Текст книги "1958 (СИ)"

Автор книги: Нематрос

сообщить о нарушении

Текущая страница: 26 (всего у книги 31 страниц)

Глава 7

Колобков был оптимистом, заядлым и безоговорочным, что в его случае являлось решительным терапевтическим ответом профессиональной повседневности. В целом район никогда не ходил в фаворитах краевых криминальных сводок, но и без дела следаки не сидели. Однако самая натуральная серия убийств была из ряда вон, за его служебную практику такое приключилось второй раз. Про первый он предпочитал не вспоминать.

Другим качеством после врождённого оптимизма, который выражался в вечно довольном и улыбающемся лице, было природное чутьё. Оно в свою очередь воплощалось в отсутствии лишних телодвижений, когда этого не требовалось. Зато, когда требовалось, он шёл напролом всё с той же, почти всегда совершенно неподходящей ситуации улыбкой.

Той самой, которую увидел Генка, равнодушно стоящий у окна в коридоре ДК. Поверх улыбки на него пялились внимательные глаза, взгляд цепкий, почти сверлящий. Неприятный тип, как его мгновенно охарактеризовал Генка.

– А вы чего не там? – поинтересовался Колобков, мотнув головой в сторону входа в зал.

– Не хочу, – пожал плечами Генка, внешне спокойный и невозмутимый, но на полнейшем внутреннем взводе. Работа закипела, ничего уже нельзя было отмотать назад, как какую-нибудь киноплёнку, и эта нахлынувшая эйфория, когда от тебя ничего уже не зависит, ты можешь только делать, что должно, предвкушая развязку, охватила его целиком, руководила каждый действием, каждым жестом.

– Допустим, – улыбаясь, согласился Колобков. – А это чего у вас?

– Где? – не поняв, спросил Генка.

– Вот, на руке. Кровь что ли?

Сбитые костяшки действительно были в крови, причём на обеих руках. Генка подумал, не спрятать ли их? Но его собеседник явно не был простым обывателем, от него ментовщиной за версту несло. Теперь уже не поможет.

– Она, родимая, – согласился он. – Носом пошла, еле остановил. Потому туда и не иду, чтоб людей не пугать понапрасну.

– Позволите взглянуть? – протянул руку Колобков.

– На что взглянуть? На руки? – нахально прищурился Генка. – Вы что же, рабочих шофёрских рук никогда не видели?

– А вы шофёр? – впился, как клещ, Колобков. У-у-у, шельма!

– Допустим, шофёр, – с вызовом бросил Генка. – А вы кто?

– А я, допустим, начальник следственного отдела прокураторы Динского района, – как-то даже выпрямился вдруг Колобков. – Поэтому позвольте взглянуть на ваши руки. Вытяните их вперёд.

Этого ещё не хватало. Ну и чего они все липнут к нему, как мухи на мёд?

– Ладонями вниз или вверх? – тянул время он. Важно было перехватить контроль, применить фактор неожиданности, пока инициатива окончательно не потеряна, и не дать следаку потянуться за оружием.

– Вниз, – всё с той же мерзкой ухмылочкой ответил мент. Но и мочить его сейчас означало срыв всего дела. Ой как некстати он вышел.

Генка протянул руки, грязные, мокрые, сбитые и в крови – весь набор.

– Слушай, командир, – начал пудрить мозги Генка, – ну у бабы я был, грешен. А тут ейный муж вернулся. Я его бить не хотел. Его жена – пусть между собой и дерутся. Но он на меня полез, помахались немного. У меня к нему претензий нет. У него, думаю, тоже. Так что не за что меня арестовывать. Срамное дело, но уголовно ненаказуемое.

Колобков действительно посмотрел на руки Генки и передумал его арестовывать. Разглядывал, словно музейный экспонат какой. Потом задумчиво обернулся, приметил пианино, и начал соображать, чем-то насторожившись.

– Инструмент, кажись, вон там стоял, – указал он рукой на красный уголок.

