Текст книги "1958 (СИ)"

Автор книги: Нематрос

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 31 страниц)

– Что случилось?

– Там! – махнул рукой в поле тракторист.

– Я понял, что не здесь, – вздохнул Афанасий Сидорович, – говори уже, что там?

– На шестом «дитяте» двигателю хана. Нижнюю головку шатуна разорвало, картер пробило, воздушная рубашка – тю-тю, вытекла.

Дитятями в бригаде называли ДТ-54.

– Пришла беда, отворяй ворота, – развел руками бригадир. Почесал затылок, сморщил лоб. – Надеюсь, в мастерской шатун найдётся.

Он задумался ещё.

– Да и картер латать нужно. Э-эх…

Тем временем Иван выкарабкался из ямы, держа в руках размочаленный ремень электродвигателя.

– Вот, Афанасий Сидорович, виновник вашего простоя. Это прямой виновник, а косвенный – Ломаченко! Когда он последний раз техобслуживание делал или хотя бы просто осмотр проводил? Точно не на неделе, ну так и понятно, это же в яму лезть нужно.

Не дождавшись ответа, Иван чёрной рукой вытер пот со лба, ласково посмотрел на Лиду, как бы говоря, что сейчас с этим делом закончим, и я весь твой.

Лида в ответ показала глазами, что вряд ли, что бригадир сейчас все расскажет.

– Допустим, ремень в мастерской есть, – сказал Иван. На мотоцикле полчаса на доставку и полчаса на ремонт. В час управлюсь.

– Погоди, Иван, – пробасил бригадир. – у нас ещё с трактором оказия. Нужно блок-картер в мастерскую доставить. Латку ставить, а шатун в сборе менять.

– На «пятьдесят четвёртом»? – спросил Иван, и не дожидаясь ответа, – ну да, в бригаде других нет. Ладно, давай поступим так: грузовиком везите картер в мастерскую, оставляйте, завтра к обеду постараемся сделать. Давай, наряд подпишу. А я невесту отвезу в станицу, и займусь ремнём.

Лида вполне явно представила, как они проведут вечер порознь. Тогда она в кино не пойдет. Только может это и к лучшему, может, Генке так проще объясниться будет, наедине. В общем, так тому и быть, зато можно будет почитать. Погода располагает.

– Ну как, готова? – прищурившись, спросил Ваня.

И вот что ему ответить? Лида собрала по закоулкам жалкие остатки храбрости и вложила их в голос.

– Ещё спрашиваешь?

И гордо вздёрнула носик.

Глава 13

– Это что, кина не будет? – волновались женщины. Послеобеденный дождь остановил полевые работы, и свободная от суточных вахт молодёжь хотела культуры, лучше бы, конечно, танцев, но сойдёт и кино.

Танюша Поносова, та самая, звеньевая комсомольско-молодёжного звена, погнавшаяся за рекордным урожаем кукурузы, которой Гречишная по долгу службы сотнями таскала письма на окраину станицы, пришла с подругой и четырьмя ребятами.

А Надя Гречишная пришла одна, хоть и ожидала подруг, и оттого чувства к Поносовой и так не самые тёплые, стали ещё на несколько градусов холоднее. Таня увидела её и подошла.

– Здравствуйте, – радостно произнесла она, как старой знакомой.

Надя знала уйму обидных рифм к такому приветствию, но все их приберегла для более подходящего случая, к тому же эта Поносова имела такую обезоруживающую улыбку.

– Добрый вечер, – со всей серьёзностью, грозившей свалиться в чопорность, ответила Надя. Ишь, «здравствуйте», как будто с женщиной здоровается, хотя между ними в возрасте пять лет разницы, и тех нет.

– Ребята, – обратилась Поносова к своим спутникам, – это Надежда, наш почтальон. Мне, право слово, даже неудобно перед ней за такое количество корреспонденции.

