Текст книги "1958 (СИ)"

Автор книги: Нематрос

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 31 страниц)

Глава 7

Марьяна вышла из машины, даже для себя неожиданно громко хлопнув дверью. Вообще, ей не хотелось этого делать, железный кузов давал хоть какое-то чувство защищённости, пусть иллюзорную, но безопасность.

Теперь тьма подступила. На юге темнеет мгновенно, и Марьяна не смогла для себя точно определить, когда она перестала видеть очертания дома.

Ночь наполнили сверчки и цикады.

Где-то ухнул филин.

А лучше бы зажёгся фонарь. На соседнем столбе, в другом конце тупиковой улицы, он горел, ярким конусом отвоёвывая у тьмы кусочек света, однако на ближайшем лампа была разбита.

Марьяна сделала несколько шагов, как будто пробовала кубанскую землю на ощупь подошвами кроссовок.

– Витя! – громко крикнула она и ощутила беспокойство.

А что, если её мужа сожрал Кубаноид, который прячется в темноте, и теперь он знает, что Понаех был не один, с ним жена, и она теперь совсем одинока, беззащитна и готова вот-вот закричать от страха?

По забору кто-то прошёлся, наверное, кошка. Слишком грациозно для собаки и слишком много конечностей для петуха.

Марьяна решила, что самое время включить фонарик на телефоне. С отсутствующей сетью это единственная его полезная функция. Осветила забор – никого. Прошлась по нему рассеянным светодиодным лучом, обнаружила дырку в рабице, через которую пролез Витя. Аккуратно протиснулась внутрь. Ну теперь всё, мысленно обругала себя она, если кто-то поджидает её в доме, она вряд ли сможет быстро выбраться. Дура обыкновенная, одна штука.

– Ты здесь? – спросила она в темноту.

Ответа не последовало, но периферийным зрением Марьяна заметила будто бы чью-то голову над забором, разделяющим этот участок с соседним. Осветила фонариком – показалось.

Вспомнились сразу все фильмы ужасов, которые ей довелось посмотреть. Старые заброшенные дома, подвалы, мертвяки, ужасного вида чудовища и монстры, человекоподобные и паукообразные, Пеннивайз и Фредди.

Но она понимала, что самое страшное чудовище – человек. Какой-нибудь непримечательный мужичок с поехавшей крышей. Почти нормальный, но живущий в своём мире, в котором человеческая жизнь ничего не стоит. Сколько таких историй она читала в новостях – не счесть.

Ага, вот и дверь. Ну и дом, конечно. Старый, разваливающийся, покосившийся, мутные окна, зияющие деревянные раны в глиняных стенах или из чего там они сделаны. С другой стороны, разве могло Вите по наследству достаться что-нибудь путное?

Марьяна толкнула дверь рукой. Та жалобно заскрипела, открылась, дверной косяк чуть не открылся вместе с ней. Заходить решительно не хотелось.

– Вить, уже не смешно! – негромко произнесла она.

Прошло уже больше сорока минут с тех пор, как он оставил её в машине. А если ему стало плохо? Если инфаркт или инсульт? И он лежит сейчас в углу, без сознания или вообще мёртвый? Марьяна одной этой мыслью разогнала все страхи и решительно вошла внутрь. Дом состоял из небольших сеней и двух комнат – первой, со столом и печью, и второй, с кроватью и четырьмя окнами. Ни одной комнаты с лежащим Витей не было. Дом совершенно пуст. Марьяна ещё раз обошла его вдоль всех стен и вышла обратно наружу. Воздух на улице был несравненно приятнее на вкус.

Нужно обойти участок. Марьяна шарила лучом фонарика, как прожектором с вышки по охраняемой территории тюрьмы. Освещал, правда он всего полтора-два метра вперёд, так что Марьяне пришлось потрудиться – участок был достаточно широким – метров тридцать, и спускался к реке.

– Витя! – крикнула она изо всех сил. Добилась даже как будто бы эха, но не внятного человеческого ответа. Никто из соседей не крикнул ей «заткнись, дура!»

