Текст книги "1958 (СИ)"

Автор книги: Нематрос

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 31 страниц)

Глава 7

Ехали молча, каждый думал о своём, каждый то и дело порывался что-то сказать, объяснить, но не находил слов, а может считал их неподходящими. Потому молчали. Иван теперь явственно ощутил, что хворь его всё-таки одолела. Особо очевидным это стало после того, как в стремительном ритме дня наступила небольшая передышка. А ещё он понял, что безумно голоден, что со вчерашнего вечера ничего не ел.

Он сидел к Генке левым, заплывшим глазом, и тот бросал косые взгляды на творение своих рук.

– Чего надо? – зло спросил Генка, сплюнув на дорогу. Это было с полчаса назад, там, в солнечном мире. Генка подпёр своими кулачищами бока, закатанные рукава рубашки являли миру загорелые жилистые предплечья, и не сулили Ивану ничего хорошего. Глаза под козырьком кепки напоминали две узкие бойницы, метавшие молнии злобы и ярости.

А Иван неожиданно и сам не мог сформулировать, чего ему надо. Вот только что мог, стремился, пытался, а сейчас, оказавшись на ярком солнце, будто растаял, обомлел, смягчился, словно это солнце пронзило его лучами, расщепило на тысячи Иванов, каждый из которых хотел просто жить, дышать, существовать с этим миром в унисон. Он стоял и улыбался, болезненно, глупо, но счастливо и умиротворённо.

– Совсем больной? – задал следующий вопрос Генка, подойдя к Ивану вплотную. Не дождавшись ответа, он ухватил за плечо и с силой тряхнул Никанорова, надеясь хоть таким способом выбить из него дурь.

Дурь не выбивалась, и это только разозлило Генку. Он толкнул Ивана в грудь, и тот повалился на задницу. Устоять у него не было ни единого шанса, да он и не пытался. Под ладонями Иван почувствовал горячий, мягкий асфальт. Генка нависал над ним башней, исполином, неотвратимой карой за содеянное, в чем бы оно ни заключалось. Так они и проводили эти долгие секунды – один сидел и по-прежнему улыбался, другой зло испепелял его взглядом. Солнце наблюдало за ними отрешённо, дорога насколько хватало глаз была пуста.

Вдруг, неожиданно, как-то само собой, но что-то изменилось. Только что было так, а стало по-другому. Вряд ли Иван или Генка могли бы точно описать произошедшее, хоть между ними, хоть внутри каждого в отдельности, но это никак не отменяло факта случившегося.

Иван протянул руку. Генка ухватил его ладонь своей могучей рукой и рывком поднял. Они стояли и смотрели друг другу в глаза, как делали не раз когда-то давным-давно, многие годы назад. Генка увидел вдруг, что Иван ему не врал, но видел он и то, что Ивану глубоко безразлично, верит он ему или нет. Верит ли ему хоть кто-то вообще. Как будто его друг узнал, почувствовал, распознал что-то важное, судьбоносное, известное теперь только ему, такое, что бесполезно объяснять кому-то еще, и этим кем-то, непонятливым и в некотором роде лишним, чужим был сейчас сам Генка, и это его злило, но не очевидно, а где-то глубоко внутри, пока ещё слабо пульсирующей искоркой, которая тем не менее, могла вмиг вызвать бушующее пламя.

– Мы не спали, – просто сказал Иван. – Никогда.

– Я знаю, – так же просто ответил Генка. – Но ты любишь её?

Иван не спешил с ответом. Он сам не знал этого. Теперь не знал. Да и любовь казалась чем-то неуместным, плоским, не объясняющим и десятой доли наполняющих его чувств.

– А я люблю, – не дождался ответа Генка.

Иван только пожал плечами, чем ещё больше разозлил Генку.

– Понимаю, – коротко произнёс Никаноров, – любишь.

– А-а-ай, – махнул на него рукой Генка, – ни черта ты не понимаешь!

