Текст книги "1958 (СИ)"

Автор книги: Нематрос

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 31 страниц)

1958

Глава 1

– Это невыносимо, – вздохнула Марьяна.

Что она понимала под «этим», Витяю оставалось только догадываться. Ровную дорогу впереди, душный вечер долгого дня или всю их семейную жизнь? Он насупился, но ничего не сказал, только крепче сжал баранку руля.

Вообще, он, конечно, понимал, в чём дело. По радио заиграла рок-композиция, новинка ротации, энергичная и бодрая. Из тех, слушая которые хочется свершений и больших побед. Когда ощущаешь себя кем-то большим, чем ты есть на самом деле. Эта песня запала в душу при прошлом прослушивании, и ему хотелось поделиться музыкальным открытием с женой, но чтоб слышать песню, а не шум дороги, колёсных арок и ветра в зеркалах, он поднял пассажирское стекло, которое Марьяна перед этим опустила. Будь у него заниженное чудо отечественного автопрома, затонированное вкруг, он бы просто выкрутил регулятор громкости на всю, даря музыкальную новинку не только себе, но и всем в радиусе сотни метров, но у него был практичный, и даже скучный, чешский кроссовер. К тому же ни одного человека они не видели в этой глуши уже несколько минут, как и встречных машин.

– Это невыносимо, – повторила Марьяна и вновь опустила стекло. – Едем, как в сауне на колёсах.

– Ну прости, – буркнул Витяй, принимая справедливый в общем-то упрёк в штыки. – Кто знал, что кондей навернётся?

– Ничего нового, – будто невзначай отпустила Марьяна очередную шпильку, – хотя я тебе говорила – заправь кондиционер, на юг едем.

Это «я тебе говорила» было особо изощрённой формой пытки его нервной системы, но факт оставался фактом, она действительно говорила, а он действительно не заправил.

Слушать музыку перехотелось. Только сейчас Витяй понял вдруг, как сильно он устал за день в дороге. Из Москвы выехали затемно, надеясь проскочить утренние пробки, но летом на юг едут все, и любая мелкая авария, каждый ремонт моста, сковывают движение на федеральной трассе, как тромб в больном сосуде.

Да ещё этот кондиционер, будь он неладен.

Впереди у дороги росло огромное дерево. Ботаником Витяя никак нельзя было назвать (однажды рискнувший в третьем классе Саня Петухов потом ходил с разбитой губой и ощутимо поодаль), поэтому идентифицировать породу он не смог, но это был платан, многолетний, раскидистый, величественный. Он выбросил одну ветвь прямо над растрескавшимся полотном дороги на высоте четырёх-пяти метров, словно огромный надувной маскот, приглашающий на заправку или как выпивший однорукий батя, предлагающий обняться.

Витяй почувствовал лёгкое покалывание, какую-то необъяснимую тревогу. Нет, в такие объятия он точно не хотел бы попасть. Ветка была мощной, как ещё один перпендикулярный ствол. Времени рассмотреть её было достаточно – ехали не больше пятидесяти, в такую жару и по такой дороге даже машина разгонялась неохотно.

– Твою мать! – вскрикнула Марьяна, тут же зажав рот рукой. Это было не протяжное «твоюююю мааать», и не позёрство, процеженное сквозь зубы для придания крутости. Эмоции в чистом виде, выраженные в абсолютно не свойственной для неё манере.

Витяй повернулся к жене в надежде выяснить, что случилось. Годились все варианты, в том числе то, что ей не понравилась песня: музыкальные пристрастия точно не были тем, что скрепляло их семью. В первые годы брака Марьянка чуть снисходительно смотрела на его вкус, потом они ругались, а теперь ей было всё равно. Примерно эти же этапы преодолела их семейная жизнь в целом.

Однако сейчас жена пребывала в некотором смятении, вызванном в равных долях растерянностью и испугом. Нет, дело определённо не в песне.

«Ну что ещё?» – хотел спросить Витяй, но взял себя в руки.

– Да, дорогая? – невозмутимо произнёс он, сбавив скорость, и без того черепашью.

– Она улыбалась, – медленно проговорила девушка, тихо, но отчетливо, словно пробуя каждый звук на вкус.