Здесь его определённо не было, и это означало только одно – он попёрся к реке. Пока всё не обследует, не успокоится, а если там местные рыбаки организовали мостик для кладки, наверняка захочет нырнуть оттуда и искупаться. Как ребёнок, право слово, ни чувства времени, ни ответственности за свои поступки, ни заботы о других. До реки было не меньше двухсот-трёхсот метров, и Марьяне очень не хотелось пробираться туда по высокой траве в кроссовках. Не хватало только исцарапать все ноги, и в таком виде потом красоваться на пляже.

Вдруг ей вновь почудилось какое-то движение над соседским забором. Луч фонарика опять ничего не дал, но она была уверена – там кто-то есть. Почтальонка-велосипедистка? В конце концов, она так и не возвращалась.

Марьяна вернулась обратно к рабице, в этот раз дырку она обнаружила почти мгновенно, вылезла и громко выдохнула. Сердце билось учащённо. Марьяна посмотрела на браслет, пульсометр которого показывал 116 ударов в секторе «сжигание жира». Сама Марьяна была уверена, что это сжигание нервных клеток, причём активное.

– Вы чего орёте?

Марьяна аж подпрыгнула и вроде бы даже пукнула. В другое время она бы сгорела со стыда, но сейчас это было очень неожиданно и так же страшно, потому объяснимо и оправдано. Луч фонарика рванул на голос и осветил впалую грудь, поднялся выше и выхватил из темноты старческое лицо. Это лицо было достаточно высоко над землей и принадлежало человеку, имеющему не менее двух метров роста.

– О-о-ох, сука… ну и напугали же вы меня… – произнесла Марьяна, не особо упражняясь в куртуазности.

– Извините, не хотел, – ответило лицо. Узкие губы зловеще двигались в свете фонарика.

«Это просто игра света и тени» – успокоила себя Марьяна.

– Надеюсь, – произнесла она вслух. – Я мужа ищу.

– Необычное место, – ответило лицо, – обычно мужей в Москве ищут.

Марьяна поняла, что это была шутка, но смеяться почему-то не хотелось. А захотелось вдруг двинуть по этому лицу кулаком и посмотреть, не треснет ли оно, как папье-маше.

Разговор не клеился.

– Может фонарь опустите? – спросил старик. – А то в самую харю светите.

– Ой, да, – промямлила Марьяна, опуская телефон, но не выключая фонарик, это маленький клочок света давал хоть какое-то спокойствие. Неудобно получилось. Но теперь его лица не было видно, и стало ощутимо дискомфортнее.

– Здесь дед Иван жил, – сказало лицо из темноты после некоторого молчания, – только он умер.

Это была весьма познавательная информация. Марьяна хотела съязвить, но промолчала.

– А вы – его внучка наверное? Он говорил, что у него есть какие-то родственники, но он с ними не общается. Или они с ним. Только наследство – это другое, да? Тут можно и наплевать на разногласия и принципы.

– Вообще-то это мой муж – его внук. И про деда он узнал только от нотариуса.

– У Ивана, кстати, член был – по колено, – поделился новой порцией важных сведений старик.

– Мм, вон оно что, – ответила Марьяна, пытаясь понять, что вообще происходит, хоть как-то логически объяснить весь этот сюрреалистический бред, безумный разговор с двухметровым столетним стариком. – Вы мужа моего не видели? Его Виктор зовут, он такой, среднего телосложения, в джинсах и светлой футболке. Я говорила уже, что ищу его. Он зашёл туда, – она показала рукой на участок, – и уже долго не возвращается. Вот я и подумала…

Марьяна остановилась. Что за чушь она несёт?

На всякий случай сделала полшага назад.

– А Иван был на две головы ниже меня, – продолжил дед. – Представляете, какой тогда у меня член?

В это время из соседнего дома, того, в котором по всей видимости жил старик, раздался какой-то звук, нечто среднее между мычанием и стоном.

– Мычит кто-то, – произнесла Марьяна. Она напряглась всем телом, готовая бежать или драться. Это по всей видимости не укрылось от взгляда собеседника.

– Корова, – пожал плечами он. Плечи старика были узкими, непропорционально узкими для его высокого роста. Это напомнило ей, как в детстве, когда её отвозили к бабушке на лето, деревенские мальчишки оторвали её кукле Маняше голову и насадили на жердь. Вот таким же выглядел старик – голова на палке. Но только у него были руки, хоть они и безжизненно висели плетьми вдоль тела.

