Текст книги "1958 (СИ)"

Автор книги: Нематрос

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 31 страниц)

Глава 9

Спирин курил, когда думал. А ещё – когда просто хотел курить. Сейчас обе причины совпали, и он с удовольствием отравлял лёгкие никотином.

Осмотр места происшествия и опрос свидетелей показали, что погибший Шпала скорее всего был сильно пьян – точную степень позже назовут эксперты – и залёг на ночёвку в поле, не согласовав этот вопрос с бригадиром, который принял решение работать круглосуточно. Сам ли Шпала пришёл сюда или его доставили, выяснить пока не удалось. Попробуй найди следы там, где уже поработала сельхозтехника. Колобков склонялся к первому и самому вероятному развитию событий. Спирин возражений не имел, но что-то в этой истории его беспокоило.

Казалось бы, пиши доклад и возвращайся в Краснодар, тем более отпуск на носу. Но как-то уж слишком гладко всё выходило. Убил и сразу случайно умер. Таких совпадений Спирин в своей практике встречал, конечно, немало, тем более все найденные улики не только не противоречили, но и полностью подтверждали эту версию. Но вот тот факт, что в большом районе свидетелями двух убийств оказались механизатор Никаноров и кинооператор Калюжный, немного настораживало. Да и второй кинодеятель, Подкова, тоже был тут как тут. Не стоило ли сегодня вечером ждать третьего убийства и нахождения неподалёку этих троих? Дурость, конечно, но Спирин принял решение позвонить шефу в город и попросил остаться на некоторое время. Отпуск – это хорошо, но жена ушла, детей нет, а поехать в Сочинский санаторий ради галечных пляжей и случайных связей он не торопился. Может, вообще рванёт в Тбилиси, повидать армейского друга, почему нет?

Спирин размышлял. На раскопках завязалась ссора. В её пылу ради жажды наживы или из личной неприязни Шпала убивает Вайцеховского. По всей видимости это происходит после того, как уезжают председатель и киношники. Хотя и участия этих троих исключать нельзя, но всё-таки этот вариант гораздо менее вероятен.

Значит, в этот промежуток на раскопе находились гражданин Пономаренко, он же дед Пономарь, гражданин Никаноров и гражданка Осадчая. Допустим, гражданин Пономаренко в силу возраста и состояния здоровья не видел и не слышал ничего подозрительного, а вот Никаноров, наоборот, очевидно вступил в преступный сговор со Шпалой. Затем, уже после проведения оперативно-следственных мероприятий, днём Шпала и Никаноров встречаются, и Никаноров начинает шантажировать Шпалу. Завязывается драка, в которой Никаноров обездвиживает Шпалу, например, слишком сильно бьёт, и тот теряет сознание. Или они употребляют спиртное вместе, но Никаноров что-то подмешивает Шпале. По крайней мере по предварительному заключению эксперта Шпала был еще жив, когда угодил в жатку комбайна. Дальше Никаноров доставляет Шпалу в поля, уже пьяного, или по ходу накачивая его алкоголем, кладёт на пути следования уборочной техники, а позже прибывает туда якобы на помощь бригаде и вызывается управлять агрегатом, чтоб наверняка убить ненужного свидетеля, не полагаясь на волю случая.

Версия выглядела вполне рабочей, её нужно обязательно принять к сведению, оставалось только понять роль гражданки Осадчей во всём этом безобразии. Тем более, если Шпала убил Вайцеховского не по собственной инициативе, а в сговоре с Никаноровым. Тогда она определённо замешана.

Разговором с Анастасией Романовной Спирин и собирался продолжить сегодняшний день, но перед этим нужно заглянуть в чайную.

***

– Значит, ясли, – задумчиво произнес Буравин, осматривая большой красивый дом. Котёночкин строение уже видел не раз, ему гораздо любопытнее было наблюдать за выражением лица московского гостя.

Панас Дмитрич ждал этой встречи со своим предшественником, которого даже в глаза не видел при передаче дел. Приемо-передаточная комиссия поработала тогда как следует, инвентаризацию провели всего и вся, и будь дела с финансовой или материальной отчётностью не в порядке, Котёночкин не задумываясь дал бы ход делу, но всё было сносно. Он пришёл не на руины, а в преуспевающий колхоз, в махину, из которой выкинуло на ходу машиниста, а чтоб не сбавить ход, нужно только кое-где перенастроить механизм.