– По-моему, это ненаказуемо, – Витяй постарался придать голосу беспечности, – кем бы она ни была.

– Ты не видел! – укоризненно уставилась на него жена. В последнее время он часто натыкался на этот взгляд – каждый раз, когда делал что-то совершенно не уместное в сложившейся ситуации. По её, разумеется, мнению.

– Не видел что?

– Её! – голос Марьяны сорвался. – Не видел, да?!

На мгновение, какой-то краткий миг, мимолетный и стремительный, ему захотелось сказать, что он не обязан, да и физически не способен видеть всё то, что успевает рассмотреть она, потому что за рулём приходится следить за дорогой, другими машинами, навигатором и много чем ещё. Да он даже ноги не может забросить на переднюю панель, как делает она, потому что это определённо сократит поездку до ближайшего кювета.

Все эти мысли, так и не став словами, испарились в ту секунду, когда Витяй по-настоящему внимательно посмотрел на жену. Сейчас она была напугана и говорила серьёзно.

Он съехал на обочину, остановив машину.

– Наверное, нет, любовь моя. Но нам ничего не мешает сдать назад и посмотреть ещё раз. Ты же знаешь, что мужики очень невнимательные. А я – мужик.

Без всякого эксперта-профайлера на лице Марьяны читалось мнение о мужицких характеристиках своего супруга. Нелестное.

Девушка отстегнула ремень безопасности и вышла из машины. Витяй мысленно обругал по очереди её, себя, предзакатное мандариновое солнце, слепящее глаза, а затем тоже выбрался наружу.

Жара схватила в свои объятия, густая, обволакивающая, бесцеремонная. Не позволяющая вдохнуть, вынуждающая экономить на каждом движении, она требовала забраться в консервную банку на колёсах с неработающим кондиционером, замуроваться в ней до ночи, переждать, перетерпеть, а под покровом темноты проложить обратный маршрут до Москвы и газовать по холодку что есть сил, чтоб укрыться внутри МКАДа, как в намалёванном на дощатом полу церкви круге от нечисти.

– Там! – Марьяна указала рукой в сторону дерева, от которого они успели удалиться на приличное расстояние.

И пока Витяй щурился в надежде разглядеть, о чём она толкует, направилась обратно к дереву. Эта походка недвусмысленно говорила, что сейчас с ней лучше не спорить. Он вздохнул, залез обратно в машину и дал задний ход.

Марьяна даже не взглянула на поравнявшийся с ней автомобиль, и Витяю ничего не оставалось, как медленно катиться по обочине следом.

– Здесь она висела.

Он проследил за рукой жены, указывающей на толстенную ветку, загребущей лапой распростёртую над дорогой на всю её ширину, ту самую ветку-обнимашку. Витяя опять посетила мысль, что надо убираться отсюда и побыстрее, схватить Марьяну в охапку, усадить в машину и дать газу.

– Кто? – опустив стекло спросил он. Выглядело вполне по-семейному: жена на солнцепёке и муж в тени.

– Да женщина же! – зло бросила Марьяна. Ей совершенно не шли истерики, равно как ему – борода. Поэтому вне отпусков он всегда гладко брился, а она держала себя в руках.

Какое-то время супруги смотрели друг другу в глаза, так долго, что Витяй успел удивиться, почувствовав что-то такое, давно забытое, похороненное в рутине. «Ты не веришь! – Говорил её взгляд. – Не веришь собственной жене!»

Надо сказать, что сейчас на ветке никого не было, и непоколебимой уверенности в Марьяне явно поубавилось.

– Может, спортсменка? – попытался разрядить ситуацию Витяй, выходя из машины, – готовится к… я не знаю, к Олимпиаде.

– Она не так висела!

Тон ответа говорил, что его жена хорошо разбиралась в висящих женщинах, готовящихся к Олимпиадам.

– Хорошо, не так, – тут же согласился Витяй. – Тогда может быть она промокла и повисла подсушиться. Высохла и ушла.

Улыбнулся, надеясь, что это будет воспринято, как шутка, а не издевательство.

– Златопольский! – гневно зыркнула Марьяна, мгновенно превратившись в фурию. Витяю нравилась его фамилия, но когда жена произносила её таким тоном, он даже будто начинал стыдиться. А ведь сама, между прочим, одиннадцать лет, как Златопольская.