– Декоративная, – добавил старик. – Да вы не бойтесь, она не кусается. Хотите, покажу?

– Кого? – осторожно спросила Марьяна.

– Ну не член же, – хохотнул старик, – корову, конечно.

– Нет, спасибо, я мужа ищу.

Сейчас Марьяне было очень страшно, и это чувство страха заполонило собой всё остальное, весь окружающий мир. Наверное, так описывают в книгах первобытный ужас, когда ты не знаешь, чего именно боишься, сознание, воля, мозг – парализованы, и эта неизвестность где-то там, за подкоркой, кричит тебе «умри».

А она умирать не собиралась.

Старик вдруг размахнулся и ударил её в лицо.

Если у Марьяны и был какой-то план, он кончился. Голова запрокинулась, Марьяна отшатнулась, сделав шаг назад, споткнулась и начала падать, однако длинные жилистые руки подхватили её.

– Ну всё, всё, – заботливо произнес старик.

И зачем-то ещё раз ударил её прямо в нос. Пошла кровь. Марьяна подумала, что не такая она и сильная.

Старик схватил её за волосы и потащил к дому.

***

Витяй смотрел, как люди загружаются в кузов грузовика – весело, бодро, мужчины помогают взобраться женщинам, те смеются. Грузовик старый, Витяй не очень большой специалист в ретро, но похож на ЗИЛ что ли. Он хорошо знал, как выглядит, например, КамАЗ, да ещё водил в армии шестьдесят шестой ГАЗ, но это точно был ни тот, ни другой.

Водитель грузовика высокий, долговязый и худой, все время смеётся. Его все зовут Генкой. Когда все расселись, он поднял борт и залез в кабину. С пассажирской стороны туда же забрался «дед» Иван.

Грузовик тронулся. Витяй остался.

Нет, разумеется, он тоже попробовал разместиться в кузове, но повторилась история с домом и умывальником, и он просто прошёл насквозь.

Витяй сел на землю. Больше ни на чём у него сидеть не получалось. Предстояло ещё раз крепко подумать, проанализировать ситуацию, сложившееся положение дел.

Это не ряженые. Они никак с ним не взаимодействуют. Он не мажор, и ни у кого на этой планете нет одновременно такого количества денег и такой заинтересованности в его, Витяя, судьбе, чтоб провернуть всё это.

А если это другого рода виртуальная реальность? Если он спит или в медикаментозной коме, а это матрица. Он просто ещё не полностью загружен. Или всё это не ради него, а он, например, один из многих? Если это огромная карта, игровое поле, куда поместили кучу таких «персонажей», а богатенькие игроки делают ставки на победителя? Но каковы правила игры и условия победы?

Витяй попытался восстановить в памяти события вчерашнего вечера и ночи. Он отчётливо помнил, что всё было реальным – день длиной в полторы тысячи километров, заправки, кофе с хот-догами, туалеты, вечерняя станица, хутор, дом. Нет, определённо, в дом он заходил ещё в своей реальности.

А вышел уже нет?

Когда он впервые понял, что не взаимодействует с окружающим миром? Когда увидел поджигателя? Раньше, когда прошёл сквозь плетень? Ещё раньше, когда вышел из дома сквозь дверь, просто в страхе не придал этому значения? Точно! Нет, не так – дверь была открыта, и он просто вышел в проём. Значит, всё-таки плетень.

Последнее, к чему он смог прикоснуться – монета. Жёлтый кругляш, который он вытащил из-под половиц. Витяй полез в карман джинсов и вытащил оттуда монету. Она была настоящей, твёрдой и определённо золотой.

– Дерьмо! – выругался Витяй. – Дерьмо! Дерьмо! Дерьмо!

Зачем он вообще полез за этой треклятой монетой?

Витяй положил золотой кругляш на землю. Затем отполз от него. Монета всё так же лежала, поблёскивая в первых лучах солнца. Витяй всё так же сидел. Затем он встал и попытался дотронуться до умывальника. Не вышло.

