцать два. Соседнее, тридцать третье, должен был занимать его отец, Лихоимов-старший, но утром он только отмахнулся – я к колхозу отношения не имею, нечего мне там, безногому калеке, делать. Тогда Гера очень обиделся на отца за это – как, нечего? Неужели он стыдится своей инвалидности?

Но сейчас, когда начался этот ужас, Гера, хоть и был напуган, вместе с тем был очень рад тому, что уступил отцу. Сам-то он, допустим выберется, а вот батю в такой давке точно бы не вынес. На сцене творился бардак и вакханалия, шишки из правительства бочком протискивались в сторону выхода, но выход в этот раз был для всех един, и он оказался закрытым. Люди кричали, люди плакали, люди пытались глотнуть хотя бы немного свежего воздуха, но паника редко позволяет мыслить трезво. Однако Гера, хоть и был человеком весьма и весьма молодым, но при этом хладнокровным, к тому же в период обучения в Краснодаре стал членом ДОСААФ.

– Если не можете выйти, пригнитесь! – выкрикнул он, стараясь помочь. – дышите через ткань!

Его тонкий юношеский голос тонул в общем гаме. Совсем рядом с Герой совершенно спокойно стоял кинооператор и продолжал снимать. Что это было, слабоумие или отвага, Гера сказать не мог, но пример этого человека, который был совсем немногим старше него, придал ему решимости.

Герману стало очень стыдно. Ведь это он в порыве душевной слабости под покровом ночи неделю назад попытался поджечь дом Никанорова. Он любил Лиду и ничего не мог с этим поделать, но вёл себя недостойно, как капризный мальчишка, трусливо и подло. Он мог запросто оставить человека без дома, а если внутри кто-то был, то тогда Герман Лихоимов, всегда мечтавший стать героем, выросший на примере фронтовика-отца, превратился бы в убийцу. И сейчас, при виде того, как бушует огонь, он вдруг понял, что надо делать.

Две недели назад он был здесь на «семейной» экскурсии. Старший брат его матушки Евгений Кузьмич, а для всех просто Кузьмич, недавно, к удивлению многих, и своему, пожалуй, тоже, был назначен заведующим в только построенный дворец культуры. При каждом удобном случае и в любой дискуссии он этим козырял примерно так: «А есть у вас свой дворец? Вот то-то же! Так что не указывайте, как мне жить и работать!»

И вот когда между реками бахвальства почти трезвого Кузьмича наученный Гера сделал замечание, что огнетушители по правилам должны быть в зале, прямо на стенах вблизи выходов, тот принял это как личное оскорбление и смертельную обиду, и простил «юного зазнайку» исключительно по-родственному и в последний раз»!

– У меня за сорок пять лет стажа ни одного пожара не было! Так-то! – насупился он. – Ведь у кого пожары случаются? У бе-за-ла-бер-ных! А я пре-ду-смо-три-тель-ный, я их не допускаю! А огнетушители там, в подсобке, – махнул рукой он, – и ничего с ними не сделается!

Теперь Гера знал, что делать. Он закрыл лицо рубахой, и бросился к сцене, благо двигаться в том направлении дураков не было, перепрыгнул через ожесточённо дерущихся мужчин и юркнул в сторону подсобных помещений, для чего пришлось опуститься на четвереньки. Трудные времена рождают сильных людей, а он, Герман Лихоимов – сильный, и он не отступит!

Глава 9

Никому не пожелаешь ощутить себя гостем в собственном теле. Марьяна изо всех сил пыталась обуздать окончательно растерявшийся мозг, она была напугана, загнана в угол, она находилась на грани паники.

И прямо сейчас наблюдала, как Майя, отстранившись от мерзкого старика, с любопытством разглядывала его. Тот, боясь пошевелиться, чтоб не разрушить этот миг наивысшего счастья, стоял столбом, не позволяя угаснуть её аромату на своих губах. Марьяна нашла в себе силы на брезгливость. Он был жалким – потратить всю жизнь на ожидание этого? Это не большая и великая любовь сквозь года, это… это… Марьяна даже не могла найти определения противному, извращённому чувству.

– Ты сделал то, что я тебя просила? – строго спросила она. – Нашёл мою могилу?

Старик с трудом разлепил губы и глухо пробормотал:

– Да. Это было непросто, там совсем рядом проложили дорогу, теперь на этом перекрёстке часто дежурят дэпээсники. Приходилось работать ночью и маскировать раскопки.

