Текст книги "1958 (СИ)"

Автор книги: Нематрос

сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 31 страниц)

– Да у вас тут самое оживлённое место в станице, – заметил Спирин.

– И не говорите, – отозвался Никаноров, – нужно было построиться на дальнем хуторе, чтоб от гостей отбоя не было. И желанных, и не очень.

– И всё-таки, давайте вернёмся к хронологии событий, -попросил следователь. – Что было потом?

Иван на миг задумался.

– Я отправился искать Лиду, выбежал из дома, облазил все окрестности, но её нигде не было, здесь, как видите, пока с освещением не очень. Потом вернулся обратно.

– Она была голая и попросила заняться с ней сексом, так? – задал следующий вопрос Спирин, хотя в общем-то просто повторил слова, суфлируемые ему Витяем.

– Так, – хмуро ответил Иван. – Я послал её к чёрту и ушёл. Ночевал на машинном дворе. Еще помню, что тогда пошел этот проклятый ливень, что никак не закончится. С тех пор дома не был. Пытался найти Лиду, поговорить…

– Удалось? – поинтересовался Спирин.

– Не то, чтобы очень, – Иван показал на разбитый нос.

– Крепко же вы её обидели, – усмехнулся следователь.

– Да ну вас, – исподлобья глянул Иван. – Это заодно случилось, сопутствующие неприятности.

– А дальше?

– Дальше увидел Генкин грузовик, догнал его, мы поговорили. Да, – воскликнул Иван, – мы с ним доехали до конца дождя. Ну то есть он здесь идёт, а на полпути к Краснодару ясно, и солнце жарит. Тогда не придал этому значения, а сейчас думаю, странно как-то. Но в любом случае, на этом всё – мы приехали сюда, застали вас. Теперь хотелось бы услышать вашу версию, вы ведь явно неспроста здесь оказались, и я чувствую, что многого не знаю.

– Давай, скажи ему главное! – настойчиво произнес Витяй, и пока следователь размышлял, он встал, подошел к Ивану и пронес ладонь сквозь его голову.

– М-м-м, – Никаноров резко приложил руку к виску.

– Что такое? – встрепенулся Спирин, подавшись вперёд.

– Голова что-то разболелась, – пожаловался Иван, – стрельнуло что-то прямо вот тут. Не знаю, может сосуд…

Спирин и Витяй переглянулись.

– Давай, скажи ему! – повторил Витяй.

– В общем, Иван Акимович, сейчас всё сказанное может звучать странно, я не уверен, что сам во всё это верю, но ваш внук уверяет, что Анастасия – не человек.

– Не человек? – горько улыбнулся Иван.

– Нет, – подтвердил Спирин.

– А кто же? Неведома зверушка?

– Вернее, она не тот человек, которого вы знали, с которым ходили в школу, к которой у вас…

Спирин замолчал.

– Было и было, – буркнул Никаноров. – Давно и не считается.

– В общем, в разрытом могильнике она изменилась. Приехала ваша знакомица, а вылезла из раскопа чужая. Виктор утверждает, что в неё вселилась сущность, которая была там захоронена. Больше того, по его словам, вы уже убивали её раньше, в это же время, и теперь она пытается переиграть эти события по-новому. Как – мы не знаем. Важную роль в этом ритуале играет монета, которую вы нашли в могиле, и которую она забрала в ту ночь с собой. Её монета, той, захороненной твари. Эту монету, умирая, она засунула между половиц в вашем доме, прямо здесь, и после вашей смерти в две тысячи двадцать шестом году Виктор, получив в наследство дом, нашёл на том же самом месте. Монета перенесла его сюда. В это всё я тоже пока не могу поверить, слишком фантастически звучит, если не сказать, бредово. Но логике не противоречит, если допустить, что всё – правда.

– Если допустить, что правда – всё, что вам говорит воображаемый друг, – посмотрел на Спирина Никаноров.

– Я твой внук, скотина ты бесчувственная! – выпалил Виктор.

– Вы слышали? – спросил Иван у следователя, глядя куда-то в пустоту, возможно в тёмный угол избы, куда не доставал свет керосинки.

– Я-то, допустим, слышал, – ответил Спирин, – но что услышали вы?