И тут же девушка обмякла, плечи поникли, вся она стала будто бы меньше, словно солнце иссушило её, забрав всю влагу. Витяю стало нестерпимо жаль жену, и вновь отчётливо захотелось сграбастать, закутать в объятия, защитить от всего мира.

Но он, как обычно, просто стоял, пытаясь сделать доброе и одновременно серьёзное лицо с проблеском сострадания. С мимикой у него было тоже не очень, надо сказать.

– Она в петле висела, – тихо произнесла Марьяна. Кажется, у неё не осталось сил спорить или доказывать что-либо.

– Типа, как повешенная? – почесал подбородок Виктор. – Тогда у неё было мало поводов улыбаться. Насколько я помню школьный курс криминалистики, она должна была обделаться. Все мышцы расслабляются, и вуаля. Было ваше – стало общее. Богатый внутренний мир на всеобщее обозрение.

Витяй демонстративно принялся оглядывать дорогу. Ничего. Ни капельки, ни высушенного катышка продуктов жизнедеятельности.

– Слушай, – он подошел к жене, – ну ведь могло же показаться, а? Жара, солнце печёт безбожно, разморило, вздремнула. Я вот тоже, пока ехали, вздремнул пару раз…

– Замолчи! – Марьяна высвободилась из его объятий. – Я, по-твоему, дура что ли?

– Я такого не говорил, – насупился Виктор. Не хватало ещё поругаться непонятно из-за чего. Из-за женщины, которой и не было скорее всего. Почему-то вспомнилась прошлая ссора из-за женщины, которая, правда, была. В начале лета им довелось побывать на свинг-вечеринке, на которую их затащили друзья, любители джаза. Витяй вообразил, что это совсем другой свинг, который предпочитают меломаны иного толка, и случайно почти переспал с Вазелиной Валерьевной, заслуженной саксофонисткой всея Петроградского района. Вообще-то это была её инициатива, но Марьяна, кажется, так ему и не поверила.

– Она в петле висела, – взяла себя в руки девушка, но петля не на шее. За ногу, вниз головой. В холщовом мешке или чём-то подобном, с прорезями для рук и ног. И лицо сине-чёрное какое-то. Она улыбалась. Она была… Как я!

Марьяна готова была расплакаться, и Виктор предпринял ещё одну попытку обнять жену, в этот раз удачную.

– Ты мило улыбаешься, – примирительно сказал он.

– А она – нет! – обозлилась Марьяна, сотрясаемая дрожью, – Это была гримаса, жуткая и злая! И мы лобовым стеклом въехали ей прямо в голову. Но звука не было.

– Не было, – согласился Виктор. Он жил по простому принципу: нет звука – нет бабы. – Поедем?

– Смотри! – воскликнула девушка, указывая вверх, на ветку, как адвокат, которому во что бы то ни стало нужно доказать существование повешенной. – Видишь, там кора перетёрлась, как от верёвки. Видишь?

Виктор поднял взгляд. Попытка изначально была обречена на провал – огромное солнце против маленького хрусталика. Может перетёрлась, а может и нет.

– Поехали? – ещё раз предложил он.

Марьяна отвернулась и пошла к машине. Теперь не будет с ним разговаривать. Он встал аккурат под тем местом, где по мнению Марьяны отсутствовала кора на ветке. Отсюда можно попытаться что-то разглядеть. По крайней мере листва спасала от прямого солнца.

Витяя обдало жутким холодом, как если бы перед самым его носом распахнулась дверь в зиму. Ощущение сродни тому, когда выбегаешь из бани на улицу и ныряешь в сугроб.

Зубы застучали, как на лютом морозе, а мурашки не ограничились спиной, нырнув под кожу и добравшись до самых костей. Инстинктивно шагнув вперёд, он снова оказался под палящим солнцем.

«Показалось, – подумал Витяй, – это обычная тень. Ведь на то она и тень, чтоб прятаться от жары, разве нет?»

Теперь он не был так уверен в своей правоте, но предпочёл списать всё на Краснодарский зной. От изнуряющего пекла и не такое может показаться, тем более столичным неженкам, не имеющим привычки медленно поджариваться триста дней в году.