Вернулся и взял монету. Быстрым шагом направился к дому, прошел сквозь дверь. Попытался засунуть монету под половицу. Она застряла как будто в плохо прописанных текстурах компьютерной игры тридцатилетней давности. Витяй направился к двери, схватился за ручку… но опять прошел насквозь.

Первая пришедшая в голову идея – самая верная, в этом Витяй за свои тридцать с лишним лет успел убедиться не единожды. К сожалению, не в этот раз. Он вернулся и взял монету. Да, дело очевидно в ней, но просто оставить её здесь – не очень хорошая мысль. Мало ли кто возьмёт, а вдруг она нужна, чтоб вернуться обратно. Для этого неплохо бы понять, откуда нужно возвращаться, то есть, где он сейчас?

Витяй вышел на улицу через стену. Ну а что, раз уж может себе позволить? Увидел, как из дома через три двора вышла женщина с вёдрами и устремился к ней.

– Здрасьте.

Женщина и ухом не повела, а Витяй впервые для себя осознал, что уже не удивился.

– Ну ладно, я с вами пройдусь. Вам, кстати, не помочь?

Женщина всё так же шагала вперёд.

– А вы знаете, не такое уж я говно, чтоб меня так открыто игнорировать, – развел руками Витяй, шагая в ногу с женщиной. – Котикам бездомным нет, нет, да и еды подсыпаю. Или вот бабушку в прошлом году через дорогу перевёл – даже спасибо не сказала. Или бомжу на прошлый новый год виски купил, односолодовый, шотландский. Так он потом на двадцать третье февраля меня подкараулил и требовал добавки. Нет в людях благодарности, вот что я вам скажу… Вас, кстати, как зовут?

Колодец оказался достаточно далеко, но даже за это время Витяй не узнал о женщине ничего, равно как и она о нём.

Колодезная вода, наверное, была очень вкусной, о чём Витяй мог только догадываться. Обратно шли медленнее, и не по вине Витяя – свою помощь он предлагал.

– Я вот, знаете, что думаю? – рассуждал вслух Витяй, – это ж куда смотрит руководство района и глава поселения, если женщине почти километр с двумя вёдрами воды тащиться надо?

Женщина молча «тащилась» с двумя вёдрами, наперекор руководству района и главе поселения, только дышать стала чуть тяжелее.

– Ну ладно, а так? – Витяй достал монету и помахал перед измождённым лицом женщины. Никакой реакции. Жаль, он возлагал надежды. Накатило отчаяние. Психика, отказывавшаяся принимать нелицеприятную действительность и оберегающая Витяя от потрясений, всё-таки сдалась. На него навалилось безграничное одиночество, бескрайний космос безразличия. Он самый ненужный в мире человек. По крайней мере, в этом мире. И человек ли?

А ведь он мог вчера умереть. Это бы многое объясняло. Не всё, но действительно многое. Во-первых, он точно не знал, каково это, потому что раньше никогда не умирал. Это факт. Может быть, именно так и чувствуют себя умершие.

Но это никак не объясняло, где Марьяна? Она тоже умерла? Но почему он её не видит, ни живой, ни мертвой? А видит бабушку, живой, хотя она давно мёртвая? Если только это всё и есть мир после смерти, не ад, не рай, а просто следующий этап существования человеческих, и не только, особей. Вдруг он только почти умер, и поэтому другие мёртвые его не видят. Вдруг ему нужно доумереть до конца, чтоб встретиться с ними со всеми. Доумереть до конца – интересная теория.

Или он сейчас в коме. Марьяна отвезла его в больницу, и он лежит в койке, бледный, немощный, и всё это ему видится. Очнётся – вернётся в реальный мир. Сдохнет – материализуется здесь окончательно. Эта теория была вполне стройной.

Но зачем тогда полностью мёртвой женщине два ведра воды? Выпить столько – не выпьет. Готовить, поить животных, мыть что-нибудь, купаться, в общем, всё то, что делают живые. А может, это мёртвая вода, которую пьют мёртвые люди? И моют свои мёртвые гениталии?

Будь он панком, или хотя бы просто говном, вернулся бы к колодцу, раскорячился над ним и опорожнил кишечник. Этот колодец окончен, копайте следующий.

«Ну и сволочь же я» – решил Витяй. Но если он не пил и не ел, вряд ли был способен и на дефекацию. С этим тоже предстояло разобраться.