– Да чёрт его знает, – с некоторой досадой откликнулся Иван. – Будто бы голос чей-то, но не уверен.

– Если вам интересно, – подал голос проснувшийся Андрюша, – я тоже будто бы что-то слышал. Думал, приснилось, от этого и проснулся.

Витяя раздирали надвое противоречивые чувства. Его начинают видеть и слышать, он становится более материальным, может взаимодействовать с предметами, превращаясь в обычного, настоящего человека. Но это же означает и то, что ему приходит конец, его дни сочтены, да и не дни, увы, а уже часы.

– Давай, рассказывай ему дальше, – попросил он следователя. – Нам нужно действовать, у нас очень мало времени. У меня мало времени…

– И после этого, – продолжил Спирин, – запустился процесс обмена телами, я не знаю, как объяснить точнее. Ваш внук Виктор начал переноситься сюда, а Анастасия, вернее то, что в ней живет – туда, в будущее, в его год. По её словам, там у неё есть сообщник, который держит в заточении жену Виктора в качестве нового тела. А самому Виктору она обещает немедленную смерть здесь после окончательного переноса. Который, судя по всему, состоится завтра. Или уже сегодня, если верить ваши часам.

Иван глянул на часы – половина первого ночи. Он медленно встал, кряхтя, как старый дед, обстоятельно растёр ногу. Колено невыносимо ныло на этот треклятый ливень. Но двое последних суток колено было только одним из докучающих факторов – после ночи на машинном дворе под дождем и ветром он простудился, и болезнь буквально сжигала в нём жизненные силы, как в топке паровозной печи. Ему бы сейчас чаю с малиновым вареньем, да под одеяло. Хотя бы одну ночь провести в попытке выздороветь, но обстоятельства требовали иного, и Иван с удивительной стойкостью держался.

– Всё, что вы говорите, ну это же невозможно. Невероятно. Какие-то сущности, ведьмы, будущее, обмены телами. Вы коммунист. Мы, конечно, рождены, чтоб сказку сделать былью, но не такую же!

– А я ему верю! – встрепенулся вдруг Корвалёлик. – И вам верю, товарищ следователь. Только непонятно, какую роль в этом всём играет председатель колхоза Котёночкин. Он её сообщник или она овладела его разумом? Позавчера я разговаривал с ним, брал интервью, и он казался очень порядочным человеком, и главное – здравомыслящим, а вчера словно это был не он – холодный, расчётливый преступник, который не задумываясь убил бы меня, и всего делов, прикажи она ему…

– Но это же тоже бред! Настя и Панас Дмитрич. Он ей в отцы годится. Да и не такой он, чтоб вот так… – как так, Иван объяснить не смог, и замолчал. После добавил, – но вы утверждаете, что они занимались любовью прямо здесь, на этой кровати?

– На диване, – поправил его Андрюша.

– Да хоть на потолке! Зачем ему это нужно?

– Сдаётся мне, важнее понять, зачем это нужно ей, – задумался Спирин, – а кроме того, неплохо выяснить, он помогает ей по доброй воле или она имеет над ним какую-то власть? И если, как вы сказали, – он посмотрел на Витяя, – завтра она перенесётся в ваше время, то зачем ей всё это? От скуки? Или…

– Ей чего-то не хватает! – даже подскочил Витяй. – Для окончания ритуала ей нужно еще что-то, и она этого добивается. Понять бы, чего?

– В любом случае, прежде всего нам необходимо поговорить с товарищем Котёночкиным, возможно даже до того, как мы найдём гражданку Осадчую.

– Не уверен, что хоть кто-то из них теперь покажется нам на глаза, – предположил Витяй.

– Сегодня вручение ордена Ленина колхозу. Думаю, Панас Дмитрич обязательно будет выступать, – сказал Иван.

– Да. Если он жив и здоров, то это мероприятие никак не пропустит, – согласился следователь.

– И есть надежда, что он тоже будет меня видеть и слышать, раз он имел контакт с ведьмой, – рассудил Витяй.

– А вот здесь поподробней, – глянул на него Спирин. – Какая связь между видеть и слышать вас и иметь контакт с ведьмой? Вы это непотребство, что было между ними здесь, и есть, по-вашему, контакт?