Витяй бывал на юге лишь однажды, зато целый год, когда служил под Астраханью в мотострелковом полку. А там в жаркий полдень в ОЗК могло привидеться, да и виделось, всякое. Прежде всего, конечно, мягкая постель, но и иных миражей хватало. Ротный особо любил, когда они окапывались, и за это его особо ненавидели все подчинённые. Окапывались они ежедневно, и день ото дня их общая ненависть крепла. Вот что значит, найти правильные методы сплочения воинского коллектива.

– А что, если враг за холмом? – говаривал ротный, попивая тёплую, душную воду из фляги в долгие часы изуродования солдатами земной поверхности шанцевым инструментом. Каждый из них знал, что если враг за холмом, то ему нужно просто потерпеть и не высовываться до вечера, а уж там прийти и захватить роту изможденного противника без боя и кровопролития.

В общем, единственным твёрдым постулатом, вынесенным ефрейтором Златопольским из этих учений было – если не блевал в противогаз, то не видел настоящей жизни.

Нет, определённо, в такую жару могло показаться все, что угодно.

Витяй вернулся в машину, где его ждала хмурая Марьяна. Можно было отмолчаться, но каждая секунда тишины способствовала укреплению конфликта, и остаток дня грозился быть испорченным, где каждый будет предоставлен себе и своим мыслям.

– Если она была подвешена за ногу, – как бы промежду прочим спросил Виктор, заводя машину, – то где была вторая нога?

Вопрос был вполне логичным, но Марьяна бросила на него такой взгляд, который, существуй возможность конвертировать его тяжесть в килограммы, был бы нокаутирующим. Но тут же воодушевившись, ухватилась за это, как за ключ, ведущий к разгадке.

– Не было второй ноги!

– А вот это уже особая примета, – удовлетворённо сообщил ей Витяй, – теперь нам не составит труда узнать её в толпе.

Звучало вполне логично, но Марьяна почему-то обиделась.

А мысль Витяя уже понесло – для этого отшиба между арбузным полем и куцей лесополосой два человека – уже много. Добавь третьего, и можно именоваться толпой, так что в целом он вроде прав.

– Опять же, – добавил он, – если придётся спасаться бегством, у нас будет преимущество.

Остаток пути проделали молча.

Это не было утомительно ни для него, ни для неё, потому что сразу за поворотом, метров через триста, дорога заканчивалась.

– Кажется здесь, – довольно произнес Витяй и заглушил двигатель.

Если быть точным, то закончилась асфальтированная дорога. Она упиралась в пятачок перед покосившимся забором, а дальше от него влево уходила поросшая травой грунтовка. На первый взгляд к ней прилегали фасады ещё четырех или пяти домов. Марьяна скептически осмотрела пейзаж, продолжая сидеть и явно не собираясь вылезать из машины. Даже не отстегнула ремень, как последний защитный рубеж между ней и окружающим великолепием.

– Да уж. – Из её уст звучало почти комплиментом.

– Не так и плохо, – позволил себе не согласиться Витяй. Вслух, конечно, ибо в душе был полностью согласен. – Пойдём, посмотрим владения?

Урбанистический пейзаж выглядел пародией на хутор, где селились социопаты, интроверты и мизантропы.

Из динамиков бодрым маршем полезли минорные аккорды раннего «Сплина», того, где драйв ещё побеждал меланхолию. Когда не надо было объяснять себе возникшую неловкость тем, что автор повзрослел вместе с творчеством, а мы просто не успели. Старые песни умели переносить туда, где большие деревья и зелёная трава, где всё неизменно, а значит, прекрасно. Не то, что сейчас.

Марьяна молчала, смотрела куда-то вниз и в сторону, как будто Виктор был виноват в том, что его дед жил в такой глуши. Пока не умер, разумеется. Хоть в этом, он надеялся, она его не винит.

– Мы ведь можем продать дом через любое агентство недвижимости? – наконец озвучила она свои соображения. – Подготовим всё и уедем, а как найдут покупателя, вернёмся оформить сделку. А?

Посмотрела на него не то, чтобы умоляюще, но явно ища поддержки. У Витяя были совсем другие планы – здесь можно было открыть базу отдыха с рыбалкой, шашлыком и этническими изысками.

