Текст книги "1958 (СИ)"

Автор книги: Нематрос

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 31 страниц)

– У нас прекрасное женское общежитие, – закончил мысль Котёночкин, – на несколько дней тебя приютят.

– А меня? – уточнил Полянский, когда впереди вдруг совершенно точно показался свет фар «дитяти». Никто из них не выказал признаков радости при приближении трактора, как будто всё происходило согласно утверждённому распорядку, да и взрослые все люди, чтоб поводом для ликования был «ДТ-54», не тридцатые годы на календаре всё-таки.

Полчаса спустя, когда средний из сыновей Курбана, Толик, вытащил их своим трактором, и грузовик подъезжал обратно к станице, Полянский вдруг сказал:

– Не будете возражать, если я вас покину? – спросил Полянский. – На вечер уговорили-таки в Краснодаре на культурную программу, не смог отказать боевым товарищам, сами понимаете.

Возражать Котёночкин не собирался, ему это было даже на руку, ибо почётному гостю нужно самое пристальное внимание, а он бы и сам сейчас не отказался от ухода и покоя.

Председателя Совета Министров высадили под козырьком дворца культуры, откуда его сразу забрала крайкомовская Волга.

– Я вас попрошу, – обратился Котеночкин к Генке, – довезти меня к дому Никанорова, на хутор. Ситуация требует серьёзного разговора, как мне кажется, а рубить с плеча не торопитесь. Давайте я на сегодня и завтра вас отпущу, вы немного отдохнёте, приведёте мысли в порядок, а там уже решим. Не забудьте в правлении отметиться перед отъездом.

– Мысли и так в порядке, благодарю, – бросил Генка. – Вряд ли поменяю решение, но сделаю, как вы просите. Хороший у вас колхоз, перспективный, подход человеческий, и, думаю, жистя не хуже, чем в городе скоро будет в станицах, но тут уж обстоятельства, как говорят, непреодолимой силы…

Глава 2

Иван поёжился от холода. Спать пришлось под навесом мастерской на машинном дворе. Пробегав по округе в поисках Лиды, он отправился к ней домой, переполошил родителей, ибо она не возвращалась. Пообещав найти, обещания не сдержал, а в полночь с неба зарядил такой ливень, какой случается, когда сойдутся ядреные грозовые тучи, и бабы обзывают его не иначе «как из ведра». Лиды нигде не было. А с её родителями, особенно с отцом, отношения и так ни в какую не складывались должным образом, в лучшем случае были сносными или терпимыми, а теперь и вовсе грозились испортиться. Он будет виноват, если что-то случилось.

Уже под утро обессиленный добрался до открытой мастерской и завалился на верстак. Провалялся в полузабытьи несколько часов и сейчас весь дрожал от холода и сырости. Всё тело ломило, что вовсе не было удивительным, а ещё он явно чувствовал, что заболевает. Спать в постоянном шуме он привык на флоте, так что барабанящие по жестяной крыше капли уже не причиняли беспокойства, но физические неудобства его беспокоили меньше моральных тревог. Он должен найти Лиду, объяснить ей всё. А ещё в голове никак не укладывалось поведение Насти, она будто бы стала совершенно другой, каждое её вчерашнее действие было совсем не похоже и не ожидаемо от той девушки, которую он помнил и знал. Да ещё с Генкой вышло досадно, глупо и несправедливо. С ним тоже не мешало бы объясниться, если тот вообще будет слушать. Иван потёр скулу, она отозвалась болезненными ощущениями. Глаз, в который угодил кулак Генки, заплыл. Да уж, первый парень на деревне.

Мотоцикл стоял здесь же, под навесом, но выезд из машинного двора, любезно запущенный безалаберным Шмуглым, больше напоминал затопленный карьер.