– О, ещё какой контакт! – не преминул напомнить о больном Андрюша, включившись в разговор, а затем подозрительно посмотрел на Спирина, – подождите! А если вы, товарищ следователь, видите этого пришельца, вы что, тоже с Анастасией того?..

– Боже упаси, – перебил его Спирин, и следом вперился взглядом в Витяя – мол, сказал «а», говори и другие буквы. Иван с Андрюшей послушно молчали, они уже приноровились по выражению лица Спирина понимать, когда вещает его невидимый собеседник, и не перебивали.

– Она поцеловала Шпалу, после этого он начал исполнять её волю. Ну, это если они не сообщники, – пояснил Витяй. – Затем, при нашей встрече она сказала, что Шпала увидит и услышит меня, если я потороплюсь. Я не успел, – Витяй бросил взгляд на Ивана, – но позавчера ночью мне пришла в голову идея связать два этих события, и испробовать гипотезу на практике. Я вспомнил, как вы делали ей искусственное дыхание. Технически это тот же обмен жидкостяи, но раз инициатором была не она, то управлять вами не может, а вот вы меня и вправду увидели, понимаете?

– Я делал ей искусственное дыхание, – пояснил Спирин остальным, не имеющим возможности слышать Витяя, и затем уже кивнул ему, – продолжайте.

– А это всё, – пожал плечами Витяй. – Если у них тут было полное и взаимное проникновение, она им вертит, как спиннером на пальце…

– Чем, простите? – переспросил следователь.

– А-а-ай, не вникайте, – махнул рукой Витяй.

Спирину по должности и роду деятельности положено было вникать, но сейчас он почему-то легко последовал совету Витяя.

– Хороша, конечно, команда, – оглядел присутствующих он. – Может, Колобкова подключить? Он хоть и лоботряс, но подготовленный следак, с людьми.

– Да хоть Хрущёва подключай, если это поможет нам завтра её нейтрализовать! – огрызнулся Витяй. На него вдруг накатило осознание того, что все их усилия бессмысленны лично для него, пока он не поймёт, можно ли как-то обратить процесс перемещений во времени. Ну, поймают они её, ну свяжут, дальше-то что? Пытать будут? Потерпит, не такое терпела. Говорит, сама себе ногу отгрызла, чтоб освободиться. Времени оставалось в обрез, и Витяй хмуро посмотрел на своего молодого деда. Может быть, для этого он здесь? Чтоб хоть чью-то жизнь спасти? Может, если ведьма никого завтра не убьёт, это уже будет его предназначением? Может быть, бабушка будет жива?

– Так вот ты какой, боец невидимого фронта – с горькой усмешкой тихо произнес он.

Уже многим после, когда все разместились на ночёвку – Иван уступил следователю кровать, оператора положил на диван, а сам улёгся на лавку возле печи – Витяй задумчиво сидел, подперев голову руками, смотрел в темноту окна из темноты дома, ибо лампу и свечи потушили. Потом встал, вышел на улицу прямо через стену, поморщился, потому что это оказалось весьма чувствительным, и минут десять, а то и больше, стоял на улице, под дождём, чувствуя, как капли замедляются в нём, падают на землю с опозданием, а сам он как будто пронизан слабыми разрядами тока, по ощущениям больше щекочущими, но одновременно весьма неприятными. Сторонний наблюдатель уже мог бы видеть его очертания вполне чётко, и безошибочно сказал бы, что под дождём именно человеческая фигура. Завтра всё закончится. Какая-то часть его хотела, жаждала этого, но гораздо сильнее он хотел разделаться с этой сукой и вернуться домой.

Знать бы, как?

Часть VI, Глава 1

Второй секретарь райкома Маврин сидел в своём кабинете и производил впечатление необычайно задумчивого человека. А задуматься было от чего. Семён Семенович курил трубку, что делал в последнее время очень нечасто и только по особым случаям. Не то, чтобы он берёг ёршики или страдал от дефицита табака, просто так получалось, что трубка помогала ему в ответственные моменты, когда нужно было принимать непростые решения или наоборот отвлечься от происходящего. Сейчас ему хотелось и того, и другого.