– Конечно можем, – наконец согласился он, – но надо хотя бы глянуть, что тут да как. Чтоб банально не продешевить.

Он резко замолчал, припомнив свои последние сделки с зимней резиной, старыми фотоаппаратами и газовой плитой. Наверняка, Марьяна подумала о том же самом.

– А ещё мы можем построить дом и жить в своё удовольствие, – предложил Витяй, стараясь поскорее сменить тему. – Заведём живность. Будешь доить коз в четыре утра. Барана купим, свинью. Она, говорят, как человек…

– Вить, когда ты у меня человеком станешь?

Разговор не клеился, и Виктор нашёл лучший способ его закончить – сбежать. Ключ по привычке взял с собой. Потом он пожалеет об этом, ведь Марьяна в такие минуты упорна, и скорее задохнётся, но из машины не выйдет.

В забор из ржавой рабицы на кривых столбиках несколькими метрами левее вклинилась калитка, открыть которую у Витяя не получилось. Рядом в заборе зияла крупная дыра, предоставляя альтернативу и свободу выбора. Примятая в этом месте трава указывала, чем предпочитает пользоваться простой люд. Решив быть ближе к народу, Витяй пригнулся и шагнул в проём. Футболка зацепилась, остановив его в полупозиции. Аккуратно выйти из положения не вышло – остался зацеп.

Витяй сам удивился вспыхнувшей почти животной ярости, с которой он ухватился за ячейки этой проклятущей сетки, и начал трясти что есть мочи, как Сара Коннор перед апокалипсисом. Жёсткий ржавый металл впивался в пальцы, забор стоял на своём, держался, приводя его в ещё большее бешенство.

Витяй заметил, как Марьяна смотрит на него из машины, и злоба куда-то улетучилась. Он смущённо отпустил забор и направился к дому.

Часто в жизни случается, что два человека не понимают того, что прощаются навсегда, оттого расставание выходит будничным, порой неловким. Последний взгляд оказывается брошенным походя, выражающим совсем не то, что хотелось сказать. Что нужно было сказать.

Саманный дом когда-то был небесно-голубым и ровным, настоящим надёжным жилищем. Те времена давно канули. Сейчас цвет угадывался с большим трудом, а архитектурной статью он напоминал неправильный параллелепипед. Рядом с домом рос раскидистый орех, накрывая тяжёлыми ветвями, как папахой, свои владения. В его тени, как в шатре, стояли старый стол с иссохшейся столешницей и скамья.

Вокруг стола валялись пустые пластиковые и стеклянные бутылки, окурки и пара презервативов. Цивилизация уверенно шагала по планете, оставив и здесь свои следы.

Витяй обошёл дом по кругу, с каждой стороны наблюдая все те же скособоченные стены, зажавшие окна, ни одно из которых уже не откроется, и уж в любом случае не закроется обратно. Вносила разнообразие разве что дверь с противоположной стороны. На ней ножом был выцарапан член в технике наскальной живописи, зато с анатомической точностью.

Витяй подёргал за ручку – открыто. Но внутрь не хотелось, и он оставил визит в дом напоследок.

Участок имел прямоугольную форму и солидные размеры. Дальним концом он, как и соседние, упирался в стену из камышей. По всей видимости там был водоём.

За орехом вглубь участка выстроились яблони. Стало понятно, зачем сюда повадились местная молодёжь – не считая, конечно, вечеринок на природе с выпивкой и свальным грехом. Яблок было много, и на деревьях, и в траве под ними.

Витяй сорвал одно, но побоялся есть немытым, засунул в карман. В траве прошуршал кто-то, возможно, полёвка или змея, заставив его вздрогнуть. Сунуть руку в высоченную давно не кошеную траву для знакомства Витяй не решился.

Чуть дальше, у забора, стоял, накренившись, одинокий сортир с круглой дырой в двери. Сортир-циклоп, дряхлый, как всё вокруг. Рядом на козлах покоилось железное корыто с замшелым днищем. Дыра в двери сортира открывала прекрасный обзор в обе стороны, как на занятого делом внутри, так и созерцающих снаружи. Сейчас по обе стороны дыры никого не было, и она скучала. Витяй подошел, вытащил из кармана яблоко и отправил его в путешествие через дыру. Раздался стук и следом приглушенное «бульк». Так баскетбольный мяч, прокатившись по ободу, наконец опускается в корзину. Но Витяю почему-то подумалось про чёрную дыру, горизонт событий и сингулярность, однако, размышлять о таком на трезвую голову он не был готов.