Чего-то ждать, от человека, который так нехорошо попрощался с колхозом, а теперь приехал натуральным начальством, из Министерства, хоть и по торжественному поводу, а всё ж с полномочиями и властью?

И вот с самого утра Котёночкин ездил с Буравиным по колхозным угодьям. Буравин хозяйским глазом подмечал самую суть, задавал нужные и правильные вопросы, и Панас Дмитрич невольно проникся к нему уважением. Нет, не из говорунов-пустобрёхов был предыдущий председатель, знал свое дело, просто в методах оказался неразборчив.

Прошлись по свинарникам, за которые так радел Владимир Владимирович. Буравин внимательно осмотрел самокормушки для молодняка, для которых использовались бочки из-под рыбы – тоже придумка Подаксиньевика.

– Хитро, – кивнул Буравин. – Просто, а эффективно.

Понравились ему и станки, где теперь размещались по две матки с приплодом вместо одной.

– Тоже твоих рук дело? – спросил он у Володи.

Тот коротко кивнул, а Буравин только покачал головой.

– Не тесно? – спросил он.

– Панас Дмитрич обещал на этот год два кирпичных свинарника поставить, каждый голов на восемьсот, – не моргнув глазом выдал желаемое за действительное Подаксиньевик, – внутри дорожки заасфальтируем, канализационные стоки спроектируем, вентиляцию. Что свиньям – там людям не стыдно ночевать будет, да Федот Борисыч?

Последнее адресовалось Шмуглому, который был, разумеется, тут как тут. А как же, начальство приехало, да не какое-нибудь, а почти родное. Но на эту реплику он предпочёл не реагировать, и на всякий случай даже отвернулся.

А этого сопляка он ещё успеет поставить на место. Всенепременно!

– А у тебя, Шмуглый, дела не так спорятся, – изрёк Буравин на выходе. – Были мы тут на машинном дворе…

Такой разговор совсем не входил в планы главного инженера, и он засобирался по делам. Ходить вместе с бывшим и нынешним председателями стало невыносимо скучно, да и чревато.

– Ты подожди, – остановил его Котёночкин, – послушай. При чужих людях не стал бы говорить, но Николай Николаич нам не совсем чужой, в курсе дел в колхозе.

Шмуглый неуверенно посмотрел то на одного, то на второго, и даже немного сжался, что ли. Да румянец сошёл.

– Ты в колхозном гараже когда последний раз был? – прямо спросил Котёночкин. Буравин заинтересованно смотрел на рабочие будни когда-то родного колхоза.

– Обижаете, Панас Дмитрич, да я хоть и сегодня с пяти утра там, например.

– Ну тогда не обессудь, Федот, – вздохнул Котеночкин. – Ты ямы там видел? Не каждый трактор к ангару проедет, грузовикам лавировать приходится, а легковому транспорту путь вообще заказан. Да будь у нас Спарта, мы бы в эти ямы некрасивых мальчиков сбрасывали! А на складе гравия двести тонн, ты хоть щепотку попросил? Или мне за тебя думать надо? На свеклопункте свеклопогрузчик полгода без дела стоит, а им щебень грузить – самое оно. Ребята готовы, дайте, говорят, команду, всё сделаем. Это тоже мне за тебя спланировать? Тогда встаёт вопрос, зачем мне главный инженер?

Буравин над чем-то задумался. Возможно, взглянул со стороны на безынициативного помощника, которого держал при себе. Да не одного – всех, как на подбор.

После ухода инженера и зоотехника, когда остались наедине, Буравин заметил:

– Про свеклопогрузчик ловко вы. Я бы даже не подумал.

– А что делать, – пожал плечами Котёночкин, – у нас на целине на первых порах три колымаги были на все виды работ. Приходилось выкручиваться.

– И Володю разглядел, – задумчиво добавил Буравин. – Толковый парень, а я как-то не приметил. Вправду, со стороны многое по-другому видится.