Первый секретарь Берков сегодня не объявился на работе. Такого просто не могло быть с учётом сопутствующих обстоятельств, гостей и начальства со всего Союза, торжественных и не очень мероприятий, и не снимаемых обязательств по уборке хлеба вопреки бессовестно разверзшимся хлябям небесным. Да Берков бы уже раз десять зашел к нему в кабинет, и ещё раз двадцать вызвал его к себе. Нет, что-то явно произошло, нечто выходящее из ряда вон.

Маврин затянулся и красиво пыхнул, наблюдая, как муха уселась на выцветшую портьеру и старательно потирает лапки.

– Не объявлялся? – в открытую дверь кабинета заглянул Порошин, райкомовский инструктор, отличный мужик, практик, бывший агроном одной из Ростовских МТС, за год успевший натерпеться от Беркова за свои передовые взгляды и неуёмную жажду деятельности.

Маврин отрицательно мотнул головой, и дымные колечки лениво последовали за ним.

– Тогда, возможно, вам нужно подготовиться к речи, – заметил Порошин.

– Какой речи? – спросил Маврин, но тут же сам понял. Берков всегда и везде говорил сам, придавая этому, пожалуй, чересчур большое значение. Шансов у других ораторов, пока жив и здоров первый секретарь, просто не было. А сейчас оказалось, что, если тот не найдётся, говорить с трибуны от лица района придётся Маврину. Семён Семенович с досадой отметил, что совершенно упустил этот факт из виду. – Да, вы правы. Я как-то об этом даже не подумал…

– Я тут набросал коротко, – показал Порошин на папку. – Вы, конечно, и сами справитесь, но, когда в сжатые сроки, не стыдно будет и взять кое-что за основу.

«Сжатые сроки – сжатые сфинктеры» – так любил говорить один из председателей колхозов, с которым Маврину доводилось когда-то работать. Фамилия председателя забылась, а выражение – нет.

– Да уж, придётся готовиться, – задумчиво произнес он. – Давайте, конечно, буду признателен.

В это время в кабинет заглянул его тёзка, режиссёр Подкова.

– Прошу меня извинить, – уверенно, как к себе, зашёл в помещение ростовский режиссер, – но я со вчерашнего вечера нигде не могу найти своего оператора. Такой маленький, но уже перспективный кинодеятель, вам не попадался?

– Тоже пропал? – вздохнул Маврин.

– А что, простите, означает ваше неброское «тоже»? – ухватился за реплику секретаря Подкова. – Или вы про трупы? Думаете, Корвалёлика убили? Мне он ещё нужен живым.

– Боже упаси, – произнес Маврин. – Никто не думает, что вашего оператора убили…

– А что? Сам тогда? Суицид? – жонглировал версиями Подкова. – Молодой ведь, жить и жить ещё. Творить и творить. В конце концов, важнейшим из искусств для нас является…

– Хватит вам, – отмахнулся от него Маврин. – Не о том толкуем. Куда-то делся первый секретарь райкома, товарищ Берков.

– Да вы что? – искренне удивился Подкова. – Тот самый Берков? Очень фактурный товарищ. Такой, знаете ли, типаж, сугубо чванливый и немного отталкивающий. Для киноролей, разумеется. В жизни он наверняка гораздо более другой. Может быть, чаю? – переменил тему разговора режиссёр.

Вообще, он украл реплику хозяина кабинета, ведь так заведено, что предложение всегда следует от принимающей стороны, ибо именно ей обеспечивать чаепитие.

– Я собирался немного поработать над речью, раз уж так случилось, что товарищ первый секретарь может и не найтись до торжественного собрания…

– Это замечательно! – обрадовался Подкова. – Я вам помогу. Поставим дикцию, подберём правильные реплики, усилим подтекст!

– Какой подтекст? – с сомнением уточнил Маврин. – На собраниях я привык говорить без подтекста. Прямо.

– Тогда распрямим. Не вижу в этом проблемы, – кивнул Подкова, усаживаясь в кресло. – Ваша речь в кинохронике будет звучать великолепно. Если, конечно, этот паршивец Андрюша найдется, ибо кинокамеру он с собой утащил. Так что там с чаем?