Ребята подошли. Один из них, в голубой рубашке, кажется, каменщик из строительной бригады, высокий голубоглазый шатен, вроде бы его звали Костя, так посмотрел на Надю, что она пожалела, что не сделала хоть какой-нибудь макияж.

– Надежда, – произнес Костик томным голосом, и Наде показалось, что в ногах появилась какая-то слабость. – Вам очень идет это имя. А я – Константин.

«А я в курсе» – хотела сказать Надя, но только кивнула головой в знак согласия. Потом подумала, что вдруг он не заметил и кивнула ещё раз. Остальные ребята тоже представились, но Надя совершенно не запомнила, кого как зовут, в том числе и подругу Поносовой, зато обратила внимание, какие у Кости сильные предплечья с бугорками мышц. Представила, как он ловко, но заботливо берёт этими руками камни для обработки, и слабость в ногах проявилась вновь. А как, он, наверное, нежен с ними. Вот бы и с ней…

– Говорят, сеанс негде проводить, – сказала Таня, обращаясь ко всей компании, – в старом клубе всё завалено строительным хламом, а в новом Дворце культуры райком запретил – идут приготовления к торжествам.

– А вон предрика идёт! – указал куда-то Константин, и все повернулись. На другой стороне улицы действительно быстрым шагом семенил председатель райисполкома Василий Васильевич Горбуша.

– Василий Васильевич! – окрикнули его хором, – а где трудовой молодёжи кино смотреть в свободное от работы время? А то один клуб у нас забрали, а второй не дали.

Василь Васильич был из тех руководителей, кто ни за что, ни под каким предлогом, не привлечёт к себе внимания. Поговорку «не ошибается тот, кто ничего не делает» он давным-давно принял за девиз и скрупулёзно следовал ей.

– Подождем, понаблюдаем, – говорил он в любой непонятной ситуации. Или:

– Будем думать.

Вот и сейчас предрика, и так невысокого роста, уменьшился будто бы вдвое, втянул голову в плечи, натянув посильнее шляпу, и теперь казалось, что это не человек, а ходячий костюм на вешалке со шляпой на плечах.

Но молодежь уже направлялась к нему.

– Что скажете, Василий Васильевич? – неожиданно осмелела Надя. Она вдруг почувствовала себя на удивление комфортно в компании молодёжи и прежде всего рядом с Костей, ощутила какую-то причастность к свершению, к делу, и эта причастность добавила ей сил, уверенности.

Василий Васильевич говорить не хотел ничего, но пауза затягивалась, а его определённо заметили, раз обратились. Он выглянул из-под шляпы – точно, смотрят прямо в лицо.

– Я что думаю… – начал он издалека. Вообще, он шёл и думал о том, что Степанида обещала напечь к ужину блинов со сметаной, но делиться этим почему-то не хотелось. – Я думаю, этот вопрос нужно вынести на заседание правления, знаете ли. Заявить, так сказать, о проблеме. В полный голос, да.

– На правление чего? – с нажимом спросила Надя. Она была настроена по-боевому, и ей на миг показалось даже, что откуда-то сверху, с большой высоты, на неё смотрит Владимир Ильич, и с прищуром, одобрительно улыбается. И добавила, – кино в двадцать часов сегодня планировалось!

Горбуша попробовал придерживаться годами выработанной линии поведения и сделал несмелый шаг прочь. Домой. К супруге.

– Василь Васильич! – раздался голос Татьяны за спиной.

Не получилось.

– Да? – нехотя остановился он.

– Вы нам не ответили.

– Да? – искренне изумился он.

Ведь собирался же идти домой по береговой улице, нет, понадобилось зайти в сельпо за папиросами. Определённо пора бросать курить.

– По-вашему, культурная жизнь колхозников… и других станичников, – поправилась Поносова, понимая, что иначе Горбуша зацепится за это и переадресует вопрос председателю колхоза Котёночкину, – не так важна?

Предрика занялся любимым делом – постарался переждать. Ему даже показалось, что скакнуло давление, по крайней мере в ушах проявился разночастотный звон.

