Текст книги "1958 (СИ)"

Автор книги: Нематрос

сообщить о нарушении

Текущая страница: 24 (всего у книги 31 страниц)

– Представь, ты убьёшь её, и всё закончится. Сможешь? Исчезнет этот полоумный, исчезну я. Одна смерть – и конец хаосу. Ну ладно, две смерти, – невозмутимо добавила она. – Ты хочешь меня остановить. Я даю тебе шанс. Разве не этого ты хотел? Разве не за этим ты таскаешься за мной?

Эта сука всё поставила на кон. Но она знает, что Иван никогда не сделает этого. Много сделал такого, чем никогда не будет гордиться, но он не чудовище.

– Я не сомневалась, что ты правильный, и ты трус, – продолжила она. – А знаешь, что хозяйка этого тела сохнет по тебе, как ненормальная? Хочешь, забирай её, когда всё закончится, и я освобожу её тело. В прошлый раз ты убил невинную девушку, которую любил, думая, что убиваешь меня. И жил с этим шестьдесят лет. Теперь всё может случиться по-другому. И это в твоих руках.

Иван смотрел на неё вполглаза, и не видел ничего ужасного, ни страха, ни кошмаров, ни грозящей опасности. Он видел перед собой только милое лицо Насти, подарившей ему первую настоящую любовь, выросшую в очень красивую девушку, разбудившую его чувства всего за один краткий миг, с первого же взгляда после долгой разлуки. Ту Настю, которая не заслужила всех обрушившихся страданий, которая просто хотела жить и любить, быть счастливой. Чью жизнь он оборвал.

Я отдам её тебе. Скоро. Сегодня. Не ходи туда, – Настя кивнула в сторону дворца культуры, – и будешь жить.

Он не мог понять, принадлежит ли сам себе сейчас, личность ли он вообще и может хоть что-то? И это ощущалось страшнее любых ужасов и заставляло его буквально дрожать. «Будешь жить». Сможет ли он жить, если послушает эту суку? Это всего лишь морок, очередная её уловка, но ему просто нечего ей противопоставить, он понятия не имеет, как её остановить.

Или имеет?

В светлую голову Ивана Никанорова часто приходили правильные мысли, но по-настоящему сильных людей отличает способность перейти от мысли к действию. Иван был сильным человеком.

Он подался вперёд и прежде, чем эта прекрасная тварь успела хоть как-то среагировать, впился губами в её губы. Это был настоящий поцелуй страсти, он отдался захлестнувшему чувству, обнял одной рукой её за талию, а второй прижал затылок к себе, продолжая целовать взасос. Она пыталась сопротивляться, но с каждой секундой всё меньше, всё слабее, и вот уже обмякла, поддавшись его воле, а затем сама вложила в поцелуй всё вожделение. Иван не мог сказать, как долго это длилось, но его голова закружилась, а ноги перестали слушаться. Они с Настей становились единым целым, обмениваясь вместе с поцелуем мыслями, чувствами, самими судьбами.

А потом он отстранился, и увидел в её глазах вперемежку с ликованием первобытный страх. Так происходит, когда случается что-то из ряда вон, и в первый миг ты не можешь понять, это триумф или поражение. Новое для неё, неопознанное, неподвластное чувство.

Он умел анализировать услышанное, и хорошо запомнил слова Виктора о том, что эта тварь отдавала часть себя через поцелуй. И что поцелованные безоговорочно слушались, но если инициатива исходила не от неё, как в случае со Спириным, то был шанс не поддаться.

Иван чувствовал, как преисполнился ей, как в нём живут её чувства, её страхи, её планы. Он понял, чего она хочет, а стало быть, получил шанс остановить её.

Не учёл только кошмарность цены.

«На колени!» – раздалось в мозгу. Она стояла и смотрела на него, не шевелясь, как мраморный, но пластичный истукан руки гениального скульптора. Иван держался из последних сил, но на плечи будто опустился гружёный железнодорожный вагон, а ноги заменили на пустые штанины, набитые ватой.

«На колени» – повторила она с чувством собственного превосходства, повелевая, как рабу, распоряжаясь принадлежащей ей вещью. Как бы ни хотел он устоять, одной воли было недостаточно, и Иван буквально рухнул перед ней на колени.