Что там с чаем, Маврин ответить не успел, ибо в дверях появился предрика Горбуша. Василий Васильевич, увидев, что Маврин не один, собирался было так же незаметно ретироваться, но на его беду Семён Семенович его заметил.

– Слушаю вас, Василь Васильч, – махнул рукой он, – заходите. Мы как раз о вас разговаривали.

– Правда? – смутился Горбуша и спрятал голову в плечи, вжал что есть сил, на автомате применив тренированное годами умение.

– Разумеется, – подхватил Подкова. – Вы – председатель районного исполнительного комитета партии, личность весьма примечательная, хоть и пытаетесь всеми доступными способами скромничать, но мы вас выведем на чистую воду. В смысле на голубой экран. Покажем по телевизору, на всю страну прогремите. Что думаете?

Подкова растерялся. Греметь на всю страну отчаянно не хотелось. Но его спрашивали – нужно отвечать. Но тут как бы не оплошать, всё-таки Маврин не Берков, он постоянно требует собственного мнения, ему не очень нравилось, когда Горбуша говорил то, что, как тому казалось, хотел бы услышать второй секретарь. Молчание затягивалось, нужно было сказать хоть что-нибудь.

– Да, – выдавил из себя Василий Васильевич, – определённо.

– Ну и славно, – добродушно рассмеялся Подкова.

– А чего пришли-то? – спохватился Маврин.

Подкова опять задумался, подбирая подходящее вступление.

– Да я это, – решил зайти с нейтральных формулировок Горбуша, – мимо шёл, а дверь открыта, ну я и…

– Что ж, – ответил Маврин, – присаживайтесь. Чаю?

– Не откажусь, – пожал плечами Горбуша, прислоняя портфель к подлокотнику дивана. Сидя он стал гораздо смелее и вдруг перешел к сути. – В общем, Семён Семенович, на самом деле я пришел не совсем просто так, я поговорить хотел, но вижу, что у вас гости, поэтому, наверное, зайду попозже.

– В другой раз? – улыбнулся Маврин. Его забавлял нерешительный предрика, который и сейчас был верен себе – нужно было усесться на диван, чтоб сказать, что он, пожалуй, пойдет.

– В другой раз не получится. Дело-то срочное. Просто попозже.

– Вы не хотите говорить при мне? – догадался Подкова. – Так я могу выйти.

– Да, если вы не хотите говорить при нём, он может выйти, – подтвердил Маврин.

– Да нет, ну что вы, – покраснел предрика. – Могу говорить и при нём, и при ещё ком-нибудь. Можете позвать, если нужно.

Василий Васильевич понимал, что его занесло, но никак не мог остановиться. Ощущал, что городит какую-то ересь, но разволновавшись, не в полной мере себя контролировал.

– Кого позвать? – недоумевая спросил Маврин.

Горбуша совсем смутился.

– Никого. Наверное…

Некоторое время молчали.

– Не волнуйтесь вы так, Василий Васильевич, товарищ Подкова – наш человек, член партии.

Маврин повернулся к Подкове.

– Вы ведь коммунист?

– Почти, – уклончиво ответил режиссёр.

– Ну вот, видите – почти коммунист, – продолжил Маврин. – Так что можете говорить без утайки.

– В общем, звонил Швыдько, вы его знаете, наш хирург. Он ведь мой одноклассник, вместе математику прогуливали…

– Ага, ясно, ясно, – перебил его Маврин, – и что Швыдько?

– Простите, – шумно выдохнул Горбуша и покосился на Подкову. – В общем, к нему вчера поступил ихний этот, оператор который, в плачевном состоянии, в том смысле, что с окровавленной мордой лица, как будто его по асфальту ей немного возили. Немного, но тщательно.

– Да вы что?! – воскликнул Подкова, но увидев предостерегающий взгляд Маврина, замолчал.

– Так вот пока Швыдько его зашивал, тот только и делал, что возмущался, не стесняясь в выражениях, нашим станичным гостеприимством.

– А кто его так? – вновь не выдержал Подкова. – Что с ним случилось? Где он был? А сейчас он в больнице? Я немедленно отправляюсь туда, проведать. Бедняга…

– Не торопитесь, – посмотрел на него Горбуша. – Вашего оператора уже нет.