Пауза затягивалась. Горбуша никогда не посещал МХАТ, иначе легко бы смог классифицировать эту молчаливую пантомиму. От него ждали ответа, а он разглядывал небо в луже. Интересно, неужели им нечем больше заняться? Семь взрослых молодых людей, могли бы поиграть в футбол на одни ворота три на три, например. Или взять лопаты и подсыпать гравия в ямы на дороге – природа после дождя всегда указывает лужами на несовершенство дорог. А ещё сегодня вышел новый номер Огонька, и как здорово будет выйти на веранду с кружкой чая и вдумчиво почитать под аккомпанемент цикад и сверчков.

– Василий Васильевич!

Он даже подпрыгнул от неожиданности. Совсем забыл, что участвовал в диалоге, хоть и не был самым активным членом.

– Да? – искренне и самозабвенно ответил он.

– С кино что будем делать? – вновь перехватила инициативу Гречишная.

– С кино? – почесал шляпу Горбуша. – Да, с кино нужно что-то делать. Обязательно. Прежде всего, я думаю, кино нужно снимать. Хорошее кино, поучительное, правдивое. «Важнейшим из искусств…», сами понимаете.

Около клуба продолжал собираться народ, некоторые изучали лист ватмана на афише, с выведенным краской «Летят журавли» сегодня в 20:00 в клубе».

– Что-то про природу? – шептались в одной компании.

– Да вроде нет, Калатозов снимал, он про природу как-то не очень, – слышался негромкий ответ.

– А я надеюсь, музыкальное кино, – звонко поделился ожиданиями кто-то. – Такое, чтоб с гармонью, да заливистыми песнями. И чтоб гитара обязательно.

– Брат сказал, про войну фильм. У него в цеху мастер был в командировке в Ростове, ходил на сеанс.

– Про войну? Да не, точно нет.

– Там Баталов снимается. Нравится он мне. Хороший актёр. Видный. Знаете, такой, породистый что ли.

В общем, вокруг несостоявшегося кинопоказа начиналась самая настоящая активность. А где активность, там Горбуша себя не видел, и старался, чтобы и другие не видели. Работа любит тишину, говаривал он. Хорошо бы сейчас здесь оказался товарищ Берков, первый секретарь райкома, он любил общаться с людьми, хотя самих людей не любил. Ему бы за удовольствие сейчас было погрузиться в дискуссию, принять решение об отмене кина и спровадить всех по домам, а назавтра провести заседание, где строго указать и поставить на вид. Но Беркова не было, а он, Горбуша, был.

– Будем думать, – взял себя в руки Горбуша, – так, с кондачка вопрос не решить.

И вот теперь он точно собирался уходить, а если попытаются остановить, то возможно даже побежит.

Однако, ситуацию спас, как водится, тот, от кого не только не ожидали, а о чьем существовании далеко не каждый в колхозе вообще подозревал. Гремя бортами, подъехал ЗИЛ с кинопередвижкой. В кузове улыбался в тридцать два зуба Андрюша Корвалёлик, он же Андрей Евгеньевич Калюжный.

– Граждане, полчаса времени, и сеанс состоится! – торжественно вещал он. – Лауреат Каннского кинофестиваля этого года, обладатель Золотой пальмовой ветви, фильм Михаила Калатозова с несравненным Алексеем Баталовым и восхитительной Татьяной Самойловой в главных ролях. Если не понравится, вернём деньги за билет. Показ, напоминаю, абсолютно бесплатный!

Лида искала кого-то из знакомых, приметила в одной из компаний Надю Гречишную. От молодых людей отделился предрика, Горбуша, и, не оглядываясь, рванул прочь.

– Надя! – помахала рукой Лида.

Становилось очевидным, что Иван к началу сеанса не успеет.