«Ты хочешь наказать себя за непослушание».

Да, именно этого он и хотел. Рука поднялась сама и ударила в сломанную скулу. Искры посыпались из глаз, а сознание помутнело. Ещё один удар, туда же, смещая отломки, взрываясь внутри новой бурей физического страдания.

Тварь была удовлетворена.

«Встань и иди. Ты пригодишься мне позже. Ты сделал выбор, я уважаю его и с радостью приму».

Она развернулась и горделиво покачивая бёдрами пошла прочь. Униженный, избитый, каким-то чудом удерживающий себя от того, чтоб провалиться в небытие, Иван Акимович Никаноров, отставной военный моряк и действующий механизатор колхоза «Знамя Кубани» смотрел ей вслед. Он не мог поступить иначе. Но теперь он знал, что делать.

Не знал только, справится ли.

И только повернувшись, увидел сбоку прижавшуюся к стене, с ужасом смотрящую на него Лиду. Он любил её, а эту тварь ненавидел. Он поступил, как должен. Кажется, это закончит все их отношения, она будет презирать его до конца дней, не даст ему возможности оправдаться, а он не заслужил этого. Или заслужил?

– Лида! – Иван хотел подняться с колен, но не мог этого сделать. Выступили слёзы. Хорошо, что ливень не даёт ей увидеть их. Силы кончились, осталась мольба. – Лида…

– Нет. – её голос дрожал, она стояла бледнее самой смерти, стиснув кулаки, не моргая, балансируя на тонком душевном канате между ненавистью и безразличием. – Я не хочу тебя больше видеть. Никогда.

Кажется, это конец. Шанс зажить нормальной жизнью, мелькнувший пару минут назад, исчез безвозвратно. Его смыло этим бесконечным ливнем. Дальше будут дни и годы, случится какая-то жизнь, но он не уверен, нужна ли эта жизнь ему теперь. Он ни в чём больше не был уверен.

– Ты права. Просто знай, что как бы ни закончился этот день, что бы ни случилось, я очень тебя люблю. Я никого и никогда так не любил. Прости меня за всё. Я просто не могу поступить иначе.

И Иван медленно встал с колен.

Лида вспыхнула. Он смеет ещё что-то говорить? Она ненавидит его, презирает, он настоящее ничтожество, лгун, подлец! Что ещё может случиться в этот день, что опустит его в её глазах ещё сильнее? Ну, нет, она никогда не простит его. Никогда!

Он побрёл прочь. Спина Ивана, понурые плечи, опущенная голова, хромающая походка, весь подавленный образ, через несколько секунд поглощённый дождём – всё, что ей от него осталось.

И уже возвращаясь обратно в парикмахерскую, она слышала, как где-то в другом измерении за пеленой дождя затрещал его мотоцикл, и звук быстро удалялся прочь.

Какая хрупкая всё-таки штука жизнь, и как легко потерять всё, что казалось таким прочным. Таким вечным…

Глава 5

Дворец культуры монументальным айсбергом возвышался посреди площади под проливными струями дождя, как корабль, гордо встречающий бурю. Множество зонтов стремилось к центральному входу, кое-кто предпочитал дождевики, но в любом случае, приглашённые станичники, должностные лица всех рангов и простой люд стремились набить собой его каменное брюхо, как обитатели дикой природы Ноев ковчег.

Маврин стоял, прислонившись спиной к колонне, и курил цигарку. Трубка здесь неуместна и некстати, а организм требовал табака. Визит начальства, событие само по себе волнительное и тревожное, пусть не для проверки, а для участия в торжествах, но сопровождаемый целой чередой необъяснимых смертей, весьма угнетал его.

Милицейский мотоцикл шумно ворвался на площадь, тарахтением соперничая с монотонным гулом падающей воды. Колобков лихо завернул пируэт, обдав нерасторопных прохожих водой, спрыгнул с мотоцикла и стремительно направился к Маврину, на ходу снимая очки.

– Семён Семёныч, беда! – только и успел бросить он, как у Маврина неприятно засосало под ложечкой.

– Ещё кого-то убили?