– В смысле нет? – ошалело смотрел на него Подкова, и теперь это совсем не походило на его весёлые шуточки пятиминутной давности. – Он… всё-таки умер что ли?

– Пропал, – скорбно, но одновременно торжественно сообщил Горбуша.

– Как пропал? – перестал понимать происходящее Подкова. – Его выписали или он из палаты сбежал? Наверное, мне всё-таки нужно посетить больницу. От вас мало чего добьёшься.

– И еще Швыдько сказал, что молодой киноработник выглядел каким-то странным, говорил всякое разное, точно человек не вполне находящийся в своем уме…

– А вас бы по мордасам отходить, немного, но тщательно, вы бы излучали спокойствие и оптимизм? – чересчур резко спросил Подкова.

– Меня не за что, – смиренно ответил Горбуша, стараясь не развивать тему собственного возможного мордобоя.

В это время на столе Маврина зазвонил телефон.

– Да, – взял трубку секретарь. – Да, у меня. Дать ему трубку? Ага, ясно, хорошо.

Маврин посмотрел на Подкову.

– Вам звонили из Ростова, с киностудии. Но почему-то постеснялись соединять в моем кабинете, дело какое-то деликатное. У нас налево в самом конце коридора коммутатор, там что-то вроде переговорной с аппаратом. Вас ждут.

Подкова в недоумении посмотрел на Маврина, после на Горбушу, затем вспомнил.

– Ах, да, я же позавчера с попутной машиной отправлял плёнку на проявку, первую часть кинохроники. Неужели попортили в пути? Что ж, прошу меня извинить…

И Подкова вышел из кабинета.

Горбуша с необычайной шустростью оказался рядом с Мавриным и заговорил быстро, но очень тихо, словно боясь, чтоб сведения не стали достоянием хоть чьих-нибудь ушей, кроме второго секретаря райкома.

– В общем, там в хирургии Краснодарский следователь лежал, он, кстати, тоже пропал. Причём этот оператор как узнал, что следователь в больнице, сразу рванул к нему. Швыдько хотел остановить, да куда там – проворный хмырь. О чём они говорили, неизвестно, ибо следователь не возражал и попросил оставить их наедине. Но вот о чём оператор говорил самому Швыдько, так это о том, что лицо ему разбил председатель «Знамени Кубани» товарищ Котёночкин…

– Не может быть! – прервал его Маврин.

– Так и я думаю, не может быть, все знают Панаса Дмитриевича, как образованного и интеллигентного человека, примерного и добросовестного колхозника, нетерпимого ко всякой несправедливости председателя артели…

– Ладно, ясно, это я понял, – в очередной раз перебил его Маврин. – Но за что, не говорил?

– В том и дело, что ни за что, – ещё понизил голос Горбуша. – Нёс какую-то околесицу, и что самое ужасное, рассказывал, что Панас Дмитриевич и ассистентка убитого профессора, Настенька Осадчая, я ж её вот такой мелюзгой пятнадцатилетней помню…

Далее Горбуша наклонился к самому уху Маврина, и дошёптывал информацию, практически впившись в него губами. При этом Василий Васильевич вполне отчётливо запунцовел, что говорило о весьма пикантных подробностях, которые он доверительно сообщал второму секретарю.

– Не может быть! – в очередной раз повторился Маврин, отстраняясь от согнувшегося Горбуши. Затем встал, быстро подошёл к окну, зачем-то одёрнул портьеру, по-видимому, чтоб хоть чем-нибудь занять руки, потом вернулся к столу, налил стакан воды и опорожнил его залпом.

– Вот и я говорю, не может ваш протеже такое сделать…

– Что, простите? – переспросил его Маврин.

– Я говорю, про-те-же, – по слогам произнес Горбуша, значительно заложив руки за спину и скорбно поглядывая куда-то за плечо Маврину. – Вы ведь за него ходатайствовали, назначили в колхоз…

– Ну, знаете, Василий Васильевич, – оборвал его Маврин, – я никого никуда не назначал. Его выбрали сами колхозники, я только предложил кандидатуру. Это во-первых. А во-вторых, не верьте всяким слухам, мало ли что эта творческая личность там себе нафантазировала. А если и был состав преступления, так это пускай милиция разбирается, кто виноват, и что делать! В милицию, я надеюсь, сообщили?