И вот к обеду, когда они обошли все интересующие министерского представителя объекты и возвращались к правлению пообедать, дорога завела их аккурат к несостоявшемуся дому Буравина.

– Остановите, – попросил он.

Внутрь заходить не стал, обошел кругом, сощурив глаз осмотрел со всех сторон.

– Значит, ясли, – произнес задумчиво. И чуть ли не впервые за сегодняшний день на его губах заиграло подобие улыбки. – А что, хорошо. Правильно всё сделали, Панас Дмитрич.

– Так это не я, люди так решили. До моего прихода.

Буравин похлопал по плечу Котёночкина.

– Пришли вы, я слышал, и вовсе почти случайно? Но очень кстати пришлись, на своём, как говорится, месте оказались. Я ведь в некотором роде опасался этой поездки, мало ли, как и что. А теперь вижу, в надёжных руках колхоз. А от меня если что нужно, только дайте знать, изыщем пути решения.

Когда они подъехали к усадьбе правления, Панас Дмитрич с неудовольствием увидел припаркованную Волгу Беркова.

Сам Берков сидел внутри, и вышел, только завидев подъезжающую Победу. Обычно, если он оказывался в правлении любого колхоза в отсутствие председателя, то смело заходил в кабинет и обустраивался на руководящем месте, курил, невзирая на предпочтения хозяина кабинета, пил чай, читал газеты и журналы, загибая уголки. Котёночкин терпеть не мог загнутых уголков, всегда имел закладку, и в последнее время прятал все газеты и журналы в тумбочку под ключ. Однако сейчас с ним был «человек из Министерства», потому Берков соблюдал правила приличия, вышел и сделал первый шаг навстречу с протянутой рукой.

– Николай Николаевич! – выдавил Берков из себя смесь подобострастия и пренебрежения, как умел только он, и чему не научат в университетах и академиях, протягивая руку Буравину.

Котёночкин в общих чертах был наслышан о взаимоотношениях своего предшественника с районным начальством, поэтому с большим любопытством наблюдал разворачивающееся действо.

Буравин внимательно смотрел на Беркова, то ли не узнал, то ли убедительно делал вид. Руки пока не тянул.

– Дмитрий. Анатольевич, – подсказал Берков.

– М-м, – ответил Буравин. – Да. Точно. Дмитрий Анатольевич.

Выждав министерскую паузу, он ответил на рукопожатие.

– Как дела. В Министерстве? – в два предложения спросил Берков. – Не скучаете?

По всему видно было, что этот разговор Буравин не только поддерживать, но и начинать не особо хотел. Он шёл рядом с Котёночкиным, и Панасу Дмитричу стало даже несколько неудобно, в конце концов Берков так или иначе приходился ему начальником. С другой же стороны, он получал от этого какое-то едва уловимое удовольствие. Он разбирался в людях, жизнь вынудила, и с удовлетворением отметил, что взгляды Буравина кажется очевидно ближе к его собственным воззрениям, чем к способам и методам управления секретаря райкома.

– Да, Николай Николаевич, – произнес вдруг он и снова не без довольства отметил, что на его реплику Буравин отреагировал сразу, – вы сказали, что если что-нибудь понадобится, мы можем обратиться…

– Вы можете обратиться. В район. Товарищ Котёнкин, – со свойственной ему деликатностью постарался не выпасть из разговора Берков.

– Слушайте, ну не с вами ведь разговаривают, – впервые повернулся к нему Буравин. – Вы что-то хотели? Что-то конкретное? С инспекцией в район я приеду обязательно, но позже, в сентябре или октябре. Тогда и поговорим. А сейчас прошу оставить нас.

Берков побагровел так, что выглядел ну чисто варёным раком в пиджаке и жёлтой рубашке.

– Честь. Имею. – отрезал он не к месту и остановился на деревянных ступенях.

Он походил сейчас на Синьора Помидора из сказки про Чиполлино, и казалось, вот-вот взорвётся. Налаживанию связей между колхозом и районом сегодняшний день точно не поспособствует, подумал Котеночкин, заходя в усадьбу.

– Я с вашего позволения отлучусь, – улыбнулся Буравин, – необходимо подумать о роли личности в истории.

Котёночкин хотел пояснить, где находится мыслительная комната, но вспомнил, что Буравин знает тут всё не хуже него, и молча направился в кабинет.