– Не кого-то, а самого! – выпучив глаза, стоял Колобков, в подтверждение своих слов ещё и закатив их вверх, определяя максимальную «самовость» убитого, потом понял, что перебарщивает и может быть понят неверно, добавил, – Беркова!

Этого просто не могло быть. Берков хоть и был человеком очень своеобразного характера, весьма неприятным в общении, но желать ему смерти Маврин не мог даже в моменты самых жарких конфликтов и споров. Убийство первого секретаря райкома – это само по себе происшествие из ряда вон, но это ещё и третье убийство за неполные несколько суток, не считая нескольких покушений.

– Где? – спросил он.

– Рыбаки нашли тело в реке – запутался в сетях, в километре отсюда вниз по течению.

– Утонул?

– Может и утонул, но голова всмятку, череп проломлен. Тело передали судмедэксперту, подождём официального заключения, но и без него ясно, что в воде он оказался уже после смерти. Это убийство, причём убийство жестокое.

– Ну, других у нас в последнее время и не бывает, – горько произнёс Маврин, сплёвывая табак.

– В воде труп провёл не больше двенадцати часов, – осторожно добавил Колобков, – стало быть это случилось ночью.

– Безусловно, ибо вчера в половине десятого он выедал мне чайной ложкой мозг насчёт показателей, и больше всего его заботило, чтоб все приехавшие шишки зафиксировали погодную аномалию. Понимаешь, Колобков? Не как спасти хлеб, а как жопу свою прикрыть.

– Понимаю, – кивнул Колобков, оставаясь серьёзным, но при этом всё равно раздражающе жизнерадостным. – Не прикрыл, получается.

Маврин, не оценив шутки, сердито посмотрел на следователя, но тот будто и не заметил.

– Нужно отменять мероприятия, – вдруг решительно произнёс Маврин. – Не хватало нам ещё, чтоб кого из начальства убили.

– Семён Семёныч, не торопитесь! – остановил его Колобков. – Принимать решение вам, вы теперь главный начальник, но мне кажется, не стоит сейчас пугать людей. Кто бы он ни был, на собрание не сунется – может он и хладнокровный псих, но не безумец. Так мы ещё хоть как-то можем попытаться найти его по горячим следам – он не знает, что тело нашли, а если отменим торжества, как пить дать, заляжет на дно.

– Я чего-то не знаю? – вскинул бровь второй секретарь райкома. – Профессор убит Шпалой, сам Шпала пал жертвой несчастного случая, ваш краснодарский коллега пострадал в дорожно-транспортном происшествии, умысел которого пока не доказан. Так неужели вы думаете, что это всё – дело рук кого-то одного? Или одной… банды?

Колобков не думал. Не вообще, а прямо сейчас.

– Иногда совпадение – это просто совпадение, – пожал плечами он, – но в это раз мне так не кажется.

Следак нахмурился и поскрёб пальцами гладко выбритый подбородок, а его круглым лицом и фамилией, это могло трактоваться, как «поскрёб по сусекам».

– И вы не видели тело Беркова, – добавил он. – Вам бы не понравилось.

Маврин затянулся и тут же закашлялся – крепкий табачок. Наконец, принял решение:

– Ладно, Колобков. Посади в зале пару человек в штатском, пусть башкой вертят, наблюдают. И наряд милиции на всякий случай.

– Восемь человек из РОВД уже в ДК, – пожал плечами Колобков, – в форме. Для обеспечения порядка. Своих людей направлю… да и сам посижу. Хотя тут от оперов всяко больше пользы.

Крепко зажав окурок двумя пальцами, Маврин собирался щелбаном выбросить его в стену дождя, но увидев осуждающий взгляд следака, передумал и, оставив при себе, направился к урне. Обернулся.

– Иван, я надеюсь на тебя. Нам никак нельзя облажаться.

Колобков стоял и улыбался, что в его случае могло означать всё, что угодно. Но вообще, он задумался, а не слишком ли многие решили сегодня на него понадеяться?

***

Майя очень давно не чувствовала себя такой живой. Бесконечный ливень будто наполнял её энергией, проникая в каждую клетку, невидимой материей эфира склеивая с хозяйкой этого молодого прекрасного тела.