– Разумеется, – кивнул Горбуша. Сейчас он был таким маленьким человеком, крохотным и готовым провалиться сквозь землю, ибо ситуация была конфликтной, а конфликты он не любил, особенно такие, в которых являлся одной из сторон. – Швыдько обязан был немедленно поставить в известность правоохранительные органы, и сделал это незамедлительно. Колобков в курсе. Только вот ни киношника, ни следователя, нигде нет. Вы простите, Семён Семенович, – добавил Горбуша, – если я вдруг сказал что-то не то, потому что со мной иногда бывает, когда из лучших побуждений я действую худшим из способов, но это не от мелочности или злости, а исключительно от некоторой застенчивости и робости, присущей мне в чуть большей степени, чем среднестатистическому человеку.

Ситуацию спас вернувшийся Подкова.

– Он с ума сошел! – шумно выдохнул режиссер.

Горбуша и Маврин переглянулись, каждый из них будто показал взглядом другому – я же говорил!

– Не поверите, – продолжил Подкова, – действительно, на студии проявляли плёнки, и по итогу возникли некоторые, кхм… вопросы к операторской работе.

– Заинтриговали, Семён Ильич, – произнес Маврин.

– Ну попадись ты мне, Корвалёлик, – Подкова подошел к окну, пытаясь разглядеть хоть что-то в пелене дождя. – Нет, ну я понимаю, что настоящие гении должны быть немного не от мира сего, иначе, не увидишь всю его красоту и парадоксальность. Я и сам в какой-то мере иногда позволяю себе оторваться от реальности, но Андрей, ё-моё… Прямо захотелось тебя послушать, юное дарование!

Маврин налил в стакан воды и протянул его Подкове. Тот выпил.

– В общем, наша документалка планировалась из двух частей. Вторая часть сегодня, нечто вроде хроники торжественного собрания, а первая часть, такой, знаете, альманах сельхозпрофессий. Ну и Андрюша, будь он неладен, решил две бобины плёнки истратить на интервью с Осадчей. Мол, с детства интересовался археологией, и раз такой шанс подвернулся, то грех его упускать. Бабами молодыми он интересуется, а не археологией. Вы же видели, девка молодая, в самом соку, в такую трудно не втрескаться юному романтику. Но дело не в этом.

– А в чём? – с любопытством посмотрел на него Горбуша.

– Самому бы понять, в чём, – отмахнулся Подкова. – Не сходится у меня пока дебет с кредитом.

Маврин молчал, выжидая, пока режиссер сформулирует мысль.

– В общем, есть запись, на которой Андрей беседует сам с собой. Вернее, обращается он к этой археологине, Осадчей, но по кадру выходит, что задаёт вопросы в никуда, внимательно слушает, кивает, смеётся, краснеет, опять спрашивает. Натурально так, словно перед ним живой человек. Ну нельзя так сыграть без подготовки, понимаете?

– Понимаем, – согласно кивнул Горбуша и посмотрел на Маврина, – или нет?

– Понимаем, понимаем, – успокоил его Маврин.

– Вам хорошо, – продолжил Подкова, – вы понимаете. А я вот ни черта не понимаю. В кадре никого нет. Что это – шутка? Розыгрыш? Брак плёнки? Вряд ли, картинка есть, кусты, дерево, трава, небо. Может, он камеру не туда развернул? Ну так это невозможно. Ладно, понимаю, запись не включить, и то, «конвас» похлеще вертолета шумит. Вы когда-нибудь стояли рядом со взлетающим вертолетом?

– Не доводилось, – будто бы даже стыдясь, произнес Горбуша.

– То есть, ситуация получается такая, – вычленил главное Маврин, – что ваш оператор брал интервью у Осадчей, но по какой-то причине в кадре она не отобразилась, я верно понял?

– Получается, так, – пожал плечами Подкова, – но неплохо было бы послушать этого оболтуса.

Маврин посмотрел на лежащую на столе трубку, но курить расхотелось, хотя, казалось бы, и повод веский.