Иван не стал надевать шлем, ибо даже без него видимость была посредственной, а наблюдать за дорогой через затертый пластик да ещё и одним глазом, было истинным самоубийством. Все дождевики были в цеху, добраться до которого сухим не представлялось возможным, а мокрым уже было ни к чему, поэтому Никаноров взял Иж за руль, как небольшого бычка за рога, и аккуратно повёл вдоль забора, чтоб не уйти ко дну вместе с транспортом. Бульбы в лужах были огромными, а струи дождя выглядели практически осязаемыми толстыми нитями, сшивающими землю и небо. Ещё несколько часов дождя, и машинный двор, плотно огороженный забором, начнет заполняться водой, словно бассейн.

Выбравшись на дорогу, он сам опустил цепь, ибо Митьку не вытащить из своей будки ни угрозами, ни наградой, а перед этим нужно было ещё постараться его разбудить.

Дорога до центра станицы заняла больше двадцати минут, хотя в погожую погоду он управлялся вполовину быстрее. За это время ему встретились два грузовика, остальной транспорт видимо стоял «на приколе», а людей на улицах не было вовсе. Ливнёвки не справлялись, канавы превратились в небольшие реки, которые обещались стать полноводными. Иван подкатил к парикмахерской.

Внутри хозяйничал Жорж, и он определённо был один.

– На стрижку? – спросил он, улыбаясь, но постепенно улыбка сползала с его лица, пока не исчезла совсем, – Лиды нет. Она не вышла сегодня.

– Я уже понял. А не знаешь, где она?

Иван скромно стоял на входе, не решаясь тащить стихию внутрь, в эту обитель света и чистоты, которую, судя по всему, Жорж совсем недавно привёл в такое состояние после кого-то из предыдущих клиентов.

– Понятия не имею, и это меня беспокоит, – осуждающе посмотрел на него Жорж. – И чем больше вас таких приходит, тем больше беспокоит.

– Каких таких «нас»? – не понял Никаноров.

– Ну как же, – Жорж начал выводить ножницами в воздухе цифры, – мать утром забежала, расстроилась. Потом мальчишка этот, поварёнок из чайной, теперь вот ты. Заметь, ты – последний, а ещё женихом зовёшься… А вдруг случилось чего, а то в нашей станице такие дела творятся – ужас. Знал, например, что ритуальные убийства начались? Приезжего профессора казнили. Шпалу вообще на колхозном поле торжественно распяли…

– А ты больше слушай! – разозлился Иван.

– Что, не так что ли? – огрызнулся Жорж. – Вайцеховского этого на раскопках освежевали, как свинью. Знакомый человек своими глазами видел. Скальп сняли. Это значит, маньяк появился, точно. Он выслеживает больных, хромых и всяких, кто не может сдачи дать. Я бы с твоей ногой лучше несколько недель дома пересидел!

– Заткнись, дурная башка! Мелешь чушь всякую! – разозлился Иван, но постарался взять себя в руки, – Не маньяк это, и Лида в безопасности. Наверняка у кого-то из подружек заночевала.

– Поссорились, да? – поинтересовался Жорж. – Хорошо, если у подружек, а если у дружков?

Жорж по выражению лица Ивана понял, что сказал лишнего, но как Джордано Бруно, не собирался отказываться от своих слов даже тогда, когда Иван шагнул к нему, разводя уличную грязь по намытому линолеуму.

– На что намекаешь? – грозно спросил Иван.

Оценив степень нависшей угрозы, как достаточно серьёзную, но при этом зная Ивана, как хорошего, порядочного парня, притом почти не пьющего, Жорж решился говорить, как есть.

– Этот юный кулинар всё к ней ходит. То постричь, то виски подравнять, то просто узнать, как дела. Да от него амурами за две улицы несет.

– Герман что ли? – хмыкнул Иван. – Он же пацан совсем.

– Пацан не пацан, а всякое бывает, – пожал плечами Жорж, – моё дело – предупредить.