Женщина тем временем зашла в дом. Витяй подумал, а не проследовать ли ему за ней, но решил, что нет, не в этот раз. Что ему эти пять домов на хуторе, когда он может отправиться в центр станицы? Даже призрачная (в его случае весьма актуальное словечко) надежда встретить свою Вупи Голдберг в многолюдном районном центре всяко выше, чем на хуторе. Витяю подумалось даже, что и в целом, наверное, пусть невидимому, но ему комфортнее было бы находиться там, где люди, ибо одиночество, как несъёмный фильтр перед глазами заполонило все видимое пространство, повисло на нём тяжестью вынужденной социальной изоляции.

По крайней мере, если он невидим и не осязаем, то и опасность ему не грозит. Хотя что с ним может случиться ещё худшее, чем то, что уже произошло? То-то же, господа присяжные. Жопа уже накрыла его своим огромным куполом, мягким, уютным балахоном вселенской осиротелости и тоски.

– Да и ладно, – произнёс Витяй громко, прежде всего для себя, чтоб услышать свой голос, удостовериться, что он ещё есть в природе вещей, – мыслю, значит, существую. А если существую, вряд ли вы так легко от меня избавитесь!

Витяй зачем-то погрозил кулаком в безоблачное небо.

– Кто бы вы ни были, сукины дети!

Насвистывая нарочито оптимистичную мелодию, он пошёл по грунтовой дороге, по которой полчаса назад уехал грузовик Генки.

Глава 8

– Да ну? – изумился Иван, качая головой, – да не…

– Да да, – серьёзно сказал Панас Дмитрич. – Ты, Иван, прогрессивный работник, видишь цель – не видишь препятствий, так, кажется, говорят? Так вот, я уверен, что именно на таких людях будет держаться колхоз. Когда все работают много и хорошо, кто-то должен работать ещё больше и ещё лучше. Людям нужен пример и ориентир. Но сейчас, – Котеночкин прищурился, – тебе нужно выдохнуть, спустить пар. Пусть разрядится обстановка.

– Да она и так не накалена, – буркнул Иван.

– Не накалена, но лицо у Курбана опухло, а рука в гипсе.

– А я, может, спал плохо, так что теперь? – Иван не сдавал позиций.

– А то теперь, – ответил Панас Дмитрич, – что будь ты хоть трижды прав, но раз первым ударил, будь готов, что суд вынесет соответствующее решение.

– Руку я ему не ломал, пусть комбайну предъявляет претензии.

– Комбайн колхозный… – развил его мысль Панас Дмитрич.

– Значит, сам в суд пойду, – нашёлся Иван, – ещё посмотрим, чьи показания весомее! За морду его я отвечу, а за порчу государственного имущества как бы его самого не привлекли к ответу.

– Оставим эту тему, – успокоил его Котёночкин, – я вообще-то к другому веду. Есть ответственное задание, с которым никто, кроме тебя, не справится.

– Что может быть ответственнее, чем уборка хлеба, Панас Дмитрич?

– Не то ты слышишь, – улыбнулся Панас Дмитрич. – Главное в моих словах – «никто, кроме тебя». Слышал, утром археологи приехали? Профессор Вайцеховский лично займётся нашим курганом.

– Ну слышал, – ответил Иван, – не возражаю, пусть занимается.

– Ему нужен лучший тракторист. Работа тонкая, можно даже сказать, филигранная. Под силу только профессионалу высшей пробы. Здесь уместным будет даже слово «маэстро». Если чувствовать машину, двумя руками и одним отвалом больше сделаешь, чем двадцатью руками с лопатами. Ну и с Курбаном заодно разведём вас ненадолго. А профессор – голова, всесоюзного масштаба личность! Было бы неплохо, чтоб у него о колхозе сложилось положительное впечатление. А ты и в культурном плане сведущ, разносторонне развит, с тобой он хоть поговорить сможет не только о шестернях и дросселях. Ну что?

– Прикажете, справлюсь. Но по своей инициативе никогда бы не пошёл.

– Вот и славно, – потер руки Котёночкин, – приказываю справиться. Только ты это, – он на секунду замешкался, – физиономию профессору не бей.