Главный агроном Рубашко был в полях, бухгалтер Смирнов на обеде, так что кабинет пустовал. Так Панасу Дмитричу показалось на первый взгляд.

Он прошёл к столу, собираясь быстро обзвонить полевые станы, как неожиданно замер.

На диване сидела Тамара.

Этого не могло быть. Невозможно. Абсолютно точно.

Но она сидела.

Панас Дмитрич буквально перестал ощущать своё тело, оно стало каким-то огромным, мягким, как поролон, и далёким, как солнце, а его сознание забилось в самый угол, как нассавший в тапки котёнок в ожидании неотвратимого наказания. Ноги буквально подкосились, и он неимоверным усилием опёрся непослушной рукой о стол. Крепко зажмурился, приходя в себя.

Но это не помогло. Тамара всё так же сидела на диване.

– Тома, – выдавил он.

Тамара встала и подошла к нему. Провела рукой по шее и щеке, как умела только она, другой рукой взлохматила волосы и прошептала на ухо:

– Поня, – нежный, родной голос, – я так соскучилась…

Никто и никогда не посмел бы назвать его Поней. Кроме неё. Ей было позволено всё. Она была частью него, частью его жизни. Когда-то она и была его жизнью. Была…

– Я… тоже… – Панас Дмитрич не был уверен, что произнёс это вслух. Он втянул ноздрями её запах, её аромат, тонкий, едва уловимый, но тот самый, который не спутаешь ни с чем.

Ему вдруг захотелось поцеловать её. Он наклонился вперёд, но Тамара подалась чуть в сторону, прислонившись губами к его уху.

– Позже, любимый. Ещё не время. Ты должен сделать кое-что. Я скажу, когда придёт пора. А пока знай, что я рядом с тобой, и скоро мы будем вместе.

Она направилась к выходу, не обернувшись. Панас Дмитрич сел простреленной задницей на стол, иначе бы просто потерял равновесие. Сердце, замершее на несколько мгновений, теперь навёрстывало упущенное. В дверях Тамара чуть не столкнулась с Буравиным. Тот будто бы даже смутился.

– Здрасьте, – сказала она.

– Добрый день, – галантно произнес он, выпуская девушку из помещения.

Николай Николаич подошел к председательскому столу, хотел что-то сказать, но промолчал, увидев состояние Котеночкина.

– Вы… – попытался сформулировать мысль Панас Дмитрич, – вы тоже её видели?

– Разумеется, – улыбнулся Буравин. – Очень эффектная молодая женщина. Вы, такое чувство, не в своей тарелке. Вам нехорошо? Может быть, я не вовремя? Помешал?

Вполне логичным на месте Буравина было подумать, что он стал невольным свидетелем каких-то не совсем благоразумных и не являющихся достоянием общественности, отношений.

– Нет, – выдохнул Котеночкин, – пожалуй, что нет.

Взгляд его всё еще был расфокусирован, а мысли плясали в задорном хороводе под польку или кан-кан.

Тамара умерла шесть лет назад, когда Котеночкин покорял целину. Она осталась в Москве, хотя рвалась с ним. Договорились, что в первую зиму обоснуются мужчины, а весной к ним присоединятся жёны и боевые подруги.

В феврале на железнодорожной станции она увидела, как маленький пацан, которого вела за руку бабушка, поскользнулся и упал на пути прямо под приходящий поезд. Она среагировала первой, быстрее всех мужчин, прыгнула на рельсы и вытащила пацанёнка. А сама не успела, поезд протащил её около сорока метров. Она очень любила детей. Своих у них с Панасом не было и уже не будет. Котёночкин прилетел, как только смог, но на это ушло почти двое суток, и единственный ритуал прощания, который им был позволен – поцелуй в лоб.

– А кто она? – спросил Буравин.

– Моя жена… – всё еще не вынырнув из накрывшей пучины, ответил Панас Дмитрич.

Буравин молча налил из графина стакан воды и подал Котёночкину, что оказалось весьма кстати. Панас Дмитрич выпил в два глотка, и эта вода словно оказавшись вдруг живой, постепенно вернула его к реальности.