Иван задумался и уселся на диван. Нет, Герман точно на такое не способен. Алексея Фёдорыча, его отца, инвалида войны, Иван хорошо знал и очень уважал, всегда помогал, когда была возможность. Не, Гера не такой. А если такой?..

– А она? – спросил он Жоржа.

– Она ничего и никогда, ни намека, ни полслова, так, улыбалась разве что, наверняка понимала. Только вода камень точит. А вместе они очень хорошо смотрятся…

Иван переборол в себе желание ударить Жоржа. Поймал себя на мысли, что слишком уж часто оно стало возникать. Прошелся по залу, натопотав грязную карту перемещений.

– Давно он был?

Жорж пожал плечами.

– С полчаса назад, наверное. Можешь у него спросить – он к себе шёл, в чайную.

Жорж указал рукой за окно, на противоположную сторону улицы. Иван, не поблагодарив, направился к выходу.

– Лида – хорошая девочка, не обижай её, – бросил ему вслед Жорж.

Бросил простые слова, а в спину они впечатались так, будто швырнул швабру, которую держал в руках. Все как сговорились сегодня.

Иван оставил мотоцикл перед парикмахерской и перебежал через улицу. В чайной было немноголюдно. Кое-кто из водителей между рейсами, да за дальним столиком компания, во главе которой Федька Курбан с загипсованной рукой. Только его тут не хватало.

За прилавком стояла Шура Головко, крепко сбитая женщина лет сорока. Лучше всего у неё выходило хихикать с заезжими да транзитными и холодно грубить своим.

– Чего? – спросила она.

– Привет, Шур, – попробовал выровнять незадавшийся разговор Иван, но выждав безрезультатную паузу, продолжил, – Лида не заходила?

– Нет, – ответила Шура и отвернулась, будто у неё было не меньше десятка дел, не терпящих отлагательств.

– А Гера на месте?

– Нет, – не оборачиваясь ответила она. – Но если увидишь, передай этому паршивцу, что прогул ему обеспечен. И подходящая характеристика в ресторан или куда он там намылился сбежать.

Иван не особо следил за судьбой Германа, поэтому информации для поддержания разговора у него не осталось.

– Ладно, я пойду, – ответил он, не надеясь на ответ и не дождавшись его.

Можно было попробовать заехать на почту, к Лидиной подружке Наде, у которой та вполне могла остаться ночевать. А потом в правление колхоза, потому что ливень хоть и замедлил темпы полевых работ, но полностью остановить их был не в силах. Иван ещё раз мысленно похвалил себя за настойчивость, а председателя за проницательность и поддержку в вопросах механизации токов. Именно это позволяло им сейчас, хоть и невысокими темпами, но продолжать уборку.

В это время в чайную вошли Лида и Гера. Хоть они и держались друг от друга на расстоянии приличия, сам факт того, что они по какой-то причине были вместе, почти взбесил Ивана.

– Лида! – выкрикнул он и направился к ним. Лида подняла взгляд, строгий и холодный, не предвещавший примирения.

– Я искал тебя, – добавил Иван.

– Нашёл? – отстраненно поинтересовалась Лида. Ни один мускул не дрогнул на её лице при взгляде на его избитую физиономию. Может, даже радуется в душе.

Иван понимал, откуда это деланое безразличие, но ведь она несправедлива к нему, он всё ей объяснит, это глупое, досадное недоразумение.

– Ага, – улыбнулся он, поморщившись, – нашёл. Мы можем поговорить?

– Говорите, – пожала плечами она, проходя мимо. Герман пытался избрать подходящую линию поведения, но по всей видимости никак не мог определиться. С одной стороны, ему очевидно было неудобно, это выяснение отношений двух людей, которые его в общем-то не касались, но с другой – он был джентльменом, сопровождавшим девушку, к которой испытывал плохо скрываемые чувства, и встать на защиту чести которой было прямой его обязанностью.