Двери клуба открылись, вышел заведующий, товарищ Лунёв, краснощёкий и всегда серьёзный, хотя на его лицо так и просилась улыбка. Лунёв о чём-то коротко перебросился с режиссером Семёном Подковой, тот подошел к борту кинопередвижки и дал какие-то указания Андрюше. Кроме него в кузове были ещё двое ребят – киномеханик Стёпка и его ассистент, Лида не помнила, как его зовут. Они катались по району, по самым отдалённым и отсталым в техническом плане колхозам, и крутили кино. К их помощи, судя по всему, и прибегли ростовские гости.

Подошла Надя. Она выглядела довольной, что казалось удивительным, и ещё более удивительным стало, когда она представила ребят и девушек, с которыми донимала Горбушу.

– А это Таня Поносова, я тебе про неё рассказывала.

Лида прекрасно помнила вчерашние ушаты пролетарской критики и стенаний в парной, поэтому улыбнулась.

– Помню, конечно. Вы молодец, Татьяна. Надежда очень лестно о вас отзывалась. Рада, что познакомились.

Таня была не по годам серьезной девушкой, с понятными планами на жизнь, чем-то напомнившая Лиде Фурцеву, только местного разлива.

В это время к ним подошёл Андрюша.

– Ребят, не поможете? – обратился он к парням. – Давайте из клуба вынесем кресла и сделаем зрительный зал под открытым небом, вон там в торце здания будет в самый раз.

Ребята не отказали. Лида проследила за взглядом Нади, который буквально сверлил широкую спину в голубой рубашке, но сверлил ласково и даже нежно. Лида понимающе улыбнулась, а Надя зарделась и отмахнулась:

– Дура ты.

Водитель подогнал машину к нужному месту, киномеханики разворачивали установку и экран, ребята организовывали зрительный зал. Пришел Генка, он уже сдал грузовик в гараж, поэтому был не при исполнении.

– Привет, девочки. Загрустили небось без меня?

Он по очереди поцеловал подставленные щеки Лиды и Нади. Потянулся было к Татьяне, но они не были друг другу представлены, поэтому на полпути передумал.

Подкова тем временем договорился с завклубом, чтоб вынести на улицу стол с кружками и стаканами, и чайник. После дождя воздух был свеж, и горячий чай оказался весьма кстати.

Приготовления закончились аккурат вместе с сумерками, которых на юге толком и не бывает. Темнота была как раз подходяще кромешной, особенно с торца, куда не проникал свет фонарей с площади.

Лида, выискивая среди прибывающих Ивана, заметила Настю и толкнула Генку в бок.

– Иди давай, пока твою невесту не увели.

Это замечание было вполне своевременным, потому что к Насте уже спрыгнул с кинопередвижки Андрюша и с детской непосредственностью что-то рассказывал. Настя засмеялась, а Генка, кажется, громко скрежетнул зубами, как будто земли поел. Эти копошения вокруг Анастасии Романовны было бы вполне любопытно и даже увлекательно наблюдать, если бы не существовало контекста. А он был. Лида не сомневалась, во-первых, в чувствах Ивана, а во-вторых, в его характере и личности, но какой-то червячок украдкой-таки грыз.

Лида видела, как Настя обрадовалась встрече с Генкой – они ещё не виделись после её приезда, и как скуксилось лицо приезжего киноработника. Они обнялись и стояли так чуть дольше, чем того требовали правила приличия, на какую-то секунду-другую, но достаточно для того, чтоб обратить внимание. Андрюша приуныл ещё больше. Лида понимала, что скорее всего инициатором долгих объятий был Генка – попробуй освободись из этих ручищ. Потом Генка показал Насте на Лиду, и они помахали друг другу руками. Лиде стало любопытно, и она подошла.

– Привет! – первой поздоровалась Настя, сделала это открыто и весело, но Лиду всё равно это задело. Ревнует она, что ли?

– Привет.

– Если вы не будете возражать, – вмешался в разговор Андрюша, – я вас оставлю ненадолго, нужно закончить монтаж. Займите мне, пожалуйста, место рядом с вами, – сказал он уже Насте, – и я проведу вас сквозь этот удивительный фильм, опять же, если вы не против.