– Итого, мы имеем зверски убитого профессора Вайцеховского, погибшего в результате несчастного случая Шпалу, сбитого председателем колхоза Котёночкиным, а впоследствии и вовсе пропавшего следователя Спирина, ведущего дело, вместе с ним исчезнувшего киноработника, рассказывающего безумные небылицы, а также бесследно испарившегося первого секретаря райкома Беркова. Ничего не забыл?

– Получается, так, – неуверенно кивнул Горбуша.

– И по всему выходит, что хоть какое-нибудь объяснение может дать Панас Дмитриевич Котёночкин.

– Панас? Почему он? – резво обернулся Подкова. – Я что-то пропустил?

– А вы знакомы? – искренне удивился Маврин.

– Имею грех, – ответил Подкова. – На целину ездил, кино про него снимал. Героический эпос в чистом виде. Котёночкин из тех людей, что, не выпячивая себя, двигают вперёд страну. Такое у меня сложилось мнение. Так почему он?

Маврин задумался на долгие несколько секунд, потом произнёс.

– В общем, в больнице ваш оператор сказал хирургу, что его до такого состояния отходил Панас.

– Не может этого быть! – воскликнул Подкова, точь-в-точь, как это сделал две минуты назад сам Маврин. – Ручаюсь, это вряд ли возможно. У двух этих людей просто не мог возникнуть конфликт, или я ни черта не разбираюсь в человеческой природе!

В это время за окном протяжно засигналили. Маврин выглянул. У здания резко затормозил ярко-синий ГАЗ М-72, мятежный, словно бы идущий наперекор грязно-серому пейзажу, намалёванному стихией. А в стороне бежали, смеясь, мокрые насквозь мальчишки – видимо им и сигналил шофёр, чтоб не путались под колёсами при плохой видимости.

Маврин знал только один такой автомобиль, и немало удивился, увидев его здесь.

Из машины первым делом появился зонт, и только затем под его раскрывшийся купол вылез мужчина средних лет, подтянутый и весьма подвижный, в сером плаще почти до пят и в шляпе. В несколько прыжков он преодолел путь до ступеней, и скрылся из поля зрения Маврина.

– Байбаков, – произнес второй секретарь, посмотрев на Горбушу, – по твою, наверное, душу.

Байбаков был председателем Краснодарского Совнархоза, перебрался на Кубань совсем недавно, в мае, и не по большой собственной инициативе. Об этом не принято было говорить, но его пребывание по сути своей было ссылкой, любезно предоставленной Хрущёвым. Совнархозы занимались промышленностью, крайкомам и обкомам не подчинялись, но и обратной силы эти отношения тоже не имели – в дела секретаря райкома с требованиями Байбаков лезть не мог, только предложения, только сотрудничество. А вот Горбуша напрягся, по всему выходило, что он попал, как кур в ощип, ибо все знали деятельность и активность председателя Совнархоза по прошлым свершениям.

– Я, пожалуй, пойду, – попятился к двери Горбуша, но не успел, ибо, выглянув в коридор, увидел решительно шагающего Байбакова. Горбуша по привычке опустил плечи и стал ждать.

– Николай Константинович, не ожидал вас увидеть, – Маврин поднялся и вышел навстречу заходящему в кабинет Байбакову. – второй секретарь Пластуновского райкома Маврин.

Он протянул руку. Байбаков пожал её весьма крепко.

– Отчего же не ожидали, товарищ секретарь? – с прищуром посмотрел на него Байбаков.

Пока Маврин соображал, что ответить, представился предрика.

– Председатель районного исполнительного комитета партии Василий Горбуша.

– Прекрасно, Василий Горбуша, очень хорошо, что вы здесь, ибо вы-то мне и нужны, – прихватил его пухлую ладошку крепким крабом Байбаков. – Предлагаю здесь провести рабочее совещание, а потом проедемся на завод. Погодка у вас тут, конечно, освежающая. И главное – синоптики никакого дождя не обещали, я сверялся перед выездом. В машине три бутылки холодной минералки, а нужно было термосок горячего чаю сварганить.

– Тогда вы оказались там, где нужно, – улыбнулся Маврин. – Мы как раз собирались по кружке чая опрокинуть. Присоединитесь? Заодно и посовещаемся.

Байбаков уже снимал практически сухой плащ, что означало по всей видимости, что у него возражений нет.