Герман сделал робкий шаг вперёд, как бы закрывая Лиду от Ивана, но тот просто подвинул пацана, будто того вовсе здесь не было.

– Лида, постой же! – Иван схватил её за руку, слишком сильно, о чем тут же пожалел и отпустил.

Лида посмотрела на свою руку, как будто пальцы Никанорова были раскалёнными клещами, которые обожгли ей предплечье, смотрела недоумевая – он никогда раньше так грубо не обращался с ней.

– Прости, – поспешно бросил Иван – прости меня. Но мы должны поговорить. Это досадное и глупое недоразумение.

– Досадное и глупое недоразумение – это то, что… – начала Лида, но осеклась и замолчала.

Иван не видел, как Курбан с дружками встали со своих мест и подошли к ним. Вместе с Фёдором был его младший брат Глеб, рыжий и мерзопакостный, а ещё здоровяк Ушинский, по прозвищу Оглобля, нормальный парень, но ведомый. Так вот этот Ушинский до чего здоровый, весь в деда, а тот подковы гнул.

Герман вновь обозначил своё присутствие, встав между Иваном и Лидой.

– Гера, отойди! – попытался оттолкнуть его Никаноров, но наткнулся на ожесточённое сопротивление. Он только сейчас будто бы вообще заметил, что Герман не сопливый мальчишка, а вполне себе пацан, и разница между ними, всего лет семь, раньше игравшая решающую роль, теперь будто бы стёрлась и растеряла значимость.

– Не отойду, – твёрдо ответил паренек.

Иван навалился телом, но Герман не собирался сдаваться, и нажал на Ивана в ответ. Тот отметил про себя, что поварское ремесло неплохо развивает мускулатуру, но всё ж Никаноров был более опытным, поэтому ослабил хватку и больше того, на пружинистых ногах (ладно, одной ноге) ушёл в сторону, чего Герман никак не ожидал, поэтому повалился вперед, туда, где только что стоял Иван. Чудом он не ударился об угол стола или стул, но шмякнулся громко и очень обидно.

– Ты совсем больной? – тихо спросила Лида.

Ну почему они не могут просто поговорить? Почему они здесь не одни? Иван пытался подобрать слова, но спокойно говорить уже не мог, он злился, и эта злоба искала выхода, болезненная и тупая.

– Ну ты чего не уймёшься? – произнес откуда-то сбоку Федя.

И выход нашелся.

Никаноров быстро развернулся, и, не говоря ни слова, приложился кулаком в скулу Курбана. Тот, законный носитель гипсовой конечности, легитимный инвалид, никак не ожидал, что его будут бить так умышленно, если не сказать преднамеренно и даже показательно, оттого попросту растерялся.

Ему на помощь поспешил младший, Глеб. Или, может быть, Ивану просто показалось, что поспешил, но он схватил рыжего засранца за ворот рубахи и сильно дёрнул в сторону. Послышался треск разрываемой ткани, куда-то полетели пуговицы, а сам Глеб шмякнулся на пол. Оглобля попытался успокоить хромого воина, но сам получил удар в грудь, хоть и не очень болезненный, но всё же неприятный, отчего ненадолго ухватился за солнечное сплетение, переводя дыхание.

Иван встретился с ним взглядом, и прочитал в глазах Оглобли смесь обиды и непонимания, показал мимикой, что не вкладывал в удар какой-то вражды или злобы, просто так вышло, и больше он так не будет. Краем глаза он увидел, как Лида направилась к выходу, по широкой дуге обошел приходящего в себя Ушинского и захромал вслед за ней.

– Не ходи за мной, – обернулась Лида. – Неужели ты еще не понял, что сейчас нам не о чем разговаривать?

– Я ничего не сделал, – поднял руки вверх Иван, – там всё было совершенно не так, как ты подумала. Да там вообще ничего не было, если на то пошло!