А вот отлить – даже очень. Выбор между сортиром и корытом не показался ему сложным. Помочившись в корыто, Витяй почувствовал себя бунтарём, идущим против правил. Да и провалиться в выгребную яму не значилось в планах на вечер.

Сверху над корытом грустил прибитый к дереву самовар.

– Спасибо, нет, – пробормотал Витяй.

Стремительно темнело. Сумерки рухнули, как покрывало на клетку с попугаем. Нужно было заканчивать этот познавательный моцион, ведь даже при ярком солнечном свете он несколько раз чудом уводил колеса от больших ям и выбоин на местной дороге. Повторять эксперимент над подвеской в полной темноте Витяй не собирался. Появилась мысль вовсе не заходить в дом, но специально приезжать ради этого завтра хотелось ещё меньше.

Раздался какой-то шум сбоку.

Повернувшись, Витяй заметил, как из-за забора, с соседнего участка, на него кто-то смотрит. В сумерках нельзя было сказать точно, но Витяю показалось, что это старик. Судя по тому, что голова была над забором на высоте добрых двух метров, это был очень высокий старик. Или просто овладевший стремянкой.

– Добрый вечер! – почти дружелюбно произнес Витяй. Голова не удосужилась ответить, даже не кивнула. Вернулся противный, до дрожи, холодок. Появилось непроизвольное желание бросить в голову яблоком, только яблока уже не было.

Как и головы – исчезла.

Нестерпимо захотелось курить, гораздо сильнее, чем наведаться в дом. Витяй вытащил пачку. Нет ничего лучше размеренной сумеречной сигареты, тлеющей танцующим огоньком. Из сортира раздался звук. В дверной дыре будто мелькнуло лицо. Неестественно белое, хотя оно могло быть любого неестественного цвета в таких-то сумерках. Фасад сортира стал похожим на жуткую тантамареску в комнате страха, в которой не сфотографируешься, не напрудив в штаны.

Пульс подскочил. Витяй бросил взгляд на умные часы – восемь вечера, три тысячи шагов за сегодня, пульс – сто восемь. Щелчком выбросил окурок длиной в сигарету и пошёл к дому. Уверенно распахнул дверь, втиснувшись внутрь. Не по-хозяйски, бочком. Наверное, ему нужно было послушать голос разума и вернуться в машину, к жене, а вместе с ней в гостиницу в центре Динской, к душу и тёплой постели, но его маскулинность, так не вовремя поставленная под вопрос, требовала доказательств.

В доме царила прохлада и крепкий запах увядания вещества, неважно, дерево это, глина или надежда. Тут не было практически ничего, и вряд ли что-то растащили незваные гости. Выглядело удивительным, но похоже, дед так и жил, поклонник минимализма. Печь, вокруг которой, кажется, и был построен дом, куча рухляди на столе в углу, остов железной кровати да скрипящие половицы. Света через мутные оконца проходило ровно столько, чтоб невозможно было понять, утро сейчас, день или вечер.

Где-то здесь, на полу, дед и умер, пролежав неделю, прежде чем почтальонка принесла пенсию. Тоскливый финал унылого старика. Витяй подумал, заставь его жить здесь, в этом интерьере, он и сам бы умер. От скуки или тоски.

Дед был персоной нон грата в семье, и табу налагалось на любой вопрос о нём. Витяй не видел ни его, ни бабушку – её дед пережил на добрых шестьдесят лет. Бабушки не стало почти сразу, как родилась мама, а дед в её воспитании не участвовал. Его звали Иван Никаноров, но в семье его называли в лучшем случае «этот хер». Витяй пытался разобраться в этой истории, но мать замыкалась, как только речь заходила о нём, а иногда и выходила из себя, и тогда ему незаслуженно доставалось. Всё, что он понял, это то, что бабушка утонула, когда маме не было и года, а воспитывали её тетка с мужем, прижимистые на деньги и любовь люди.