Против был Генка, Лида видела это отчётливо, у него были совсем другие планы на этот сеанс, от которых скорее всего зависели и дальнейшие планы, уже на жизнь.

Но Настя сказала:

– Конечно. С удовольствием.

Настала очередь Генки скукситься.

Фильм оказался чудесным на взгляд Лиды. Она сидела рядом с Надей, которая то и дело охала и ахала, будто впервые оказалась на киносеансе, и ещё хватала Лиду за руку во время особо напряжённых сцен. По другую её руку кресло пустовало в ожидании Ивана, дальше сидел смурной Генка, за ним Настя и Андрюша, который во время сеанса вставлял реплики, касающиеся сценария, интересных фактов со сьёмок и прочего. Во время гибели Бориса-Баталова Андрюша с особым восхищением начал рассказывать, как оператор придумал уникальные рельсы для камеры и применил новаторский подход, и делал это так самозабвенно, а главное, громко, что его попросили вести себя потише. Экранный Борис и вправду умирал трагически и очень художественно, что даже Таня охнула, а потом процедила сквозь зубы «сволочи!»

После замечания Андрюша не прекратил комментировать фильм, но делал это прямо на ухо Анастасии, чем еще больше злил Генку. Лида представила даже, как Генка резко встаёт, возвышаясь каланчой над Андрюшей, хватает того за ворот и выкидывает по-баскетбольному из зрительного зала.

Иван пришёл, когда Вероника уже полфильма жила с этим негодяем Марком. Он некоторое время стоял в стороне, пытаясь найти глазами Лиду, а когда она сама его заметила и помахала, аккуратно, то и дело извиняясь, добрался до своего места. Он протискивался со стороны Насти, и Лида видела, каким взглядом та на него посмотрела. Внутри на мгновение всё вспыхнуло, но Ваня уже сел рядом, поцеловал её, обнял, и негодование растворилось так же быстро, как появилось. Захотелось просто сидеть так, в его объятиях, смотреть фильм за фильмом, не думать ни о чём, просто жить.

Концовка оказалась светлая и грустная, но гораздо больше грустная, чем светлая, и Лида ненароком пустила слезу.

Все присутствующие хлопали. Первым встал Генка и громко сказал:

– Хороший фильм. Только эти никчёмные комментарии все портили.

Кому это адресовалось, пояснять не нужно.

– Зря ты так, – заступилась за оператора Настя, – Андрей очень интересно рассказывал. Я много нового узнала.

Генка промолчал. Не мог он проиграть эту битву, не для того он тайно и давно лелеял свои чувства, чтоб упустить любовь ещё раз. Нужно было переиграть залетного операторишку на его поле. Но в искусстве он был не очень силен, как и в словесных куртуазностях, а просто набить морду здесь не годилось.

– Не только ты. Мы все тут много интересного узнали, – только и смог произнести он, гоняя желваки.

Все начали собираться по домам. Мужчины в обратном порядке разобрали зрительный зал. Киномеханик с ассистентом сворачивали установку. Андрюша их благополучно бросил ради другой, высшей цели.

– Я провожу вас? – спросил он Анастасию Романовну.

– Вообще-то я собирался её проводить, – грозно посмотрел на него из-под насупленных бровей Генка.

– Большое спасибо, но я сегодня собиралась идти одна, – подытожила спор Настя.

Это обескуражило обоих. Но если Андрюша смог только выдавить подобие грустной улыбки, то Генка держался молодцом. Он галантно взял руку Насти в свою оглоблю, поцеловал и так же вернул на место.

– Тогда хорошего вечера! – пожелал он и переключился на компанию Тани Поносовой. – Дамы, господа. Лучший проводник до дома по обе стороны Кочетов. А если всё сложится удачно, то не до дома.