– Не понимаю, – согласился Иван. Он был подобен сейчас большому шару из теста, бесформенному, мягкому, лепи, что хочешь. Солнце как-то повлияло на него или что-то другое, сказать было трудно.

Генка прошагал вокруг грузовика, размашисто и решительно, так что очень скоро опять оказался перед Иваном.

– Не пойму, – сказал он, – сам догнал, нарывался, а сейчас мямлишь. С тобой всё в порядке? Хотя вижу, что нет.

– Нет, – согласился Иван. – А может быть, со мной только сейчас и стало всё в порядке.

По выражению лица Генки было очевидным, что он не очень-то понимает эти невидимые метаморфозы, и уж не принимает тем более, но Иван терпеливо смотрел на него, как смотрят на ребёнка, объясняя ему прописную истину в десятый уже раз. Только Генка был в этой ситуации таким ребенком, что мог и по щам съездить, если почует насмешку. А что-то такое и считывалось по его глазам – Иван стоял против солнца, щурился, непроизвольно придавая своему лицу выражение хитрое и насмешливое.

– Любишь – забирай, – просто сказал он.

– Она не вещь, чтоб забирать-отдавать, – насупился Генка, долговязый рыцарь печального образа и твёрдых принципов.

– Так и ты забирай не как вещь, а как личность, как члена партии, как коммуниста прекрасного будущего в конце концов! Женщины такое любят – пришел, сказал «моё» и увез в свой сказочный замок. А Настя всем женщинам женщина – оценит. Поехали?

Генка недоверчиво смотрел на друга, все ещё сомневаясь, не шутит ли тот. Иван не шутил.

– Слушай, я ей не хозяин, не могу приказать, кого любить, а кого нет. Но могу пообещать тебе, что никогда и ни за что я не встану у вас на пути. Так пойдёт?

– Думаешь, у меня есть шанс? – серьёзно спросил Генка.

Иван решил не говорить правду. То, что он думал, вытекало из того, что он видел, а видел он такое, что не укладывалось в голове и сулило разве что неприятности. Поэтому он ответил неопределённо:

– Не попробуешь – не узнаешь.

Но тут же твердо добавил:

– Я не узнаю тебя. Того Генку, который не раздумывая ввязывался в драку один против пятерых, который бросался в ледяную полынью за пьяным дедом Степаном, чья жизнь – тьфу, он сам за неё не держался. Того Генку, который на пожаре в свинарнике всех поросей вынес живыми, разве что с чуть румяными боками. Того Генку, чьё слово – чугунный мост, такое же твёрдое. И дорогое.

Генка опять не мог понять, не насмехается ли Иван над ним, но решимость заворочалась внутри тем особым образом, когда делать уже проще, чем не делать.

– Поехали, – сказал он.

Это решение далось ему легко, но приняв его, Генка испугался. Он пока не понимал, чего именно, но холодок внутри прихватил внутренности, как иней – утренний осенний пейзаж. Солнце и полоска асфальта в сторону Краснодара манили его гораздо сильнее, чем стена дождя за спиной, но чугунное слово уже дано.

– Залезай, – бросил он и без того уже наполовину вскарабкавшемуся в кабину Ивану. Сам же схватил мотоцикл, поднял его, как Милон Кротонский – быка, и, кряхтя, запихнул через борт в кузов.

И вот теперь они подъезжали к хутору. Иван с грустью смотрел, как ливень губил пшеницу, уже полностью прибитую к земле, да и не к земле даже, а к воде, которая стояла в поле. Его бил озноб, но ещё сильнее прибивало предчувствие чего-то ужасного и неотвратимого. Он слабо представлял себе диалог с голой Настей и решительным Генкой об их совместном будущем. То, что Настя в их последнюю встречу одеваться не собиралась, он запомнил наверняка. То, что Генка, хоть и вполне прилично одетый, может наворотить дел, Иван видел прямо сейчас. Ему даже подумалось, что вполне разумным будет не заходить домой самому, просто захлопнуть за Генкой дверь снаружи, и подождать, что будет.