Бабушку он знал по единственной фотографии, где она в сарафане в горошек, молодая и счастливая, смотрит куда-то вдаль, в светлое будущее, с которым в итоге разминулась. Деда он не знал вовсе, как если бы его никогда не существовало. И вот этот таинственный старик вернулся в жизнь Витяя на страницах завещания. Удивительно, но будучи наследником, он даже не знал, где дед похоронен. И не так, чтоб очень хотел исправить этот пробел.

Здесь делать было больше нечего, и Витяй, скрипя половицами, направился к выходу. По иронии судьбы про живого деда он не знал ничего, но стоило тому умереть, как его образ начал складываться в сознании внука. Впрочем, в современном обществе такое встречается сплошь и рядом.

В свете телефонного фонарика ему привиделся какой-то блеск меж половиц, и Витяй присел посмотреть. Это была настоящая монета, закатившаяся в щель очевидно давным-давно. Витяй попробовал поддеть её чем-нибудь, но задача оказалась не из лёгких. Оглядевшись по сторонам, он увидел совершенно кстати притулившуюся у стены лопату.

Пришлось выломать половицу, но дом его – что хочет, то и делает.

Выудив монету, Витяй внимательно осмотрел её. Та оказалась явно старой, и не очень круглой. Она, пожалуй, могла оказаться даже царской, а оттого весьма ценной. Дед, столько прожив, вполне мог разжиться ценностями, так что перед продажей, например, на обратном пути, можно поковыряться здесь самостоятельно. А в том, что он хочет побыстрее расстаться с этой недвижимостью, Витяй уже не сомневался. Представил радость Марьяны, когда он сообщит ей эту новость, и улыбнулся.

В это время за спиной раздался какой-то звук. Скрип неровно подогнанной половицы, на которую чуть надавишь ногой, и она противно поёт не в лад. Протяжный, раздражающий, холодящий душу. Витяй замер, прислушиваясь. Сейчас бы самое время обернуться, но тело будто парализовало. И шея какая-то не гибкая, не своя. Как если б голову насадить на кол, и вертеть ей только вместе с туловищем, а иначе – никак. В хате стало нестерпимо холодно, разом, почти мгновенно. Словно не лето на дворе, а зимняя стужа, и кто-то распахнул за спиной Витяя окно, точь-в-точь, как под тем деревом у дороги.

Собрав волю в кулак, он хотел издать пренебрежительный смешок или бросить в темноту саркастическое «Да похер!», но слова натурально застряли в горле, хоть лезь за ними рукой. Перед глазами всплыло заключение патологоанатома с формулировкой «Асфиксия. Подавился словами».

Витяй затылком чуял чьё-то присутствие. В детстве его несколько лет до жути пугал сон, в котором он бежит меж каких-то гаражей и сараев по узкой гравийной дорожке вперёд, где виднеются старые кирпичные пятиэтажки и даже видны окна его квартиры и балкон с развешенным бельём. Но не может сделать и шагу в резко сгустившемся пространстве, а за его спиной стремительно покрывает разделяющее их расстояние курица с головой уродливой древней старухи. Витяй пытается преодолеть вязкость сжавшегося воздуха, но все его усилия тщетны, бежит, не двигаясь с места, кричит, когда обжигающий язык старухи касается его ног, и просыпается. Зачастую обмочившись. Этот сон снился ему на протяжении пяти или шести лет, а потом вдруг перестал. Витяй даже успел позабыть его, а сейчас совершенно некстати вспомнил.

Половица скрипнула вновь, жалобно, протяжно, словно чья-то нога перекатилась с пятки на носок.

А потом долгий, тяжёлый выдох.

Витяй погрузился в ту степень испуга, когда не стыдно и сейчас обмочиться, если это позволит спастись. В руках была лопата, тупая, как участница телешоу про модниц, и такая же бесполезная в ближнем бою с потусторонними силами.

Теперь дыхание было не только слышным, но и осязаемым. Каждый волосок на затылке стал радаром, приёмной частью антенны. Витяй зажмурился что есть сил.

– Да ну в жопу! – произнес он, выронив лопату, и бегом выскочил из хаты в непроглядную ночь.

Темнота на улице сгустилась слишком поспешно за минуту, что он провел в доме.