Он громко засмеялся, косясь на Настю, но та уже отвернулась и направилась к Лиде. Что-то по-дружески шепнула ей на ухо и зашагала прочь.

Лида застыла. И даже когда подошел Иван, помогавший с разборкой кресел, вела себя задумчиво и отрешённо что ли.

– Поедем, довезу до дома? – взял её под руку он. Лида только кивнула в ответ.

Глава 14

Панас Дмитрич возвращался с полей пятой бригады. Этот маршрут сложился сразу и как-то сам собой ещё во время уборки озимых. Вторая бригада – четвёртая – третья – первая – пятая – усадьба – дом. По состоянию на сегодняшний вечер они шли с десятипроцентным превышением плана, хотя план этот был весьма и весьма высок.

Ещё со времен целины ему не давал покоя расчёт планов в райкомах. Это было не то, чтобы формализмом, но не образцом вдумчивости и прежде всего – справедливости. Председателю в какой-то момент становилось просто невыгодно давать рекордную хлебопоставку, чтоб в следующем году иметь возможность хотя бы просто выполнить план. А этот год для колхоза переходный во всех смыслах. Он сам человек здесь новый, хоть и председатель, а может быть именно потому, что председатель, новизна имеет первостепенное значение. Затем -укрупнение колхоза, причем объединили их с далеко не самыми преуспевающими соседями. Больше того, «Победа» вообще оказалась Пирровой. Не колхоз, а сборище преступников и антисоветчиков в коммунистических шкурах. Да там посадить половину надо. С этим ещё предстоит разобраться, но от увиденного у Котёночкина волосы встали дыбом.

Да ещё реорганизация машинно-тракторных станций. Она, конечно, сыграет на руку, упростит, оптимизирует процесс механизации колхозов. Котёночкин давно говорил, что колхоз сам должен распоряжаться всей техникой, планировать, использовать, чинить, отвечать в конце концов. Но когда эта реорганизация налагается на остальные, нет, не проблемы – трудности, тут, брат, нужно черепить, мозговать, чтоб не упустить ничего, и всё верно спланировать и организовать.

В общем, под конец дня Панас Дмитрич был подобен выжатому лимону или высохшей, забытой на грядке тыкве. Надо бы фары протереть, а может быть заменить, а то светить стали тускло. Управлял «козликом» он уже скорее по инерции, моргая глазами всё продолжительней и продолжительней. Да, нелегка жизнь рядового колхозника, а председателя втройне тяжелее, если это настоящий председатель, а не пиджак.

Кроме центральной улицы в станице не освещалось ничего. И с этим тоже нужно будет справляться. Не коммунизма же ждать. И при социализме человек должен жить хорошо. А в верхах об этом, такое чувство, порой забывают.

Думать в эту сторону Панас Дмитрич пристрастился на целине, беседуя зачастую с директором соседнего, Чистовского совхоза, Алексеем Ивановичем Козловым, бывшим до того ни много ни мало министром совхозов СССР, снятым Хрущёвым с должности, как не справляющийся, и направленным на целину для исправления. Версию самого Козлова, по которой Никита Сергеевич просто свёл с ним счёты за «творческие» разногласия по вопросу создания «агрогородов», Панас Дмитрич выслушал от первоисточника. Версию Хрущёва Котёночкин по понятным причинам так и не узнал. Но Алексей Иванович говорил интересные и правильные вещи, подкрепляя их смелыми решениями, и Панас Дмитрич проникся симпатией и уважением к этому человеку. Его ситуация напоминала «падшего ангела», получившего второй шанс, спустившегося к людям и выжившего среди них, и возможно даже заново отрастившего крылья.

Котёночкин не знал дальнейшей судьбы Козлова, но с удовольствием бы встретился с ним сейчас.

На обочине впереди кто-то стоял. Вроде бы девушка, и это было странным – час поздний, место неподходящее.

Панас Дмитрич тормознул ГАЗик. Точно, девушка. Он вздрогнул. Этого не могло быть, он просто устал, глаза подводят, мерещится чёрт знает что.