Последние слова Иван произнес ощутимо громче первых, он сам понимал, что никак не может успокоиться, что, может быть, сейчас и вправду не лучшее время для выяснения отношений.

– Я видела. Все. Сама. – коротко сказала Лида, совсем тихо, но очень больно. Что она там вообще видела?!

Иван стоял, переполняемый чувствами, раздираемый изнутри, как до краёв залитая бочка, готовая взорваться, если б не стягивающие хомуты, и просто молчал. Слова лезли из него, как вода из пожарного шланга под напором насоса, готовые хлынуть – только отверни запор, но он крепко стиснул зубы.

Лида отвернулась и молча вышла на улицу. Она уходила по всей видимости в парикмахерскую, дождь поглотил её почти сразу, размыл силуэт, тускнеющее синее пятно платья растворилось в струях воды.

Кто-то ухватил его за шею, повалил на спину. Иван наощупь раздавал удары. Чьё-то колено прижало его левую руку к полу.

– А ну прекратить хулиганить! – откуда-то из другого мира гаркнул кто-то голосом Шуры.

Если её и послушались, то не сразу – Иван получил болезненный удар в нос и почувствовал, как пошла кровь.

Глава 3

Витяй пристально смотрел на Ленина, будто ожидая ответа. Гипсовый вождь молчал, разве чуть с хитринкой щурил мудрый левый глаз. Здесь, в красном уголке новоиспечённого Дворца культуры было не в пример спокойнее и тише, чем в доме Ивана Никанорова, где культуры в целом тоже было хоть отбавляй, но не дворец, и всё тут. К тому же Витяй сбежал оттуда ночью, сломя голову, под дикий хохот чёртовой ведьмы, леденящим голосом посылающей ему вслед проклятия.

Физически он пока всё еще не уставал, но морально за прошлый день был так потрёпан, что искал хоть какое-нибудь убежище, чтоб не видеть и не слышать её. Он бежал долго, реальность уже начинала касаться его своими мерзкими холодными лапами, а когда разразился ливень, ему стало совсем тяжко. Ощущение было пренеприятнейшим, всё тело болезненно покалывало, словно его медленно пытали слабыми токами. Витяй остановился только в конце улицы, где на площади высился Дворец Культуры, выпендриваясь фасадом из дагестанского камня. Место показалось ему вполне подходящим для ночёвки, гораздо более приемлемым, чем угловой дом с зелёным забором, где квартировали строители консервного завода, как раз возвращавшиеся со смены с прекрасным настроением и тремя бутылками водки.

Массивная деревянная дверь приняла его, но Витяй почувствовал сопротивление вещества гораздо отчётливее, чем днём. Внутри было темно и уютно. А ведь он был сейчас самым настоящим призраком, таким, для которого тёмные большие залы массивных строений и есть самый настоящий дом. Это его боялись бы подростки, пробравшиеся сюда ночью пощекотать нервы и померяться храбростью. Так, наверное, ощущают себя умершие хозяева средневековых замков, обречённые бродить унылыми коридорами вечно.

Витяй попробовал утробно взвыть, но закашлялся и бросил эту затею.

– Кто здесь? – спросил вдруг кто-то.

– Никого! – машинально произнес Витяй и замер.

Из угла послышалось копошение, бормотание, что-то упало на пол. Затем зажёгся фонарик и начал сканировать темноту. В какой-то момент луч прошел сквозь Витяя, но не остановился и этим вполне удовлетворил его любопытство – Витяй был всё еще не виден. По крайней мере не виден достаточно для обычного глаза.

Витяй подошёл к источнику света – здесь в углу было организовано рабочее место – стол, стул, шкаф и тумбочка. На столе лежала подушка, по всей видимости прямо на нём и спал сторож.

– Показалось что ли, – подал голос старик, осмотрев весь зал. Он вернулся к лежанке и вскарабкался обратно на стол. Не прошло и минуты, как бдительный сторож храпел.