Марьяна чувствовала, что Майе совершенно неинтересны оправдания старика.

– Я смогу найти место? Кости там? – делово поинтересовалась она.

– Я проведу… – Начал было он, но наткнувшись на её мгновенно ставший строгим взгляд, запнулся. – Да. В том же месте. Отсюда через поле, потом по мосту через реку и вдоль лесополосы. Я забросал яму ветками, чтоб не бросалось в глаза. Дотуда удобнее доехать на велосипеде, у меня есть…

– Молчи, – перебила его Майя. – Достаточно!

Побитой собачонкой старик замолк и уткнулся взглядом в пол. Майя сменила гнев на милость.

– Ты всё сделал правильно, – улыбнулась она. – И я помню, что обещала вознаградить тебя. Моя благодарность тебе понравится. Опустись, мой мужчина.

Она плотоядно улыбнулась, и ужас накрыл Марьяну. Неужели они сейчас будут трахаться?! Она не позволит сделать этого со своим телом. Если б уметь просто остановить своё сердце силой мысли…

Старик опустился на дряхлые артритные колени, и теперь они были почти одного роста. Майя вновь приблизила лицо к его морщинистой роже, нос к носу, глаза в глаза. Вдохнула спёртую вонь вековой затхлости, исходившую от его жёлтой, хрупкой кожи. Ну ей-то, наверное, такое даже в удовольствие с учётом возраста, а вот Марьяну вырвало бы, будь у неё тело. Но тела, увы, больше не было.

Майя медленно поднесла ладони к ушам старика, держа его голову в своих руках, как самое ценное из возможных сокровищ, погладила по вискам, по щекам, подбородку. Марьяна будто в рукавицах, не чувствовала прикосновений, но его кожа наверняка напоминала пергамент. Майя медленно, почти нежно, подняла руки обратно к вискам.

– Ты мой, и всегда будешь моим, – ласково прошептала ему в ухо она. – Но ты так и не смог там, в прошлом, сделать всё, как я тебя просила. – Майя чуть отстранилась, а затем сделала то, чего Марьяна никак не ожидала, и что повергло её в ужас. Она изо всех сил сдавила ладони, и голова старика просто лопнула. Старые хрупкие кости черепа не выдержали напора, а эта тварь очевидно была нечеловечески сильна даже в её теле. Лопнувшие глаза и сплющенный мозг держали куски черепа с редкими жиденькими волосёнками, выступая в роли органического клея. Так дети ломают надоевшее папье-маше. Вся эта мерзость между ладонями не давала её рукам сомкнуться. Как она вообще проделала это, когда одно порваны связки плеча и рука сломана в локте, Марьяна не хотела даже думать. Впрочем, она боли не чувствовала.

Майя поцеловала торчащий между большими пальцами кончик его носа, и разжала хватку.

– Это всё, что я могу для тебя сделать, – просто и безэмоционально сказала она. Марьяна чувствовала, что новую хозяйку её тела больше не заботит этот старик. Совсем.

Длинное сухощавое тулово с кровавым месивом вместо головы ещё несколько секунд стояло на коленях горизонтально прежде, чем завалиться набок, на старые грязные половицы. Марьяна так долго об этом мечтала, но когда действо было свершено, причём её собственными руками, вместо ликования охватило ошеломление, леденящий ужас.

– Тебе нравится? – вдруг спросила она, и Марьяна поняла, что обращаются к ней.

Первой реакцией было высказать всё, что она думала, обозвать эту суку сумасшедшей жестокосердной тварью, монстром, но это будет ей в худшем случае комплиментом. И она решила молчать, ничем не выдавая себя.

– Я знаю, ты там, – улыбнулась Майя и тут же поправилась, – пока ещё там. Скоро от тебя не останется ничего, ты станешь историей, и поверь, я слишком хорошо понимаю, каково это. Но пока ты можешь чувствовать, видеть, слышать. Попрощайся с телом, которое больше тебе не принадлежит. Обещаю, я буду беречь его. Оно мне нравится. Ты сочная бабёнка, просто поистрепалась за последние дни. Но я приведу тебя в порядок. То есть, себя, разумеется.

Майя попробовала сделать шаг, опираясь о стену. Далось тяжело, тело слишком отвыкло от движения. Но сердце билось, разгоняя кровь, значит, всё будет в порядке. Она прошаркала к старому комоду у двери, на который старик небрежно положил пакет, когда входил. Быстро, насколько позволяли онемевшие руки, развернула его и обнаружила там настоящие бутерброды с колбасой. Заботливый. Даже у Марьяны против воли потекли слюнки. Майя набросилась на бутеры, жадно, остервенело, рвала куски зубами и, не жуя, проглатывала. Ещё. Ещё!