А ещё он чувствовал, как нечто светлое и ясное, наполнявшее его совсем недавно, там, на солнечной стороне, уходит, будто тает под проливным дождем, и он опять погружается в неопределённость и безнадегу мира, из которого вынули все краски. И теперь они с Генкой опять никакие не друзья, а двое взрослых мужиков, сведённых жизнью на пути из точки А в точку бифуркации.

***

Дверь распахнулась, и в хату, пригнувшись, зашёл долговязый водитель Геннадий, замер на крыльце, осматриваясь, увидел сидящего на кровати перебинтованного следователя, задумчиво закатившего глаза, примостившего загипсованную ногу на мягкой, особым образом взбитой хозяйской подушке, машинально кивнул ему, перевёл взгляд дальше, на оператора, кивнул и ему, а потом наглым образом проигнорировал Витяя, развалившегося на диване в удобной позе.

Следом зашел Иван Никаноров. Тоже бегло осмотрел комнату, будто ища кого-то, и не найдя, произнёс:

– Здравствуйте!

Следователь открыл глаза и приветственно кивнул, оператор Андрюша взмахнул рукой, а Витяй мог бы приветствовать вошедших хоть на всех языках мира, но так и не достиг бы результата, поэтому ограничился кратким ничем.

– А где?.. – начал было интересоваться Иван, но осёкся и замолчал.

– Гражданка Осадчая? – уставился на него следователь.

– Она самая, – неуверенно согласился Иван.

– С этим вопросом я бы хотел обратиться к вам, – ответил Спирин. Говорить приходилось громко, потому что дождь не думал прекращаться, он прочно вошёл в жизнь станицы, расположился по-хозяйски, определённо собираясь остаться тут насовсем. До реки теперь оставалось не больше тридцати метров, хотя в обычных погодных условиях она была в сотне как минимум.

– А почему ко мне? – делано удивился Иван.

– Хотя бы потому, что это ваш дом, – пожал плечами Спирин, но тут же пожалел об этом – проклятая ключица.

– Что же мне теперь, знать о каждом человеке в станице, если вы вдруг решили нанести мне визит вежливости? – задал справедливый вопрос Никаноров.

– Не о каждом, – поморщился Спирин, – но о тех, кого последний раз видели в вашем доме, полагаю спросить вполне резонным. Тем более, – следователь кивнул головой на Андрюшу, – видели её в весьма… хм.. первозданном виде. Да, товарищ кинодеятель?

– Совершенно верно, – коротко согласился оператор.

– В первозданном виде – голой что ли? – уточнил Иван.

– Совершенно верно, – повторил Андрюша и добавил, помолчав, – и не одну.

Витяй, разглядывавший Генку, видел, как тот метнул тяжёлый взгляд на Ивана, но единственное, что мог сделать в сложившихся обстоятельствах, это просто принять к сведению.

– Не одну – в смысле двух? – округлил глаза Никаноров. Он то ли не понял, то ли откровенно издевался. От Спирина не ускользнуло, что выглядел механизатор довольно скверно.

– Смешно, – коротко ответил Спирин, но по лицу следователя совсем не было похоже, что он смеётся. – Смешно.

– Они тут занимались любовью! – даже как-то с вызовом произнёс Андрюша, но быстро замолчал, увидев осуждающий взгляд Спирина. Хоть это и не было допросом в полном смысле слова, однако же, разговором с элементами следственных действий все-таки считаться могло, а в таком случае инициатива исходит только от представителя органов, и сведения озвучиваются только им, и только в подходящее время. А сейчас очевидно время оказалось совсем неподходящим.