Тела, к которому она привыкла, сроднилась, но которое она сегодня покинет, как бы ни было жаль.

Майя, в тунике из простыни, давно уже серой и грязной, шлёпала босыми ногами по мокрому асфальту. На широкой улице не было никого, но ей было плевать – пусть смотрят хоть все вокруг, весь этот никчёмный мир. В левой руке она сжимала монету. Ту самую, которая даровала ей смерть тысячу лет назад, и которая подарила шанс на новую жизнь теперь.

Она уже умирала сегодня в прошлый раз, в тысяча девятьсот пятьдесят восьмом по местному летоисчислению. В первый её заход сюда после ссоры перепуганный и взбешённый Иван приковал её к батарее, а потом попал в аварию на мотоцикле, и провалялся в больнице почти неделю. Она начала есть себя в надежде выжить. Даже отгрызла ногу, пытаясь спастись, но это дрянное тело умерло от потери крови. Тогда все её шансы на спасение заключались в маленьком золотом кругляше, который она засунула под половицу, умирая. И вот много лет спустя никчёмный Ивановский внук подарил ей второй шанс – уж его-то она не упустит. И если ему придется умереть за неё, она не будет сомневаться ни секунды. Заслужил. Они все заслужили сдохнуть.

Но что-то не давало ей сполна насладиться триумфом. Зачем Иван пошёл на эту жертву? Зачем сознательно впустил её в себя, стал марионеткой? Закрыв глаза Майя видела перед собой несущиеся навстречу капли дождя – он гнал на мотоцикле по дороге, безрассудно, рискуя жизнью. Не может смириться с новой ролью? Или что-то другое? У неё не было времени разбираться, не было лишних сил распыляться, пытаясь удержать под контролем каждого, настала пора действовать быстро и решительно. Нужно только, чтоб её маленький план сработал. Но для этого и нужны друзья, ведь так?

Долговязый стоял под навесом автобусной остановки, сколь решительный, столь потерянный и жалкий, как побитая собачонка. Его звали Геннадий. Так себе имечко. При виде Майи его губы сложились в дурацкую улыбку, как у мальчика, лишённого ума, такого, каких в её время убивали в младенчестве.

Майя улыбнулась в ответ, хищно, презрительно. Этот совсем другой, мягкий, податливый, как глина, но физически силён. Он послан ей богами, не иначе.

Геннадий собирался что-то сказать, но она прижала палец к его губам и покачала головой. Он, по-прежнему виновато улыбаясь, начал было поднимать руки, чтоб обнять её, но вовремя остановился. Это правильно, меньше всего на свете ей хотелось, чтоб эти огромные ручищи к ней прикасались.

– Остался один шаг, – произнесла она, глядя ему в глаза.

Он, словно загипнотизированный кролик перед удавом, тонул в бездне её глаз. Она знала это, и это ей нравилось. Геннадий смог только молча кивнуть.

– Тебе нужно сделать последнее дело, и мы будем вместе, – продолжила Майя, взяв его могучую, мозолистую ладонь в свою.

Геннадий смог только слабо кивнуть ещё раз, бесхребетная тварь. Он был ей омерзителен, но так нужен сейчас.

– Ты должен быть твёрдым. Иначе я умру.

Геннадий был твёрдым. По крайней мере та его часть, которую она ухватила второй рукой, настоящий камень даже через штаны. Он застонал. Майя взяла его руку и положила себе на грудь. Геннадий не сопротивлялся, податливый и при этом неподвижный, как мраморное изваяние. Она медленно провела по своему набухшему под простынёй соску его пальцами, почувствовала будто слабый разряд и вздрогнула всем телом. Потом отстранила его руку.

– Они должны умереть, и тогда мы будем жить. Вместе. Ты слышишь?

Он слышал, и молча кивнул в очередной раз.

– Все они. Чем больше, тем лучше.

Застывший истукан смотрел на неё, и она очень надеялась, что он всё понимает. От него зависит её судьба. От него, и от Панаса, но до того она уже не доберётся, времени не было, так что остаётся только надеяться на силу своих чар.