– Молоденькая, – с некоторым удивлением отметил Буравин, но Котёночкин никак не прокомментировал это, и он продолжил, – Мы закончили на том, что вам есть с чем обратиться.

– Ах, да, точно, – произнёс Панас Дмитрич. Голос, как и самообладание, возвращался к нему. – Не уверен, что этот вопрос так уж необходимо решать через министерство, но нам не хватает машин. Не успеваем вывозить. Потеряем хлеб.

– Сколько нужно? – по-деловому спросил Буравин.

– Двадцать грузовиков на пять дней, – отрапортовал Котёночкин.

– Постараемся устроить, – кивнул Николай Николаевич. – Не обещаю, но, думаю, если по Краснодару поскрести, и не то можно найти. Я как раз собирался туда ехать, на месте переговорю с людьми, думаю, не откажут.

Котёночкин дал в распоряжение Буравина Победу с водителем, и распрощавшись, плюхнулся в кресло. Предстояло о многом подумать, да хотя бы просто прийти в себя.

Глава 10

Сады произвели на Андрюшу неизгладимое впечатление. Сотни и тысячи яблонь, груш, персиков стройными рядами уходили к горизонту, как солдаты невидимого полководца в походном строю.

Ещё были вишни и черешни, отдельно – ореховая роща. Самые масштабные площади занимали виноградники. Григорий Рубашко, главный агроном, был заядлым виноградарем, а потому долго и подробно разъяснял все тонкости и особенности: сначала основными вехами на камеру, а потом в красках и, не чураясь крепкого словца, делал пояснения в приватной беседе.

С одной стороны, под виноград отводили самую каменистую почву, которую в Кубанских степях ещё нужно было поискать, а с другой – верхние гронки на каждой лозе срезали, чтоб вся влага и питательные вещества достаточно наливали ягоды по низам.

– Мускат Гамбургский, – только успевал указывать Рубашко, – а это Арени, Саперави, Американская лоза, Мерло.

Андрюша поинтересовался, куда идёт виноград.

Рубашко в ответ обещал дать им попробовать «конечный продукт». Звучало, как угроза, но Подкова с радостью согласился и внёс дегустацию в распорядок дня в графу «ужин».

К усадьбе вернулись после обеда. Рубашко откланялся, сказав, что ему ещё нужно успеть побывать в каждой из полевых бригад, и укатил, поднимая пыль.

В это время из усадьбы вышла Анастасия Романовна.

Андрюша радостно помахал ей рукой.

– Анастасия Романовна! – улыбнулся он. – А что вы делаете сегодня вечером?

Ассистентка профессора, казалось, не сразу его заметила, она шла, имея весьма задумчивый вид.

– Что, простите? – почти уткнувшись в кинематографистов, наконец вернулась в реальность она.

– Говорю, что хотел бы взять у вас интервью, – произнёс Андрюша, – для фильма разумеется.

И он извиняясь-вопросительно посмотрел на Подкову. Тот кивнул.

– У меня? – как будто даже опешила Настя, – интервью?

– В планах было взять у профессора, но, боюсь, не выйдет, – хмуро произнёс Подкова.

– Я пока не знаю, – ответила Настя. – Мне здесь делать по всей видимости больше нечего. Раскопки заморожены, экспонаты временно стали вещественными доказательствами, а научный руководитель вообще разрублен пополам.

И Настя снова нахмурилась.

– Поэтому, если я больше не понадоблюсь следствию в качестве свидетеля, то собираюсь выехать в Керчь, на некрополь, куда мы и собирались с профессором изначально. Похоронами будет заниматься университет, все необходимые распоряжения уже даны, так что я вряд ли ещё чем-то могу быть полезной.

– Можете! – с жаром сказал Андрюша. – Я, может быть, только благодаря вам заинтересовался археологией. Мне всё-всё интересно, и я даже выпросил для этого десятиминутку в новом киноальманахе.

Произнесено это было даже чересчур пылко.

– Как весьма ценный сотрудник, – не без гордости продолжил он, повернувшись к Подкове. – Правда же?

– Правда, правда, – подтвердил Семён Ильич.