Иван ждал продолжения. Генка ждал продолжения. Да что там, и Витяй ждал продолжения, однако Андрюша покраснел обильно и наверняка, как умел только он, и стиснул зубы, показывая, что больше не произнесёт ни слова. Поняв, что все взгляды обращены к нему, он отвернулся к окну, изучая почти идеальную параллельность струй.

– Не был свидетелем, – сказал наконец Иван, – поэтому пояснить по данному вопросу ничего не могу.

Спирин обдумывал, заодно рассчитывая, что кто-нибудь из присутствующих сможет добавить «штрихов к портрету» и надеясь, что это будет не Андрюша. Поэтому следователь пристально смотрел одним глазом на Ивана, а вторым на Генку, показывая этим двоим, что мол, у прокуратуры на всех на вас хватит глаз.

– Я тоже ничего не видел, – на всякий случай сказал ему Витяй.

– Допустим, – согласился Спирин. – Но вам не кажется странным, что в вашем доме прелюбодействуют два человека, а вы об этом даже не догадываетесь?

– Кажется, – вновь согласился Иван. – Причём не только странным, но и в некотором роде возмутительным. Я совершенно точно строил дом не для этих целей. Ну, то есть и для этого тоже, но с прицелом на то, что если кто-то и будет заниматься в этих стенах сексом, то я. Это не противозаконно?

– Вроде нет, – ответил Спирин. – В тот день, когда секс в нашей стране станет вне закона, я положу начальству на стол рапорт об увольнении, обещаю.

– И партбилет? – зачем-то спросил Иван.

– Нет, – подумал Спирин, – партбилет, пожалуй, оставлю.

У Ивана не было ни одной причины не верить следователю. А вот причин пройти мимо него к буфету, взять оттуда краюху хлеба и начать смачно жевать, наплевав на все благородное собрание, хоть отбавляй.

– Но ведь вы не планируете заниматься сексом один? – продолжил рассуждения Спирин.

– Не планирую, – согласился Иван. Манера следователя вести разговоры огородами немного напрягала его, но ведь он не преступник, ему скрывать нечего.

– Насколько мне известно, у вас есть невеста, – размышлял вслух Спирин, но делал это таким образом, что ожидал подтверждения каждому своему размышлизму, и не дождавшись очередного согласия, бросил взгляд на Никанорова. Тот снял грязные сапоги и прошёл наконец в дом, добрался до вожделенного буфета, схватил полбуханки вчерашнего хлеба, затем отодвинул стул и уселся рядом с оператором. Откусил насколько хватило рта, и принялся жевать.

– Надеюсь, всё ещё есть, – произнёс наконец он, когда к нему вернулась членораздельность.

– И, если я не ошибаюсь, – продолжил Спирин, – это не гражданка Осадчая?

– Не ошибаетесь, – буркнул Иван, не отрываясь от хлеба. Потом опять встал, взял кусок сала, отрезал большой ломоть и сунул в рот.

– Нет, я, конечно, понимаю, столичные манеры, свободные нравы, но посторонняя гражданка в чём мать родила находится в доме почти женатого мужчины без его ведома, затем занимается любовью с кем-то ещё, потом они позволяют себе нанести вред здоровью совершенно постороннему им человеку, деятелю киноискусства и комсомольцу в конце концов. Такое общество мы хотим построить в отдельно взятом районе?

Иван понятия не имел, такое или не такое общество они хотят построить. Его задачей было помириться с Лидой, именно этого ему хотелось сейчас больше всего. Чтоб его оставили в покое и предоставили свободу действий. Он видел, как неуютно чувствовал себя Генка, оттого ощущал себя виноватым перед другом, хотя как таковой его вины в происходящем не было.

– Я не знаю, чего вы от меня хотите, – вспылил он. – Ночью я вернулся домой, здесь она, говорит, что попала в аварию на председательском Газике, попросилась переночевать, но вела себя странно, разделась явно с каким-то умыслом. В это время пришел он, – Иван показал на Генку, – мы поругались. Крепко. А ещё это видела моя невеста, хотя я ничего не сделал, понимаете? Не сделал!