Майя буквально впилась губами в губы Геннадия. Укусила – пусть запомнит! Это было мерзко, но необходимо – он не должен отступить, дать слабину. Ещё немного своей силы она только что отдала. Ноги стали ватными, и она обвила его шею руками, пережидая мгновение слабости. Почувствовала, как неистово бьется его сердце. Отстранилась. Да, это был совсем другой поцелуй. Она не испытывала ничего, кроме отвращения, особенно на контрасте с Иваном. Что это, ревность? Тьфу!

– Ты сделаешь всё, как надо, а потом будешь меня ждать столько, сколько потребуется. Возможно, годы.

– Я сделаю всё, как надо, а потом буду тебя ждать, – механически подтвердил Геннадий. Майя с удовлетворением отметила, что теперь он никуда не денется, она отдала ему достаточно и даже, пожалуй, с избытком.

– Иди, – произнесла она, и он пошёл, сутулый, несуразный, с длиннющими руками-плетьми. Геннадий уходил, не оборачиваясь, и скоро исчез в пелене дождя.

Ей тоже нужно было идти. Майя покинула козырёк остановки и отправилась в сторону хутора, напрямик, через поле, благо дорога туда пролегала по возвышенности.

Ступала через пшеничные валки, по грязному месиву чернозёма, погружаясь по щиколотку в мягкую рыхлую землю, хлюпая при каждом шаге, который давался с трудом. Ноги оцарапались и кровоточили, но льющаяся вода быстро смывала кровь. Сегодня день её триумфа, и собственноручно вызванная непогода лишь оттеняет сияние большой победы.

***

Выбросив Андрюшу у ДК, Витяй дал круг почёта по площади. Став достаточно осязаемым, чтоб самостоятельно управлять мотоциклом, он ощущал зарождающееся чувство настоящей жизни, тем более глубокое, чем очевиднее перед ним маячила смерть. Спирин обратил его внимание на Колобкова, который беседовал с кем-то чуть в стороне от входа, параллельно указал на двух милиционеров у парадных дверей.

С точки зрения работника советской прокуратуры тот понимал, что всё делается правильно, но противный внутренний голос упрямо твердил, что враг, с которым они столкнулись, играет совсем по другим правилам, вернее, не приемлет никаких правил. Тревожное, щемящее чувство безнадёги и тщетности всех усилий накатило внезапно и вдруг, неосязаемое, бесконтрольное и иррациональное. Заныло под ложечкой. Да ещё этот проклятый нескончаемый ливень!

– Куда теперь? – обронил Витяй. Кажется, в его недолгом существовании в прошлом наступил тот краткий момент, когда он максимально материализовался и был, если можно так сказать, в расцвете сил. Дальше – только под откос. Но сейчас хотелось действия. Вот бы эта сука появилась на площади, чтоб он мог разогнать свой мотоцикл и направить прямиком в неё. Ещё посмотрели бы, кто крепче.

Спирин тревожно осматривался по сторонам.

Ждали Ивана, но он никак не появлялся. Зато откуда-то с прилегающей улочки на площадь вышел долговязый. Он двигался странно, неестественно что ли. Возможно, дождь преломлял, искажал увиденное, но у Спирина аж засвербило между лопаток, как не раз бывало в моменты высшего напряжения, когда требовалось действовать, и он буквально ноздрями вдыхал густеющий воздух. Надо было брать этого долговязого, но как? Думай, Спирин, думай! Генка направлялся прямо ко входу в ДК, перекинулся несколькими словами с милиционерами и зашёл внутрь.

– Мне он не нравится, – произнёс Спирин.

– Кто? – не понял Витяй.

– Долговязый этот, – бросил Спирин, – От таких никогда не знаешь, чего ждать. Видел, откуда вышел? Давай прокатимся на ту улицу.

Спирин указал рукой в том направлении, откуда минутой раньше появился Генка.

Витяй развернул мотоцикл и по краю проезжей части свернул на прилегающую гравийку. Спирин опытным взглядом осматривал окрестности, но обнаружить то, что они искали, удалось Витяю.

– Она! – выкрикнул он.

Спирин и сам теперь заметил – довольно далёкий, но ещё вполне различимый белый силуэт в поле, как привидение из рассказа Лескова. Это мог быть кто угодно и что угодно, но всё тот же противный внутренний голос безапелляционно заявил – это та самая дрянь.