Здесь же, в пакете, была бутылка минералки, тёплой, но какое это имело значение? Кое-как открутив крышку, эта сука присосалась к горлышку её губами, жадно отпивала глоток за глотком. Газы пошли носом. Майя закашлялась. Струя побежала по ключице, на грудь, и ниже. Ох, эта божественно приятная влага.

Майя не выдержала и села, буквально съехала на пол, прислонившись спиной к стене. Сидела, жрала и улыбалась, как блаженная дура. Начинается её новая жизнь!

Осталось только совершить последнее маленькое путешествие. Может быть, Генка домчал бы её на каком-нибудь современном средстве передвижения, как Иван катал через всю станицу на автомобиле, но она не была уверена, что в таком возрасте он способен был управлять даже собственной дефекацией, не говоря уже о транспорте. Да и больно уж хотелось ей размозжить эту старую башку. Мразь, достойная презрения, не более.

И Майя запрокинула голову, блаженно закатив глаза. Ей удалось вырваться, и теперь можно несколько минут отдохнуть, набраться сил перед последним маленьким походом. Сияющей, искрящейся, всепоглощающей жизненной энергии не прибавлялось, а значит, там, в недалёком прошлом групповая жертва ещё не принесена. Неужели Панас не справился?

В любом случае, её связь с тем временем почти полностью исчезла. Когда пуповина Хроноса порвётся окончательно, хозяйка этого тела уступит его ей насовсем. Но для этого нужно вернуть монету в захоронение, на своё место между третьим и четвёртым позвонком. Монету, убившую её, но и воскресившую тоже.

***

Настя открыла глаза. Перед её взором было чьё-то лицо, какой-то мужик с занесённой для удара рукой. Она хотела отпрянуть, хотела оттолкнуть его или на худой конец дать пощёчину, но не могла, слишком обессилела. Рука разве что пошевелилась, но хотя бы стало понятно, что она не связана. Глянув на себя, увидела, что завёрнута в какую-то мокрую тряпку, простынь или что-то такое. Поёжилась, бр-р-р.

– Очнулась! – обрадовался мужик, опуская руку. Настя обратила внимание, что выглядел он так себе. Как слесарь, отпахавший три-четыре смены подряд у станка без еды и воды. – Ты это, не обессудь, я тебе пару пощёчин дал, лёгких, просто, чтоб в чувство привести. Хотя не надеялся даже…

– Почему не надеялся? – тихо спросила Настя. – Ты кто вообще?

Мужик был симпатичным. Настя не то, чтобы думала об этом, скорее просто отметила, чисто технически – правильные черты лица, взгляд не злой, отсутствовало общее ощущение опасности или неприязни. Только эта болезненная вялость и неестественная бледность.

– Виктор, если это имеет значение, – ответил мужик. – А вы – Анастасия. Немного знаю про вас, успел познакомиться заочно.

– Вы… меня похитили? Где мы? – Настя повернула голову, узнав дом Ивана. Это узнавание не ускользнуло от Витяя.

– Надеюсь, я не похож на похитителя, – сделал попытку улыбнуться он, но получилось только кривовато сморщиться. – Да, это дом Ивана Никанорова, вы с ним знакомы. Он мой… родственник. Давайте, я помогу вам подняться.

Витяй аккуратно взял её под руку и усадил на диван, что далось им обоим нелегко. Голова гудела неимоверно, она словно очнулась от очень долгого сна. Говорят, такое бывает, когда отходишь от общего наркоза после операции. Обрывками вспоминались какие-то странные события, но всё это было будто бы во сне и с какой-то другой женщиной, не с ней. Настя помнила раскопки, помнила, как уже приходила в себя здесь, причём обнажённой. Сейчас тоже одета так себе. Это заметил и Витяй.

– Давайте, я дам вам что-нибудь из одежды, – сообразил он, – да, мужская, но лучше, чем это.

Он откопал в шкафу полотенце, майку, кальсоны и рабочий комбинезон, протянул ворох текстильного счастья девушке и отвернулся.

Настя вытерлась, деловито отложила комбез в сторону и нарядилась в кальсоны и майку. Выглядело эффектно. По крайней мере в глазах Витяя она прочла именно это.