Спирин молча слушал. Похоже было, что Никаноров говорит правду. Особого желания успокоить механизатора у него не появилось, но мысль, что тот не заодно с Осадчей, или по крайней мере сейчас уже не заодно, заставила его принять к сведению и эту версию.

– Ну, допустим, не то, чтобы совсем ничего – гражданина Шпалу вы всё-таки перемололи, – добавил он, но тут же пожалел об этом. Никаноров глянул на него исподлобья, тяжело, словно спрашивая, чем он заслужил такое отношение? Тем более, Спирин понимал, что, кажется, и вправду, ничем.

– С кем они тут любились? – спросил вдруг Генка. Он по-прежнему стоял при входе, держал в руках кепку, был мокрым насквозь и угрюмым, как чёрт.

Андрюша бросил взгляд на Спирина, ища поддержки, отмашки на декламацию правды, но следователь думал о чём-то своем, поэтому оператор, которому явно была известна сия тайна, и с которой он очень хотел расстаться, только пожал плечами.

– С Котёночкиным, – Спирин произнес это, внимательно глядя на Никанорова, словно бы ожидая от него особой реакции, каких-то действий, подтверждающих или опровергающих теорию следователя.

– Не-е-е-ет!? Настя и Панас Дмитрич?! – неподдельно удивился Иван. – Да вы шутите? Не может такого быть!

– Да честное слово! – не сдержался Андрюша. – Прямо на этом самом диване! Это нужно было видеть! И слышать… – добавил он и опять покраснел.

Поняв, что возможно опять выдал тайну следствия, он так плотно сжал губы, что разжать их не удалось бы совместными усилиями всех собравшихся в доме, включая неосязаемые, но очень крепкие руки Витяя. Теперь это была тонкая белая полоска на красном шаре лица.

– Идите вы к чёрту! – вспылил вдруг Генка. – Всей вашей прибабахнутой шайкой! Понадоблюсь следствию – найдёте! Понадоблюсь колхозу – даже не надейтесь!

И он, шумно хлопнув дверью, вышел прочь. Воцарилось недолгое молчание, когда и нужно бы как-то реагировать, но никто с уверенностью не мог сказать, как, и каждый ждал действий другого.

– Может, и к лучшему, – наконец задумчиво произнёс Спирин.

Иван с любопытством взглянул на него.

– Что именно? Что Генка ушел или что председатель мою школьную любовь в моем доме оприходовал?

– Если я скажу, что всё вышеперечисленное, вы всё равно мне не поверите? – прищурился Спирин.

– Вы представитель власти, меня партия учила верить вам, как себе. Даже больше, чем себе. Я ведь могу дать слабину, договориться с совестью, закрыть глаза.

– А я, по-вашему, не могу? – нахмурился Спирин.

– Не можете, – пожал плечами Никаноров. – Вам закрыть глаза сможет только патологоанатом. Кстати, я смотрю, вам тоже ночью досталось? Так, что мне на мои невзгоды в вашем присутствии жаловаться не пристало.

Спирин посмотрел куда-то в сторону, будто бы ища поддержки у кого-то невидимого или просто заглянул в зеркало на дверце шкафа, затем вздохнул и указал на диван.

– Садитесь. Кажется, нас ждёт долгий разговор. У вас внуки есть?

***

Генка вырулил на дорогу, ведущую от хутора к станице, и только тогда вспомнил, что у него в кузове до сих пор лежит мотоцикл Ивана. Он чертыхнулся, остановил машину и выбрался из кабины. Стать более мокрым он уже не мог, поэтому действия его были спокойными, хоть и проворными. Стороннему наблюдателю показалось бы даже, будто водитель действует вальяжно, была в нём какая-то пластика орангутана или грация шимпанзе.