Иван хотел было что-то сказать, но сдержался, однако так посмотрел на председателя, что тому пришлось пояснить, сообразив, что пожелание в свете вчерашних событий прозвучало двояко.

– Да, ляпнул, не подумав. Не то хотел сказать. Просто… хм.. профессор, как все большие учёные, обладает весьма… специфической манерой себя держать. Разреши сейчас законодательно профессорские щи кулаками разминать, поверь, к лицу Вайцеховского очередь выстроится длиннее, чем в Мавзолей. Думаю, ты поймёшь, когда познакомишься. И вот ещё что…

Панас Дмитрич сказал это чуть тише, но Иван понял, что это и есть самое главное.

– Когда я сказал работать больше и лучше, это не означало всё делать самому. Больше всех в колхозе работала лошадь, но председателем она не стала. У тебя механизаторов полсотни, так что не будь той лошадью. Учи людей, делегируй людям, доверяй людям. И если ты будешь так же верить в них, как я верю в тебя, то мы и полсотни центнеров с гектара снимем. Не в этом, так в следующем году.

Кажется, Панас Дмитрич и здесь его переиграл. Но нанёс-таки контрольный удар:

– Я ведь почему тебя в свой колхоз пригласил? Зазвал даже. Не потому, что ты громче всех агитировал. И не потому, что ты лучше всех в машинах разбираешься, и лично можешь починить любой агрегат в самых неблагоприятных условиях. А потому, что когда мы технику у МТС выкупали, ни один из тракторов, за которые твоя бригада отвечала, не требовал капитального ремонта. Понимаешь? Значит, можешь так работу организовать. А ты – в поле, в поле…

Такой разговор состоялся между председателем и старшим механиком полчаса назад.

А сейчас Иван пригнал махину к раскопкам. Не сказать, что жизнь здесь бурлила, но кое-какой люд был.

В тени перевязывал портянки Антоша Шпала. Делал это настолько неспешно, что казалось ещё чуть-чуть, и он заснёт. Дед Пономарь был «на лопате», а им руководили Белозёров, местный краевед, и высокий седой пенсионер в светлом костюме и пробковом шлеме, очевидно, приезжее светило науки.

Иван предусмотрительно заглушил двигатель и оставил трактор поодаль, а то мало ли что на этих археологических раскопках может случиться, не туда плюнул – повредил объект культурного наследия.

– Варвары! – первое, что услышал Иван, подойдя ближе. Профессор, очевидно, не сошёлся в методах работы с Белозёровым. – Гробокопатели! Ну кто такие квадраты делает? Это же чистые прямоугольники! У вас вот здесь культурный слой, а здесь уже материк! Это что за обломки костей? Небось трактором раскрошили? Мне, тут, кажется, делать уже нечего…

Профессор демонстративно «взялся за голову», обхватив руками пробковый шлем.

– Мы по всем правилам, – пожал плечами Белозёров. – Отмерили, поделили, копали на полштыка, вот тут ножичком уже, а отсюда щётками и кистью. Мы же не враги себе.

– Себе вы может и не враги, а вот археологии – ещё какие враги! – сделал вывод Вайцеховский. – Вы что заканчивали?

Белозёров с радостью бы закончил прежде всего этот разговор. Он был вполне безобидным ботаником, в меру назойливым, но обходящим острые углы, примерным семьянином и трезвенником. Оттого, Иван прекрасно это видел, Белозёров чувствовал себя не в своей тарелке.

– Харьковский политехнический… – произнёс он и тут же добавил. – Но я в Ростове был на курсах…

Вайцеховский закипел.

– А вот скажите, любезный, вы доверили бы вырезать себе аппендицит, допустим, слесарю третьего разряда, прошедшему курсы хирургии?

– Если в целом… – начал отвечать Белозёров, но Вайцеховский не дал ему закончить.

– Нам с вами не о чем больше разговаривать.

По лицу Белозёрова Иван увидел, что тот даже рад.

– Профессор Вайцеховский! – Иван шагнул к нему и протянул руку.

Поганель пристально посмотрел на него.

– Ошибаетесь, молодой человек, – профессор не торопился отвечать на рукопожатие, – это я – профессор Вайцеховский!