– А теперь Виктор, не могли бы вы рассказать, что происходит?

– Мог бы, хотя вы вряд ли поверите, – ответил он, – но давайте я для начала поставлю чайник. Вам не помешает согреться. Жаль, коньяка Иван не держит, точно бы не помешал.

Провозившись с чайником, Витяй придумал идею получше.

– Есть вчерашняя картошка с мясом. Вы не вегетарианка?

– Чего? – спросила Настя, и Витяй без лишних уточнений плюхнул ей в тарелку большую порцию холодного жорева.

– В общем, если очень коротко, – начал он, когда они переместились за стол, – я из две тысячи двадцать шестого года и я внук Ивана Никанорова, а вас на целую неделю вселилась полоумная скифская воительница, которая сейчас перенеслась в моё время, вернув ваше тело вам.

По выражению лица Насти он понял, что та, кроме того, что сочла его сумасшедшим, готова вот-вот опять отдаться обмороку.

– Дико звучит, согласен, но дослушайте до конца…

Однако дослушивать было нечего, потому что голова Витяя поехала, взор затуманился и он сначала откинулся на спинку стула, а потом вместе со стулом завалился на пол.

Настя вскрикнула, но сама была слишком слаба, чтоб успеть поддержать его.

Последней мыслью Витяя было осознание, что ведьма не соврала. Это не его время, и он умирает. Жаль, что уже сейчас, так быстро, когда только появилась надежда.

***

Иван очнулся от боли, хотя, казалось бы, он и есть боль. Сколько находился в отключке, непонятно. Генка лежал рядом, не шевелясь, завалившись на бок, обняв его здоровенной ручищей. Иван попробовал убрать с себя руку и скривился от острого прострела в боку. Кажется, нестерпимая тянущая резь была везде. Он слабо видел, почти физически ощущал, как каждая, даже самая простая мысль, медленно течёт в его мозгу. Звон в ушах был похож скорее на гул, заглушая все внешние звуки. Кроме криков за дверью.

Там Лида. Ему осталось только это.

Осознание происходящего вернулось, как и нестерпимая боль в руке. Иван попробовал сесть, и со второй попытки это удалось. Ухватился за лежащее пианино и медленно, как тюлень на льдину, вскарабкался на инструмент – это был самый доступный способ подняться. Но он понимал, что никогда в жизни в текущем своём состоянии не сдвинет его. Запах гари завоёвывал пространство, дым сочился из-под двери, а о том, что творилось за ней, он бы очень хотел никогда не знать. От бессилия сжал кулаки и готов был завыть.

Но нужно было пытаться. Ухватился скрюченными, не слушающимися пальцами за низ боковой стенки и попытался потащить на себя. С тем же успехом он мог бы тащить по пирсу сторожевой корабль.

– Батюшки, убили! – вскрикнули за его спиной.

Никаноров, и так чувствовавший себя скверно, от таких внезапностей чуть совсем не отдал концы. Зло оглянулся через плечо – буфетчица и гардеробщица пялились на окровавленного Генку.

– Пожарных вызвали? Там люди горят! – собирался прикрикнуть на них он, но вышло невнятное мычание, однако он так выразительно вращал глазами, показывая на дверь, что смысл несказанного дошёл до них в полном объёме. – А ну помогать!

Дважды повторять не пришлось, и если гардеробщица Евдокия была чистейшим воробушком, то буфетчица из Титаровки оказалась вне прилавка настоящей бой-бабой. Иван не сомневался, что она и сама прекрасно справилась бы, но не сачковал и навалился в полную силу, пусть её и оставалось чуть. Ухватившись за один край, они ловко оттащили пианино с прохода, и буфетчица рванула к двери. Швабры не поддавались – с той стороны напирали.

– А ну отойди от двери! – гаркнула она.

Давить перестали, и она проворно двумя руками вынула из дубовых ручек с резными бронзовыми набалдашниками сначала злосчастную кочергу, а следом и швабры.

Двери распахнулись и в коридор хлынула людская масса вместе с клубами густого чёрного дыма. Кашляя, задыхаясь, отхаркиваясь, измождённые человеки с искажёнными лицами вываливались один за другим. Первопроходцем выступал Шмуглый, упавший к её ногам, и благополучно растоптанный последователями до обморочного состояния.

– Все на выход! – заорала буфетчица внутрь, предусмотрительно прижавшись к стене, чтоб не создавать препятствия эвакуируемым.