– Нам туда не проехать, – с досадой произнёс он.

– Я пойду пешком, – решительно сказал Витяй. – Нельзя дать ей уйти!

Он спрыгнул с мотоцикла, но насквозь мокрый кроссовок поехал в грязи, и Витяй чуть не растянулся, ухватившись в последний момент за руль. Голова закружилась, подкатила тошнота и навалилась какая-то общая слабость. Он ощутил себя носком, из которого вынули ногу. Спирин посмотрел на него озабоченно, и Витяй вынужденно улыбнулся – всё нормально, просто временное помутнение. Хотя он прекрасно понимал – всё, что предрекала эта сука – правда. Он слабеет с каждым часом. Да теперь уже, пожалуй, с каждой минутой. Появилась шальная мысль догнать её сейчас в поле и просто задушить. Застрелил бы, будь у него пистолет. Вдруг это всё отменит и тогда он просто вернётся обратно?

Но если убить, то, получается, ассистентку профессора? Витяй отогнал эту мысль, оправдывая себя тем, что одна жизнь за спасение многих – разумная цена. В любом случае, её ещё нужно догнать.

– Я вернусь! – бросил он Спирину и устремился к полю.

Следователь смотрел вслед удаляющемуся гостю из будущего. Не так он собирался скоротать несколько ближайших часов. Нога безбожно болела, рёбра ныли, да и всё тело срочно требовало капремонта. Очень хотелось обезболивающего и коньяка, причем, второго – больше.

***

Корвалёлик вихрем ворвался в и без того суетливое сегодня нутро дворца культуры. Народу было уже прилично, кое-кто вполне культурно жевал бутерброд с колбасой в буфете, специально открывшемся пораньше. Другие кучковались в малые и средние группы, переговариваясь о чём-то, обмениваясь мнениями, обстоятельно обсуждая представителей других, таких же малых и средних групп. И только режиссёр Подкова стоял, уперев руки в боки и сердито смотрел прямо на него, Андрея, и эти хмурые брови, и эти гуляющие желваки шефа не сулили ничего хорошего.

Андрюше вдруг захотелось сейчас быть в совершенно другом месте, например, на студии, разбирать отснятые плёнки и гонять с товарищами женщинами чаи с баранками. Но он стоял здесь, к тому же был комсомольцем, а значит, должен быть всегда, и прямо сейчас – тоже, готовым нести ответственность за свои поступки.

Андрюша машинально потрогал зудящий шов на лбу и подошёл к Семёну Ильичу.

– Виноват, шеф. Но я всё могу объяснить…

На удивление Подкова не бросился распекать нерадивого оператора, а даже с некоторым сочувствием посмотрел на него.

– Болит? – он указал на лоб.

Корвалёлик молча кивнул.

– Немного.

– Ну хоть живой! – приобнял его Подкова. Это значило, что инцидент исчерпан. По крайней мере в настоящую минуту, а это было самым важным, ибо долго шеф злиться не умел. – Давай, ставь камеру, со светом я уже поработал, полчаса до начала осталось. Заодно расскажешь, что приключилось. В осях, без подробностей.

Андрюша совершенно не умел рассказывать без подробностей, потому что именно в них всегда крылась самая суть жизни. Он бойко направился к штативу, который Семён Ильич уже разместил со знанием дела в самом подходящем месте – перед первым рядом, справа, у самой трибуны. Отсюда можно было захватить и стол президиума общим планом и потом каждого выступающего отдельно, и в самые торжественные моменты охватить весь зал, в едином порыве бурными аплодисментами поддерживающий очередного оратора.

– В общем, вчера, когда у меня появилось свободное время, – начал Андрюша, расчехляя Конвас, – я, под свою ответственность, – он бросил искоса взгляд на шефа, – решил записать вторую часть интервью с работниками археологии. Но так, как в живых из них остался только один… одна, то я направился именно к ней.

– А ну погодь, – перебил его Подкова. – Про интервью поподробнее. Ты когда первую часть записывал, здоров был?

– Угу, – неуверенно кивнул Андрюша.

– Это было до того, когда тебя травмировали, насколько я помню?

– Определённо, – опять согласился Андрюша, – а что?