– Поэтому если у вас есть лишний денёк в запасе, я бы очень просил вас задержаться для сьемок, а уже завтра, – он запнулся, – или послезавтра, ехать в свою Керчь.

– Я польщена, – впервые с начала разговора улыбнулась Настя. – Ну если вы просите…

– Настаиваю!

– … настаиваете, то я, конечно, задержусь ещё на денёк.

– А вечером, – продолжил воодушевленный Андрюша, – приезжает кинопередвижка, будут показывать фильм. Вы в Москве, наверное, часто в кино бываете?

– Нет, не очень, – будто бы смутилась Настя.

– Но бываете? Так вот, в кинотеатре смотреть, конечно, здорово, но вот так, на свежем воздухе, поверьте, познаётся самая суть искусства.

Двигаясь по аллее, они оказались за колхозной усадьбой, где был разбит сад, несравнимо меньший, чем те, что они видели, но очень заботливо ухоженный и опрятный. Здесь тоже были и яблони, и груши, а ещё сирень. Пусть деревьев здесь было намного меньше, все они были окультурены – сформированы кроны, побелены стволы и взрыхлены приствольные круги.

– Поберегись! – раздался зычный женский голос.

За разговором киношно-археологическая компания не заметила, как забрела «на линию огня» молодёжного звена садовой бригады, которое прямо сейчас в лице трёх молодых комсомолок и одного конного опрыскивателя, ухаживали за садом. Двое девушек разводили в большом железном баке парижскую зелень, а третья из шланга орошала кроны деревьев. Именно её голос спас мирно беседующих представителей культуры и науки от опрыскивания.

– А ну, кто хочет продезинфицироваться – раздевайся! – снова прикрикнула она, но желающих не нашлось. Андрюша был бы не прочь раздеться, но не один, а с Настей, и не прилюдно, а тет-а-тет. От одной этой мысли он снова покраснел.

– А вы не смотрели «Летят журавли»? – спросил он, чтоб переменить тему разговора, а ещё вернее – ход собственных мыслей.

– Нет, – ответила Настя. – Не довелось. Это что-то о природе?

– Ага, – буркнул Подкова, – о природе. Человеческой.

– Вы правда не видели? – приободрился Андрюша. – Тогда вам обязательно стоит его посмотреть! Я беру шефство над местным киномехаником, и мы привезём этот фильм сегодня в колхоз. Там Татьяна Самойлова так сыграла, феноменально просто. Она, кстати, в этой роли на вас очень похожа…

– Правда? – улыбнулась Настя. – Тогда я обязательно хочу его посмотреть.

– Я раза четыре уже смотрел! – оседлал конька Андрюша, – там такие операторские находки, ух! А режиссура! А сценарий! Вы правда, не видели? Я бы мечтал снять такой фильм, да.

– Умеете заинтриговать, – ответила Настя. – Вечером я буду самым внимательным зрителем.

– А еще он взял золотую пальмовую ветвь в Каннах! Первый советский фильм, понимаете? А у нас об этом нигде не написали и по радио не сказали. Была одна заметка, в «Известиях», по-моему, и то, коротко, что, мол наш фильм получил главную награду фестиваля. Ни названия фильма, ни режиссера, ни на каком фестивале отличились. Как, должно быть, обидно.

– Ладно, ладно, – вмешался Подкова, – загрузил девушку, не знает уже, куда деться от тебя. Дуй давай в райцентр, а то наобещал, а фильм не достанешь.

Киношники откланялись, а Настя присела на лавочку, укрывшуюся в тени деревьев. На ней, должно быть, было очень приятно посидеть в обеденный перерыв, покурить, если куришь, и поразмышлять о чём-нибудь волнующем и прекрасном, если мозг позволял выстраивать мыслительные процессы. В остальных случаях неплохо было и просто посидеть.

Впрочем, поразмышлять Насте не дали.

***

Спирин нутром чуял курилки, видимо с увеличением стажа ты подмечаешь такие места уже на автомате, а тем более, если профессия требует отменной наблюдательности.

В курилке сидела Анастасия Романовна. Зверь, который бежит на ловца, даже очень красивый, всё равно остается зверем. Если она и не обрадовалась его появлению, то виду не подала. Спирин сделал ещё одну пометку в её «личном деле» – либо она действительно ни при чём, либо, если замешана, великолепно владеет собой, и с ней придётся повозиться.