Здесь же Витяй провел ночь, усердно размышляя над дальнейшим планом действий, несправедливостью судьбы и в целом несовершенством мироустройства. Он отметил, что пол стал для него уже достаточно твёрдым, и если не завтра вечером, то послезавтра утром он сможет насладиться общением.

Вот только у него нет столько времени. Послезавтра его последний день на земле, если верить этой ведьме. Да, верить не хотелось, но в каждую их встречу она была очень убедительной, а все последующие события только подтверждали её слова. Витяй судорожно соображал, лёжа с закрытыми глазами, пытаясь найти хоть какой-нибудь выход, но его нервная система исправно делала свое дело, поэтому он сам не заметил, как уснул.

И вот сейчас, утром, он смотрел на Ильича, ища поддержки, совета, житейской мудрости, хоть чего-нибудь в конце концов. Но Ильич молчал, с немым укором показывая Витяю, что он всё написал в собрании сочинений и больше ему добавить нечего.

Муха с раздражающим жужжанием летала вокруг Витяя, но, тем не менее, не пролетала насквозь, старательно избегая его, прокладывая траекторию полёта подальше от невидимого пришельца из будущего. Наконец, уселась на лицо Ленина, над верхней губой, дополнив образ вождя мирового пролетариата, сделав его отдаленно похожим на Синди Кроуфорд.

«Пересядь с иглы мужского одобрения на мужское лицо» – вспомнился отчего-то Витяю рекламный слоган времён, когда бродячий призрак коммунизма уступил своё место в Европе призраку феминизма.

Муха елозила лапами по усам Ильича, и Витяю явственно представилось, до чего же надоедливой казалась эта летающая тварь самому Ленину, и наверняка он, если бы мог, сдул бы её к чертям собачьим, но его губы оставались плотно сжаты в дружелюбной улыбке.

Губы.

Что-то не давало покоя Витяю во всей этой ситуации. Кроме нависшей угрозы смерти, разумеется. Что-то, касающееся губ, как будто в этом могла быть разгадка.

Дождь за окнами и не думал заканчиваться, оттого в зале стоял полумрак, не сильно отличающийся от ночной темноты, разве что скоро он определенно наполнится людьми – столько ещё необходимо успеть при подготовке к торжественному пленуму, именно так называл собрание свеженазначенный заведующим дворцом Кузьмич.

Губы. Что с губами? Ильич не скажет – выяснили.

Точно!

Витяй возликовал от собственной догадки. Ведь всё так просто и лежит на поверхности. Шпала начал слушаться Анастасию после того, как она его поцеловала. Это важно, но ещё важнее то, что после этого Шпала мог коммуницировать с Витяем. На практике этого выяснить не удалось в связи с преждевременной кончиной Антоши, но Витяй чувствовал, что ведьма не врала, когда говорила об этом. Значит, нужно найти, кого ещё она целовала. Дед Иван тактично уклонился от поцелуйной церемонии, по крайней мере в те моменты, которые наблюдал Витяй. Девушки в бане? Вряд ли, Витяй бы запомнил такое. Друг Ивана Генка? Тоже нет.

Следователь Спирин! Как он мог забыть? Нет, они не целовались, но Спирин делал ей искусственное дыхание, когда ведьма изобразила обморок в саду. Витяй не был уверен, соблюдены ли были все ритуалы, и работает ли это, если инициатором контакта была не она, но это хотя бы зацепка, хоть какой-то план действий. Теперь нужно найти следователя. Спирин казался Витяю почти идеальным кандидатом на взаимодействие – представитель власти, решительный, сильный, к тому же и так подозревающий Настю.

– Да! – громко выкрикнул он в тишину зала. – Теперь держись, сучка! Мы ещё посмотрим, чья возьмет!

Это был редкий случай, когда не следователь кого-то искал, а сам стал объектом поиска, но Витяя меньше всего волновали нюансы социальных ролей, поэтому он воодушевленно выскочил в непогоду через ближайшую стену, не утруждая себя дверными условностями.