– Лида! – хотел выкрикнуть Иван, но вышло только неразборчивое «Йи-ха», как мог бы кричать ковбой из солнечной Айовы, которую грезил догнать и перегнать Полянский.

***

Андрей стоял за киноаппаратом, не отдавая себе отчёта ни в происходящем, ни в собственных действиях. Пожар продолжался всего несколько минут, но актовый зал был полностью в дыму. Дышать стало почти невозможно, он чувствовал ожог дыхательных путей, гортань опухла, в голове помутнело, Конвас тарахтел. Отравиться продуктами горения – плохая смерть, подумал он. Плохая и глупая, совсем не героическая о которой он отчего-то мечтал. Андрюшу пошатнуло.

Он видел, как прижавшись к стене неподалеку от выхода, стояли столичные и краевые шишки, скинув пиджаки, дыша через намоченные рубахи – у них-то в отличие от всех остальных были графины с водой. Светлое пятно – Полянский – уже на коленях, остальные тоже не возвышались гордыми монументами.

Байбаков пытался организованно раздавать воду.

За спиной Андрюши кузнец Панасюк барабанил в дверь запасного выхода, но даже его богатырской мощи было недостаточно.

В сгущающемся чаду различать происходящее становилось сложнее с каждой секундой. Всё, что он мог – запечатлеть этот ужас для потомков на случай, если им удастся спастись, и плёнка не сгинет в общем пожаре. Бесполезная работа маленького человека, который полностью отдавал себе в этом отчёт.

Мимо него проскочил какой-то шкет, забрался на сцену, в самый эпицентр пожара и скрылся в дыму.

Андрюша отчётливо понял, что не хочет умирать. Не сегодня.

***

Он слышал, как мать звала его домой. Будут шаньги, только из печи, и парное козье молоко. Жаркий летний вечер манил остаться здесь, на поляне, с друзьями, доиграть в салки, а потом броситься в холодную реку с обрыва, сбежать от этой жары и зноя. Солнце припекало нещадно, зря он не послушался мать, и не надел картуз. Лицо жарило так, что побудь он ещё полчаса на солнце, и превратится в негритёнка на потеху одноклассникам и друзьям.

К нему вернулся разум в ту самую секунду, когда Майя отправилась в будущее, покинув тело Насти, резко, как по щелчку. Заслуженный председатель колхоза «Знамя Кубани», только что отмеченного высшей государственной наградой, валялся на деревянных мостках сцены, а на нём, пытаясь удержать, пыхтели два Семёна, Маврин и Подкова. Панас Дмитрич снова стал собой в самый неожиданный момент.

– Угомонись, Панас! Да что с тобой? – рычал секретарь райкома.

А что с ним, Котёночкин не знал. Кроме того, что вокруг бушевал пожар.

– Я в норме, – выдохнул он, – отпустите!

Подкова сидел на его ногах, Маврин пытался держать руки. В голове Котёночкина отчётливо всплыла картина последних дней, и он ужаснулся – как кино, которое смотришь со стороны, но в котором играешь главную роль, и роль эта сугубо отрицательная.

Панас Дмитрич тупо и ошалело смотрел на то, что натворил. Две сотни людей оказались заперты в огненной ловушке, и даже если не сгорят, отравятся углекислотами. Человеку послабее вряд ли удалось бы вынести этот моральный груз, но Котёночкин был человеком дела – что под силу, исправит, за остальное ответит.

– Ленин! – выкрикнул Панас. – Уберите Ленина!

Подкова бросил недоумевающий взгляд на него и на Маврина.

– Там боеприпасы! Не дайте загореться! Рванёт! – и лягнул Подкову ногой. – Сёма, всё, слезь с меня!

Маврин умел соображать быстро, и потому мгновенно переключился с председателя на вождя. Подкова, всё ещё не понимая, что к чему, поспешил тем не менее, на помощь. Получалось, что Ильич схватил за голову Ильича, а Котёночкину с Мавриным достался пьедестал.

– Нужно спустить его в зал, подальше от огня! – бросил Панас Дмитрич, навалившись плечом на пьедестал.

Подкова тем временем уже катил к ступеням гипсовый бюст. Нос вождя первым покинул композицию, стесавшись о половицы.

В этот момент распахнулась двустворчатая входная дверь, люди рванули из зала, топча друг друга, а в зал в обмен ворвался поток воздуха, разгоняя, питая, будоража бушующее пламя.