– Я вот что подумал, Анастасия Романовна, – завёл непринуждённый разговор он, присаживаясь рядом на лавку.

Она сидела прямо посреди скамейки, закинув ногу на ногу и не подвинулась ни на сантиметр, чтоб следователю стало комфортно или хотя бы удобно.

Они оба молчали, а Спирин закурил. Без спросу. В отместку, так сказать.

– Так вот, я что подумал, – продолжил он. – Не кажется ли вам, что слишком удобно и гладко выходит, что Шпала убил профессора, затем напился и попал под комбайн?

– Не знаю, – пожала плечами Настя, – мне кажется, Шпале вовсе не удобно и не гладко в этой ситуации.

– Вы правы, – согласился Спирин. – Шпале неудобно. А вот убийце – если мы предположим, что убийца – это какой-то другой человек – очень даже на руку.

– Пожалуй, – согласилась Настя. – Но если вы обсуждаете это со мной, то или очень мне доверяете, или думаете, что убийца – я, и пытаетесь спровоцировать. Нет?

– Но ведь вы не убивали? – ответил вопросом на вопрос Спирин.

– Я бы запомнила, – вздохнула Анастасия Романовна.

Неожиданно она вздрогнула, чуть не подпрыгнув на лавке и резко обернулась. Спирин сделал то же самое, но никого не увидел. Шестерёнки аналитического механизма завертелись.

***

Витяй тихо подошел к скамейке между деревьев и некоторое время стоял молча, слушая разговор. Настя ещё не видела его, и это было его козырем. Следователь определённо знал свое дело, и всё больше нравился Витяю. Да, у него была вполне понятная цель – найти убийцу и разобраться в мотивах убийцы или убийц, и пока Витяй мало представлял, как её достижение Спириным поможет ему вернуться домой, но в целом желал ему удачи, хотя бы просто оттого, что этим он весьма подпортит жизнь двуличной сволочи.

– Давай, сука, скажи ему правду! – громко крикнул он ей на ухо.

Настя вздрогнула и резко обернулась.

– Не ожидала, да? – с упоением произнёс Витяй. В его положении приходилось радоваться даже таким мелочам. Он прекрасно понимал, насколько для этой непонятной, но опасной женщины, оказался не вовремя здесь и сейчас и собирался выжать из ситуации максимум.

Настя медленно повернулась обратно. Говорить с Витяем было для неё абсолютно неприемлемым.

– Вы кого-то увидели? – спросил следователь, пристально вглядываясь в её лицо.

– Давай, мымра, скажи, кого ты увидела! – злорадствовал Витяй. Ему нужно вывести её из себя. Он хорошо осознавал, как трудно её мозгу отдавать необходимые команды, чтоб выглядеть естественно. Так, наверное, чувствуют себя шизофреники или параноики в периоды обострений.

– Вовсе нет, – взяла себя в руки Настя. – Одна из девушек показалась знакомой, но, кажется, я обозналась.

– Я уж подумал грешным делом, что вы призрака увидели, – предположил Спирин как бы между прочим, но цепко вглядываясь в каждое движение Осадчей, в мимику лица, выражение глаз.

– Слушай, а хочешь меня за член потрогать? – обыденно спросил Витяй у Насти, по-прежнему стоя прямо за спиной. Он подумывал даже, не достать ли его из джинсов для убедительности, ведь с молнией он уже разобрался, но решил приберечь этот козырь до лучших времён. Главное – верить, что они вообще наступят.

– Вы знаете, мне что-то не очень хорошо, – произнесла Настя.

Спирин видел, что девушка побледнела, но отнёс это к последствиям неудобности разговора, а потому собирался разыгрывать этот козырь хоть до потери её сознания. Она что-то скрывает, его чутьё буквально кричало об этом.

– Воды? – спросил он.

– Мне бы лучше прилечь, – слабым голосом ответила она. – Кажется, только сейчас меня накрыло осознание произошедшего, весь ужас трагедии. Завтра утром мы бы могли продолжить разговор.

– Завтра утром настоящий убийца может замести все следы, если ему не помешать, – с нажимом произнёс Спирин.