***

Фрол Дмитрич Смирнов бросил взгляд из-под очков на посетителя.

– Да?

Посетитель был долговязым мокрым мужчиной в кепке, в котором легко угадывался Генка. Угадывался теми, кто с Генкой был знаком, а для Смирнова это был просто посетитель.

– Я за расчётом пришёл, – бросил Генка. – Путевой лист отвез главному инженеру, подпишите мне бумажки, да я убуду наконец.

– На какой конец? – уточнил бухгалтер. Ему никто не сообщал, что кто-то сегодня с кем-то собирается рассчитываться.

– Не знаю, – честно ответил Генка. – Счастливый, надеюсь.

Фрола Дмитрича это запутало ещё сильнее, а ведь он бухгалтер с тридцатилетним стажем.

– Вы, собственно, кто вообще? – задал он следующий вопрос.

– Геннадий Семёнов, водитель с Краснодарской железнодорожной станции. Направлен в подмогу на уборку хлеба. Уборка закончена, подмога не требуется. Рассчитайте меня, и мы попрощаемся.

– Уборка закончена? – удивился новостям Смирнов. Затем взял с дальнего угла стола большую книгу, ткнул карандашом в нижнюю строку страницы. – По моим данным, убрано не более семидесяти процентов. Это по пшенице.

– Ну чего вы мне мозг пудрите? – начал заводиться Генка. – Я вам и не обещался всё убрать. С председателем вопрос согласован, вот его подпись.

Генка протянул бухгалтеру бумагу, завизированную Котёночкиным.

Смирнов внимательно ознакомился с представленным документом.

– Вы знаете, я на обед собирался, – почему-то сказал он. Не то, чтобы он ставил целью вывести из себя неожиданного гостя, просто сам Фрол Дмитрич был в неподходящем настроении после того, как обнаружил собственный просчёт в ведении колхозной бухгалтерии. Он никогда бы не взял ни рубля умышленно, но вот неумышленно, как оказалось, смог целых пятьсот. И грустил, поражённый этой находкой, а тут ещё этот пришел и нависает над столом, как разводной мост над Невой, который поразил его до глубины души в прошлом году. Смирнов не очень любил чересчур высоких людей, они казались ему какими-то подозрительными и не в полной мере заслуживающими доверия. Сам он едва перевалил за полтора метра и часто исправлял положение кепкой, которая и сейчас болталась на вешалке. Но и посетитель был в кепке, хоть уж ему-то зачем?

Генка сложил руки на груди и молчал.

– Может быть, вы завтра придёте? – поинтересовался Фрол Дмитрич.

– Завтра я у вас уже не работаю, – бросил посетитель.

– Тогда послезавтра? – пожал плечами бухгалтер. Ему не стоило большого труда произвести расчёт, но Смирнов привык к тому, что всему своё время, а сейчас было время работать с планами и цифрами. «Учёт и контроль…» – как говаривал Владимир Ильич.

– Боюсь, послезавтра я приду не один, – коротко ответил Генка, всё меньше нравясь Смирнову.

– С кем же? – полюбопытствовал тот.

– С граблями, а может, с лопатой, – невозмутимо произнёс Генка, упираясь своими длиннющими руками на его, бухгалтерский стол. Фрол Дмитрич изучил сначала один кулачище, затем второй, потом опять взглянул на первый и после поднял смиренный взгляд на Генку.

– Вы мне угрожаете?

– Пока нет, – разозлился Генка, – но чем дольше продолжается этот бессмысленный разговор, тем больше будет становиться «да».

– Тогда всего хорошего, – Смирнов демонстративно захлопнул приходно-расходную книгу, показывая, что разговор окончен.

– Ладно, – Генка нервно развел руки в стороны и повторил, – ладно. А знаете, что? Идите вы к чёрту!