– А то, дорогой мой коллега, что звонили со студии – при проявке плёнки выяснилось, что никого ты не записал. Сам с собой придурял двадцать минут. Ох и смеялись бабы. Хотели директору показать запись, но тогда следующая командировка, знаешь, куда тебе светит? В Кащенко!

Андрюша покраснел, сначала от смущения, но почти тут же следом – от праведного гнева.

– Что значит, не записал? Было прекрасное душевное интервью сами знаете, с кем. Она любезно согласилась ответить на мои вопросы, мы очень хорошо побеседовали. Тогда она была совершенно нормальной.

– Вот как мы сейчас, да? – уточнил Подкова, указывая рукой на оператора, и потом на себя.

– Примерно так, – согласился Андрюша, – и даже немного… душевнее.

– Оно и понятно, – хохотнул режиссёр. – Красивая девушка, умная, эрудированная, загорелая. И без усов. Не то, что я.

– Я не это имел ввиду, – в который уже раз покраснел Корвалёлик, но подумав, добавил, – а может быть, и это.

– Ладно, дальше-то, что было? – накинул разговору конструктива Подкова.

– А дальше вчера я узнал, что она находится в доме механизатора Никанорова и отправился прямиком туда, где неожиданно застал их… ну, в общем, это… совокупляющимися!

– Никанорова и Осадчую? – спросил Семён Ильич.

– Председателя и Осадчую! – с обидой произнёс оператор.

– Панаса Дмитрича и Осадчую? – вот теперь Подкова по-настоящему изумился. – Нет, этого совершенно точно не может быть!

– Вот! Ровно так и я подумал, когда увидел его задницу между её ног, – горько произнёс оператор. – Вернее, сначала я не знал, чья это задница, и чьи ноги. Больше того, мне стало очень неудобно, и я попытался выйти из дома так же тихо, как вошёл, но скрипнула половица, и они оба посмотрели на меня. И это абсолютно точно были Панас Дмитрич и Настя.

Корвалёлик произнес всё это на одном дыхании, а когда закончил, мгновенно сник, как надувной матрац, из которого выпустили весь воздух. Подкова собирался что-то спросить, задать какой-то наводящий или скорее подталкивающий вопрос, но передумал и продолжил молча смотреть на Андрюшу, вернее не на всего целиком, а только на лоб, разделённый зияющим шрамом пополам.

– А потом я всё-таки вышел из дома и пошёл прочь. Я, знаете ли, Семён Ильич, не привык говорить о личном откровенно, но кажется… влюбился. А они так безжалостно растоптали мою любовь. Поделом мне.

При этих словах Андрюша вновь непроизвольно потрогал шов. Подкова ждал. Оператор, поморщившись от боли, словно эта боль вернула его в реальность, продолжил зло и порывисто:

– А потом он догнал меня, голый, с ремнём в руке, и не успел я ничего сказать, как засадил бляхой по лицу. Я попытался увернуться, но не очень успешно, я, знаете ли, интеллигент и драться не обучен. А потом ничего не помню. Очнулся уже связанным, там же, в доме, на полу. Председателя не было, а Настя, совершенно голая сидела на диване, но неподвижно, и будто бы… в трансе? Потом и вовсе не узнавала меня, насилу вспомнила. Я кричал, чтоб она меня развязала, а она, ничего не соображая, завернулась в простыню, как в кокон. Вылупилась ошалело и сидит, вся такая загадочная. Насилу уговорил развязать меня, и был таков! Так она в спину ещё прокляла меня. До самой больницы бежал, не оглядывался.

Подкова только цокал языком, ожидая продолжения невероятных похождений оператора. Получалось, его времяпрепровождение в станице было скучным и пресным в сравнении с младшим коллегой.

– В больнице меня заштопали. Там же лежал следователь Спирин. Вёл себя странно, разговаривал с невидимым гражданином, а потом мы сбежали. Выяснилось, что следователя сбил на личном автомобиле всё тот же председатель Котёночкин. Какие вам ещё нужны доказательства его злодеяний?!

Андрюша обиженным ребёнком смотрел на шефа, жаждая родительской поддержки. Подкова считал это, и не стал ставить под сомнение хоть одно слово оператора, просто кивал.