– Завтра утром у меня будет такой стояк, что ты пожалеешь, что не можешь прикоснуться к возбужденному естеству, – не менее напористо продолжал Витяй. Он обошёл скамейку и стоял теперь прямо перед ней, корча рожи, как недорогой аниматор из местного ТЮЗа.

– Что вы сказали? – переспросила Настя Спирина.

– Я говорю, что в лучшем случае убийца заметёт следы, а в худшем ещё кого-нибудь убьёт.

– Я говорю, мужика у тебя давно не было, поэтому ты такая злая, – это уже Витяй.

– Заткнись! – почти выкрикнула Настя.

– Что, простите? – уточнил Спирин.

– Это я не вам.

– А… – Спирин оглянулся, – кому?

– Слушайте, мне правда очень плохо. Проводите меня пожалуйста к доктору. Настя попробовала подняться, но пошатнулась. Спирин подставил плечо и руки. Она мягко осела в них, прикоснувшись грудью и бедром к крепкому мужскому телу. Спирин, как следователь, не должен был чувствовать исходящего от неё зова плоти, но как мужчина ощущал в полной мере.

Настя, опустив голову на его плечо, победоносно зыркнула на Витяя. Кажется, этот раунд остался за ней.

– Я не отстану от тебя, слышишь? – твердо сказал он. – Теперь я всегда буду рядом, ты на стену полезешь, только бы избавиться от меня, поняла?!

Если она сказала правду, то чтоб избавиться от него, ей нужно просто выждать пять дней, а вот ему провести оставшиеся сто часов жизни в такой неприятной компании, это высший самосуд и извращенный суицид. Однако, лучшего Витяй пока не придумал.

– Угу, – буркнула Настя и провалилась в контролируемый обморок.

– Вот же чёрт, – Спирин кряхтя полу-усадил, полу-уложил её на лавку.

– Да врёт она все! – с досады наподдал ногой Витяй. И вот сейчас он впервые почувствовал разницу в «прозрачности» материй.

Через Спирина нога прошла в высшей степени легко, они точно существовали в разных реальностях. Лавку Витяй как будто бы даже почувствовал, а вот Настя при всей своей прозрачности ударила его слабым статическим электричеством, так, что Витяй даже вздрогнул. Но и Настя тоже, она даже приоткрыла один глаз.

– Ещё эпилепсии мне тут не хватало, – буркнул Спирин и полез грязными пальцами ей в рот, удостовериться, что язык не запал. – Эй, дамы, – уже гораздо громче крикнул он комсомолкам-садоводам, – будьте добры, позвоните в больницу, здесь девушке плохо.

– Ничего, – присел на корточки Витяй, обращаясь к бессознательной Насте, – я тебе такого в рот напихаю, что эти следовательские пальцы покажутся райским деликатесом. Ты меня ещё не знаешь! На вот, посмотри!

И Витяй принялся демонстративно расстегивать ширинку, решив, что более лучших времён ждать не стоит.

Настя ощерилась, не открывая глаз. Может быть, этот раунд она и забрала, но кажется, он нащупал верное направление для удара – она явно не любит, когда ей суют что-либо в рот. Сам до конца не осознавая, он попал в больное место. Витяй решил ещё раз «высечь» искру, попытавшись дать ей пощечину, но ничего не вышло. Видимо, эта энергия, какое бы происхождение она не имела, тоже накапливается.

В это время Спирин попытался прощупать пульс Насти и не смог этого сделать – поразительно, Витяй буквально видел, как она вогнала себя в анабиоз. Спирин наклонился, слушая дыхание, и тоже безрезультатно.

– Вот чёрт, – выругался он и наклонился к её губам. Витяй не знал, было ли приятным для Спирина это искусственное дыхание, но для Насти, очевидно, оно оказалось весьма кстати.

– Ах ты, сволочь, – зло прошипел Витяй, наклонившись к самому её лицу. – Хоть бы он надул тебя, как проклятый воздушный шарик, как десантник любимую грелку, чтоб у тебя задница лопнула по швам, а кишки намотались на окрестные провода!

Настя должна была отреагировать на этот пассаж, но держалась крепко, её самообладанию можно было позавидовать.