На обочине стояла Тамара.

Первое желание не всегда самое верное, но зачастую принятое мгновенно решение при последующем анализе оказывается оптимальным. Первым желанием Котеночкина было давить на газ что есть сил. Уехать отсюда прочь, с этой тёмной, почти чёрной окраины станицы, бросить здесь призраков прошлого. Но он вышел из машины. Не мог не выйти.

– Привет, – сказала Тамара. За эти годы она ни капельки не постарела, только волосы стали как будто бы длиннее. Раньше она предпочитала короткие стрижки. – Не подвезёшь?

Котёночкин послушно открыл пассажирскую дверь ГАЗа, помог Тамаре взобраться на пассажирское сиденье, затем, закрыл дверь, бережно хлопнув что есть мочи – иначе она не закрывалась.

Панас Дмитрич нащупал ножной стартер, но некоторое время не решался запускать двигатель. Они сидели так в темноте, молча, два одиночества, разделённые половинки целой, когда-то счастливой жизни.

– Мне холодно, – произнесла Тамара. От этих двух простых слов у Панаса Дмитрича всё сжалось внутри, перехватило дыхание. Он хотел сграбастать её, обнять, согреть, не выпускать больше никогда.

Где-то далеко в полях замычала корова. Летом они круглосуточно находились на выпасе под надзором вахтовых пастухов. Залаяли собаки, сначала одна, за ней другая и потом всё слилось в разношёрстный переклич.

– Они убили меня, – просто сказала Тамара. Произнесла буднично, как «сегодня вторник» или «хочу есть», но эти слова добрались до сердца Котёночкина быстрее кинжала или пули. Он повернулся и посмотрел ей в глаза. Родные, любящие, в то же время они были какими-то уставшими, словно вобравшими в себя всю мировую скорбь. Глаза, которым больше никогда не дано улыбаться.

– Мне не хватает тебя, – сказал Панас Дмитрич и накрыл её ладонь своей. Она не отстранилась, ей тоже не хватало его.

– Я знаю, Понь, я всё знаю, – сказала Тамара. – Но даже убив меня, они не разлучат нас. Поедем?

Тамара взялась одной рукой за дверь, а второй – за поручень перед собой. Ей доводилось кататься на «шестьдесят девятых» по бездорожьям родины.

Котёночкин просто поехал по улице. Он не спросил, куда им ехать, это было само собой разумеющимся – вперёд. Прямо сейчас ему казалось, что нет никакой цели, только путь. И этот путь пусть длится вечно. Впереди освещенная Красная, но Тамара попросила свернуть налево. Эта улица была ухабистой, на такой не разгонишься.

И вдруг, совсем неожиданно, Тамара прижалась к нему насколько это было возможно, обвила руками его шею и прильнула к губам. Панасу Дмитриевичу по-хорошему нужно было бы следить за дорогой, но он потерял волю, растворился в её поцелуе, перестал мыслить и существовать. Единственное, что ему удалось – убрать ногу с педали газа.

***

Спирин вышел из отдела, когда уже стемнело. Он несколько раз перечитал все протоколы допросов и осмотра места преступления. Что-то было не так, но сама суть ускользала от Спирина.

Местные следаки, да и заглядывавшие опера уважительно смотрели на огромную схему, которую он набросал на ватмане. Такой схеме мог бы позавидовать любой режиссер, который садился за раскадровку фильма. Так вот, что больше всего смущало Спирина, это несколько отпечатков обуви Анастасии. На раскопках натоптано было – мама не горюй, кто только куда не бродил. Отпечатки протекторов автомобильных шин тоже совпадали с показаниями. А вот на пути следования Никанорова и Осадчей в двух местах были обнаружены следы женской обуви, ведущие в обратном направлении, а в других местах следы, ведущие от раскопа, но расположенные на таком малом расстоянии, что нормально идущий человек просто не мог их оставить за один проход, если только он не чёртов паук.