– А дальше?

– Дальше мы вернулись в тот дом. Там никого уже не было. Потом пришли Никаноров и его долговязый друг. Мы попытались объяснить им всё, но друг разъярился и, не желая слушать, сбежал. А мы остались. Проговорили всю ночь, и невидимый гражданин постепенно становился видимым…

Андрюша посмотрел на скептически настроенного шефа.

– Клянусь вам, Семён Ильич! Звучит бредово, но это чистая правда! Он стал видимым и представился внуком Никанорова, из будущего.

– А ну, дай лоб! – Подкова аккуратно потрогал лоб Корвалёлика подальше от шрама. – Да у тебя жар. Прилечь бы тебе. Так, всё, я освобождаю тебя на сегодня от работы. Съёмку организую сам, а тебя отвезём обратно в больницу, сейчас организую машину. И не спорь!

– Я никуда не поеду! – отстранился Андрюша. – Я на задании! Мне нужно найти Настю и председателя и проследить за ними. Если я не справлюсь, они могут убить ещё кого-нибудь!

Андрюша понял, что в пылу взболтнул лишнего и замолк. Теперь его слушал далеко не только Подкова, но и все, находящиеся поблизости. Это видел и режиссёр. Он поспешил успокоить окружающих.

– Граждане, не волнуйтесь. Молодой человек немного перенервничал. У него травма, контузия. Не обращайте внимания.

Андрюша с обидой посмотрел на шефа. Это было настоящее предательство. Но что он мог сделать?

***

Иван выскочил из сельпо с инструментом. Не был уверен, что имеет достаточно времени, так что нужно было торопиться. Она отправилась в гости. В его дом, там всё случится, и уже скоро. Значит, ему в другую сторону. Иван доковылял до железного коня, завёл его и свернул на Советскую – это был кратчайший путь, ибо на мотоцикле можно было пересечь реку по пешеходному мосту, а это экономило минут пятнадцать.

Рванул вперёд и чуть не сбил человека, который шёл, совершенно не замечая ничего вокруг. Инстинкт самосохранения, наверное, дома позабыл. Захотелось сорваться, накричать на него, но это были не его, чужие, ложные позывы. Это была часть её. А ему нельзя привлекать её внимания.

Пешеход обернулся, и Иван признал в нём внука. Послушать со стороны – бред сивой кобылы. Но это был Виктор, и Иван не сомневался в родстве. Теперь он знал больше, но даже так чувствовал себя не в своей тарелке, к такому вряд ли когда-нибудь можно привыкнуть. Он вспомнил одного знакомца, что был старше своего дяди – но это логически объяснимо, хоть и нечастый случай. Но внук старше деда? Тоже мне, дед – двадцать четыре года…

Внук тоже узнал его, хоть и с трудом – лицо Ивана стало одним сплошным синяком.

– Она там! – показал он рукой куда-то вперёд, в дождь.

Кто она, Ивану не нужно было объяснять. Он просто знал, чуял её нутром.

– Я знаю, – ответил он. Говорить было больно.

– Мы должны её остановить, – продолжил Виктор, и тут же поправился. – Я должен. Она идёт в твой дом, чтоб отправиться в моё время…

– Я знаю, – повторился Иван.

Виктор подозрительно посмотрел на него, не понимая, что происходит.

– Тогда поехали? – показал он на мотоцикл. – Догоним!

– Мне в другую сторону, – покачал головой Иван.

– То есть? – с досадой почти прокричал Виктор. Ну какая ещё другая сторона могла быть сейчас в этом деле. Он не знает, не видел того, что видел Иван.

– Мне в другую сторону, – повторил Никаноров. Много говорить он не мог, экономил силы. – А тебе надо туда. У тебя есть шанс остановить её, но нам обоим надо спешить.

Каждому из них нужно выполнить свою работу. Виктор стал за короткое время симпатичен Ивану. Он чувствовал ответственность за потомка, который попал в чужое время, в непривычные обстоятельства, лицом к лицу со смертью. Хотя каждый из них мог не дожить до утра. Виктор смотрел на него разочарованно, как на предателя, но Ивану уже не привыкать. Сам выбрал этот путь.