– Тогда я – старший механик Никаноров, – улыбнулся Иван, всё так же стоя с протянутой рукой.

– Будешь у меня стармех, – утвердительно кивнул Вайцеховский и пожал, наконец, руку. – Вот что, стармех. Первое задание – не спускать глаз с вредителя. – Он указал на Белозёрова. – Второе задание – ничего не трогать, никуда не ходить и не проявлять инициативу без моего прямого указания. Мы ещё можем спасти этот скифский могильник. Трактором здесь делать больше нечего, будешь копать лопатой.

Иван еще раз вспомнил Панаса Дмитрича. Ну да, чем ещё заняться механизатору с золотыми руками в разгар косовицы.

– Сколько вас можно ждать? – Вайцеховский повернулся к мотающему портянки Шпале. – Вы там в мумию закататься собираетесь?

Антоша Шпала поднял глаза на Вайцеховского. В принципе, такое развитие событий вполне входило в его планы, а вот назойливое внимание руководителя экспедиции, к которой его приписали – нет. Но Панас Дмитрич обещал шесть трудодней за трое суток мытарств, поэтому Шпала вздохнул и произнёс:

– Пять минут, профессор.

Вайцеховский бросил на Ивана тот самый взгляд, выражающий высшую степень отчаяния. «Понимаете, с кем приходится работать»?

– Пойдемте, поставим палатку. Вы бы и сами справились, но я вынужден проконтролировать, ибо не хочу, чтоб ночью она свалилась мне на голову.

Профессор оказался на удивление бесполезен в установке палаток. Вбивая колышки, Иван подумал вдруг, а не окажись его, профессор улёгся бы на ночь под открытым небом или закутался в брезент, как в спальный мешок?

– Вы читали мои труды? – поинтересовался Вайцеховский откуда-то из-за плеча.

– Не довелось, – честно признался Иван.

– Ну да, нашёл у кого спрашивать, – буркнул профессор.

– Вообще-то я люблю читать.

– Но не мои труды?

Профессор оказался опытным демагогом, Иван был вынужден это признать.

– Выходит, что так, – согласился он. – Однако, мне выпала честь поработать с вами, а это будет посерьёзнее сотни прочитанных страниц.

Вайцеховский внимательно посмотрел на Ивана.

– А из вас может выйти толк. Хоть на первый взгляд такого впечатления вы не производите.

Это очевидно был комплимент, и требовалось на него отреагировать.

– Не знаю, – пожал плечами Иван, натягивая тент, – я не привык судить о книге по обложке.

Профессор задумчиво посмотрел ему в спину.

– Надеюсь, вы хоть вполовину так же проворны в работе, как в разглагольствованиях. Или думаете, я на месяц к вам приехал, как на курорт?

Иван подумал, что за месяц он мог бы и убить профессора, но подумал ласково. Не то, чтобы с нежностью, но и не зло. Ох, спасибо, Панас Дмитрич, удружил.

Вайцеховский подошел к колышку и попинал его мыском ботинка.

– Хм, – вынес вердикт он.

Затем проделал то же самое с другими тремя.

– Ага, – подытожил он. – И кто вас только учил так палатки ставить?

Этот вопрос не требовал не только немедленного ответа, но и, наверное, ответа в принципе. Поэтому Вайцеховский направил свою энергию на воспитание Шпалы.

– Это уже ни в какие ворота не лезет! – гневно обрушился он на лучшего плотника в экспедиции, которому просто ещё не довелось продемонстрировать свои навыки. Поэтому он пока курил.

– Зря вы так, профессор, – затянулся Антоша. – Без перекура какая работа?

– В вашем случае – никакая! – Отрезал профессор.

Иван с предвкушением отметил, что это будет эпическая дуэль нравов, по накалу спорящая с бушующей стихией, когда штормовые океанские волны обрушиваются на скалистый берег.

– А обед будет? – невинно поинтересовался Шпала.

Кажется, он добивался инфаркта у побагровевшего профессора и чётко следовал своему плану.

– Антон, заканчивай! – прикрикнул на него Иван.

Шпала медленно посмотрел на Никанорова и сделал ещё одну затяжку.