Это говорило о том, что ушли они вдвоем, а потом один из них, в женской обуви, вернулся и после опять покинул раскоп тем же путем. Вряд ли гражданин Никаноров – большой любитель наряжаться женщиной, поэтому предположительно возвращалась Осадчая. Однако, ни он, ни она в своих показаниях об этом не упомянули. Посчитали незначительным или умышленно умолчали?

Обо всём этом Спирин рассуждал уже на улице. Сидеть в прокуренном кабинете, особенно если сам в нем и накурил, его утомило, и он вышел на воздух. Ему вообще лучше думалось в пути, причем желательно в пешем. Или утром, на пробежке. Поэтому сейчас он просто шёл по станице, сначала по центральной улице мимо нового дворца культуры, дошёл до храма, а оттуда спустился к реке, прошёл вдоль, слушая тревожное шуршание камыша, и направился обратно по одной из тёмных широких улиц. Ему, городскому жителю, не привыкать было к деревенской жизни, потому что Краснодар хоть и был городом, но все же южным, аграрным, большей частью одноэтажным.

Завтра нужно будет допросить этих двоих повторно.

Сзади послышался шум приближающегося автомобиля. Спирин замедлил шаг и сместился к самому краю дороги, на обочину. Попасть под машину перед сном совсем не хотелось. Автомобиль ехал очевидно быстрее, чем можно было комфортно передвигаться на такой дороге. Значит, водитель спешил. Спирин насторожился. Профессиональное чутьё подсказывало ему, что не всё здесь чисто, нужно на всякий случай запомнить номер машины и возможно удастся разглядеть водителя.

Он остановился и повернулся лицом к приближающемуся авто. Точно не грузовик, но фары расположены высоковато для Победы. ЗИМ? Откуда бы он здесь? Спирин превратился во внимание. Возможно, это его и спасло.

Почти поравнявшись с ним, автомобиль вдруг вильнул в его сторону, как если бы водитель резко крутанул руль вправо. Спирин был достаточно спортивным и реакцию имел неплохую, но всё же разминуться с крылом автомобиля не смог. Резкая боль в ноге, и тут же следом обожгло бок, рёбра. Его практически подбросило над землей и развернуло в воздухе. Автомобиль прокатился чуть дальше и остановился метрах в двадцати, но Спирин уже не видел этого. Он был жив, но лежал на животе, разглядывая землю, слабо мог представить себе, как поворачивать голову, но хорошо представлял, как нестерпимо печёт в груди. Дышать было очень тяжело, кажется, сломаны рёбра и возможно пробито легкое. Правая нога по ощущениям терялась где-то за пределами горизонта. В рот, в нос, в глаза набилось земли, но это меньшее из зол. Поздний вечер в станице на безлюдной улице грозил гораздо большими неприятностями. Спирин почему-то подумал, что умереть было бы сейчас совсем некстати.

Сколько он так лежал, следователь краевой прокуратуры сказать не мог. Несколько часов или не больше минуты, но вдалеке, за гранью сознания, он услышал голоса. Сначала один, женский, потом мужской и ещё, тоже мужской.

– Живой? – спрашивал кто-то.

– Вроде живой, дышит, – отвечал ему другой.

Открылась дверь машины. Значит, живой не он. Возможно, речь про водителя. Силы покидали Спирина. Хотелось, чтоб просто прекратилась боль и наступил покой.

– Там человек лежит! – выкрикнул кто-то. На секунду Спирин подумал, что вряд ли в округе лежат ещё какие-то люди, кроме него.

Приближались шаги. Над самым ухом раздалось:

– Ох, батюшки…

И чуть дальше, видимо, там, где остановилась машина, дрожащий голос:

– Он потерял сознание. Просто отключился…

Это был голос Анастасии Осадчей, Спирин готов был в этом поклясться. И это было последнее, что он услышал перед тем, как провалиться в забытье.