Он развернулся и вышел из кабинета, для чего ему понадобился разве что один шаг.

Фрол Дмитрич посмотрел на бумагу, оставленную долговязым посетителем, и собрался крикнуть ему вслед что-нибудь, но не нашёлся, что именно. Потом отодвинул её на край стола, потянулся к портфелю и вытащил оттуда бутерброд. Действительно, почему бы не перекусить?

***

Генка был не то, чтобы очень зол, но взвинчен определённо. Тот случай, когда, как театр начинается с вешалки, так один человек может испортить впечатление обо всей организации. Такой прекрасный колхоз и такая сволочь счетовод!

Погружённый в собственные мысли, Генка чуть не сбил человека. Им оказался оператор Андрюша.

– Ах, это вы? Здравствуйте! Как хорошо, что я вас встретил! – Андрюша набросился на руку Генки, и начал трясти её что есть мочи, самозабвенно и даже будто бы исступлённо, как сильно переигрывающий актёр в театре.

У Генки не было времени и желания разбираться, кому хорошо от их встречи, но подозревал, что не ему. Ему хотелось поскорее уехать и, может быть, в спокойной обстановке выпить большую кружку пенного пива, чтоб привести нервы в порядок.

– Вы меня искали? – спросил он.

– Не совсем вас, – потупился Андрюша и опустил глаза, но тут же поднял их обратно. – Я искал Анастасию, и подумал, что вы могли бы знать, где она сейчас.

Они определенно сговорились с коварной целью вывести Генку из себя, и, возможно, довести до преступления. Андрюша заискивающе улыбался, и Генка подумал, а если прямо сейчас вмазать ему по лицу, удастся выбить больше пяти зубов одним разом или меньше? Он живо представил себе, как берёт оператора за ноги и выбрасывает в окно. Или хватает за голову, зажимая её как в тисках своими ручищами и лопает наподобие сочного арбуза или дыни, с треском и брызжущим во все стороны содержимым.

Ничего не подозревающий Андрюша до сих пор не бросился наутёк, а все так же стоял с невинным видом.

– А ведь вы правы, – неожиданно сказал Генка, – я действительно знаю, где она. И вы узнаете, потому что я вам сейчас подробно расскажу. Представляете, где хутор? В общем, если ехать до конца, – Генка махнул рукой куда-то в сторону, – а затем уйти налево, к реке, там будет пять домов на отшибе. Вот в первом, с выгоревшим забором, живет механизатор Никаноров, вы его должны помнить, он на раскопках с вами был.

При слове «Никаноров» Андрюша погрустнел, ибо в нём он видел самого настоящего соперника за внимание и хоть какие-то чувства Анастасии.

– Да вы не грустите, – похлопал его по плечу Генка, заметив перемену настроения киношника, – вы им не помешаете, а даже наоборот. Захватите с собой камеру – снимете много интересного.

– Правда? – воссиял Андрюша.

– Истинная! – кивнул Генка. – И интервью возьмёте, и не только. Я ведь вижу, как вы на неё смотрите. Она про вас говорила, да. Сочный, сказала, мальчик. Ну ладно, некогда мне.

И Генка пошел к выходу, сдерживая себя, чтоб не натворить дел. Пусть разбираются сами, это уже не его проблема.

Андрюша смотрел ему вслед и не мог поверить собственному счастью. Он никогда не задумывался о своей сочности, но да, он красив, молод, да и умён, пожалуй, тоже. Если он хочет женщину, он берёт женщину, и никак иначе! Андрюша попытался было уточнить, что именно тот имел ввиду под словами «и не только», но воздержался. Что-то в поведении Геннадия его насторожило, как творческого человека, чуткого к настроениям других, но чуткого не всегда и уж точно не тогда, когда сам переполнен чувствами и хочешь петь об этом всему миру. В общем, Андрюша молча развернулся и побежал за камерой.