– А ты мне покамест не начальник, – пожал плечами он. – Ты так же, как и я, прикреплён к руководителю экспедиции, товарищу профессору. Вот как он скажет, так и будет. Скажет – обедать, так я пойду, возьму ложку и сяду борщ хлебать. Так-то.

И он демонстративно отвернулся.

– А вот, кажется, и обед! – обрадовался дед Пономарь, облокотившись на лопату.

По грунтовой дороге катила полуторка, которую приспособили под разъездную кухню, что обслуживала ближние бригады. На каждом из дальних полевых станов была своя стряпуха, а всех, кто трудился неподалёку от усадьбы, кормила колхозная столовая.

– Это хорошо, – согласился Шпала. – А то как раз самое пекло. Сейчас отобедаем и немного вздремнуть не помешает. А я на речку смотаюсь, окунуться.

Ивану стало жалко профессора. Коллектив ему подобрали такой, что только в разведку идти или сразу в петлю лезть. Вот и верь в людей по заветам Котёночкина. Он подошёл к Шпале и быстрым движением схватил того за предплечье. Антоша не ожидал ничего подобного и выронил папиросу. Попытался высвободить руку, но у Ивана оказалась крепкая хватка.

– Значит, так, – зло сказал Никаноров, – окунёшься ты сейчас только в работу. Зато с головой – работать сегодня будем, пока завтра не наступит. И оплата тебе будет от выкопанных кубометров. Пообедать ты, конечно, пообедаешь, а вот насчёт ужина – его ещё заработать нужно. Ясно?

Шпала, весьма смелый ещё десять секунд назад, сейчас вполне готов был к любым договорённостям. В его глазах Иван прочитал осведомлённость во вчерашнем происшествии с Курбаном. На всякий случай Антоша ещё раз дёрнул руку – безрезультатно – и молча кивнул.

Иван отпустил его рукав и вытер ладонь о комбинезон.

Полуторка подкатилась. Из кузова выглядывало широкое улыбающееся лицо Фёклы Ильиничны, говорят, ещё с Ильичом спорившей о пользе и вреде ананасов с рябчиками.

– Проголодались, касатики?

Антоша Шпала отвернулся и сплюнул в траву. Не больно-то ему и хотелось обедать. А дед Пономарь, наоборот, покопался в котомке и вынул старый, видавший всё на свете, котелок ещё со времен войны.

– Анастасия Романовна! – укоризненно произнёс Вайцеховский, – вас только за смертью посылать.

Иван, раскрасневшийся и злой, поднял голову, чтоб увидеть, как лёгкая девичья фигура в светлом костюме спрыгнула с кузова полуторки, одной рукой оттолкнувшись от борта, другой придерживая белую кепку с козырьком. Она приземлилась не хуже гимнастки, пружинисто распрямилась, собираясь ответить профессору, но прежде встретилась взглядом с Иваном.

– Настя.

Время непостоянно. Иногда оно с космической скоростью несётся вперед, увлекая тебя за собой, в себе, не давая оглянуться, задуматься, а то и просто вдохнуть. Иногда замирает, словно бережно фиксирует мгновение, уделяя внимание каждой мелочи, самой незначительной детали. Миг, которому суждено остаться в памяти как минимум двух людей.

– Ваня.

Какая она красивая. Шесть лет, как один миг, как будто не было в его жизни техникума, флота, больших городов и бескрайних морей, как будто он тот же десятиклассник на окраине станицы, которому так много нужно ей сказать, и так много от неё услышать в эту последнюю ночь.

Настя пришла к ним в класс в сорок восьмом, она уже тогда привлекала внимание всех мальчишек, хотя сама была, как мальчишка.

– Ну ясно, зассал, – рассмеялась она тем вечером и прыгнула в воду.

Их тогда было человек десять, заспорили, кто переплывёт реку в самом широком месте. Была гроза, другой берег почти не просматривался сквозь сплошную стену дождя. Иван вызвался, но в последний момент засомневался. Рассудительный Генка поддержал, следом за ним и остальные, но не Настя.

– Яйца-то, кажись, только у Наськи есть, – заржал толстый Ардалион. – Я б переплыл, если б плавать умел.

Никто не смеялся. Ардалион был знатным шутом, он презирал опасность, поэтому держался от неё подальше.

А Настя уже преодолела не меньше десяти метров.