Схватив Иж, Генка, стоя в кузове, с каким-то даже остервенением отметил, что слишком часто тягает эту несчастную железяку, затем поднял его над головой на вытянутых руках, подержал так некоторое время и швырнул на обочину, при этом поскользнувшись чуть не полетел следом, ухватившись за борт. С нескрываемой злобой и очевидным удовольствием он смотрел, как раненое тело мотоцикла распласталось в грязи. Решительно вытер ладони о штанины, словно они были в мазуте, затем вытянулся, запрокинул голову и стоял так, недвижимый, удовлетворённый, собирая лицом струи воды, как бы очищаясь не то от содеянного, не то от не содеянного. Слез с кузова через противоположный борт, рывком открыв водительскую дверь, влез в кабину и замер.

На пассажирском сиденье, в мокрой простыне сидела Настя. По всей видимости под дождём она провела достаточно времени, волосы спутались, липли к шее и плечам, глаза покраснели от воды, через мокрую ткань на Генку пялились соски, которые даже в текущих обстоятельствах были соблазнительными, и никак иначе.

– Извини… – начал неловко Генка, но глаз не отвел, и добавил, – …те.

Настя просто сидела и смотрела на него, завораживая, приковывая взгляд, твёрдо, но при этом ласково что ли. Может быть, Генке хотелось так думать, но он читал в её взгляде теплоту и призыв. Ему нестерпимо захотелось поцеловать её, эти чуть синие, замёрзшие губы, щёки, шею, забраться руками под простыню, ухватить её всю целиком, спрятать в своих объятьях, согреть, любить. Его губы без всякого позволения хозяина расплылись в улыбке. Настя улыбнулась в ответ.

– Ты будешь меня ждать? – спросила она.

«Сколько угодно, хоть всю жизнь!» – хотел выкрикнуть Генка, но вслух сказал:

– А ты уже уходишь?

Тут же понял, что сморозил глупость, что краткий миг его внезапного счастья разрушится с первым её словом, рассердился на себя и чуть не впал в уныние, и всё это видимо не укрылось от Насти, которую ничуть не смутила его неудавшаяся шутка.

– Не сейчас, но мне придётся уйти. Я уйду надолго, на годы, на десятилетия, но я вернусь. К тебе. Обещаю.

– Без этого никак? – спросил Генка, понимая, что опять задаёт совсем не тот вопрос, кляня себя за глупость.

Настя чуть покачала головой.

– А сейчас? – почти с мольбой спросил Генка.

– Сейчас мне нужно закончить одно дело, – серьёзно, но чуть снисходительно посмотрела на него Настя. Генка узнал этот взгляд – совсем недавно так же на него смотрел Иван. Интеллектуальное превосходство, которым не кичатся, но и не прячут. Однако, на Настю он просто не мог злиться. Сейчас он, кажется, вообще ни на кого не мог злиться.

– Я могу помочь?

– Тебе лучше держаться подальше, – улыбнулась Настя и провела ладонью по его щеке, отчего Генка замер, боясь пошевелиться, разрушить этот хрупкий контакт. – И никогда меня не встречать.

Они смотрели друг другу в глаза, не в силах отвести взгляд. Генка понял, что провалился, пропал. Ему уже не спастись из этого омута.

– Но раз мы встретились, уже не расстанемся. Только ты и можешь мне помочь. Больше никто.

А потом она его поцеловала.

И ещё долго он сидел, будто парализованный, глядя ей вслед, сопровождая загипнотизированным взором каждое покачивание ягодицы под мокрой простынёй. Она уходила, босая, такая маленькая и беззащитная перед стихией, но такая большая и сильная перед ним, шофёром второго класса и просто хорошим человеком.

Настя уже скрылась в пелене дождя, а Генка всё так же сидел, не шевелясь, пытаясь разобраться в себе, уверенный только в том, что ради неё он готов на всё.