– А я почём знаю? – пошёл в отказ Генка. – Консерваторий не кончал. Когда пришел, оно уже тут было. У стены.

Колобков опять уставился на Генку, но и тот был не лыком шит, спокойно отразил вопросительный взгляд, изобразив деланое безразличие с легким налётом станичной придурковатости. Такой, какая была им всем присуща, на его, разумеется, субъективный городской взгляд.

– Ладно, – отвернулся Колобков. – Ладно.

Наклонился, разглядывая свежие следы на паркете, оставленные колесиками инструмента. Оглянулся на Генку, пытаясь увидеть хоть что-то, что может выдать, за что можно зацепиться. Но Генка отвернулся к портретам в простых деревянных рамках – мужикам и бабам, нарядным и с героическим выражением лица – парад тщеславия на отдельно взятой стене.

Колобков громко цокнул языком и зашагал прочь, в сторону холла. Генке очень не хотелось его отпускать, ибо так или иначе, он хватится пропажи двух ментов, даже если они не из одного подразделения. А вдруг сейчас всё начнётся, и тогда у него в тылу будет вооружённый враг? Думай, Генка, думай!

Но пока он судорожно соображал, Колобков оказался уже далеко.

***

Все докладчики выступили. Маврин с любопытством следил за станичниками в зале. Обстановка была не то, чтобы гнетущей, но напряжение безусловно чувствовалось. Шила в мешке не утаишь, и он видел, как информация об очередном убийстве быстро разносится от одного к другому.

Перевёл взгляд на большой гипсовый бюст вождя, неожиданно появившийся ночью между столом президиума и трибуной. Он стоял на явно самодельном постаменте, сделанном топорно и наспех – очевидно, Кузьмич ночью постарался. В целом вышло довольно сносно, но надо будет заказать новый, фабричный.

В конце взял слово Буравин, говорил хорошо, складно, и после него самое то было бы дать слово Котёночкину, как его преемнику. Да и Полянский, сидящий по правую руку от Маврина, будто бы искал его глазами. Дмитрий Степаныч поделился тем, как они вынужденно засели в полях и очень душевно, а главное плодотворно, обсудили прогрессивные сельскохозяйственные методы. Панас Дмитрич мог произвести благоприятное впечатление на кого угодно своей внешней мягкостью, но при этом абсолютной решительностью. И вот сейчас он куда-то пропал.

В итоге решено было перерыва не делать и сразу перейти к награждению. Порошин организовал столик с государственными наградами сразу за столом президиума, а к трибуне вновь вышел Полянский. Пожалуй, вручение высоких наград из рук председателя Совета Министров повышало уровень станичных посиделок до заоблачных высот. Хотя лично Маврин относился к Полянскому настороженно, не мог сформулировать точно, почему, но чувство такое было.

До Маврина долетел вдруг странный запах – солярка что ли? Запах устойчивый, абсолютно привычный на машинном дворе, но совершенно чуждый дворцу культуры. Второй секретарь райкома поводил носом, как заправская ищейка – не показалось, запах присутствовал. Надо будет после собрания разобраться.

Тем временем медаль «За трудовое отличие» получила доярка Комарова, у которой нет-нет, да и ночевал Шмуглый. Медаль «За трудовую доблесть» нашла хозяина в лице кузнеца Панасюка. Орден «Знак почёта» так и остался нереализованным лежать на подносе, ибо его неожиданно оказался удостоен Берков. Получается, посмертно. Полянский крепко жал руки, целовал щёки, с чувством, с толком, с расстановкой зачитывал обосновательное слово к каждой награде.

– За высокие показатели в сельском хозяйстве, выдающиеся результаты в соцсоревновании по выполнению, а в вашем случае – перевыполнению планов, высшей государственной наградой Союза Советских Социалистических Республик – орденом Ленина – награждается колхоз «Знамя Кубани»! Приглашаю получить награду председателя колхоза Панаса Дмитриевича Котёночкина. Ура, товарищи!

Товарищи в зале «ура» организовали бурное и искреннее, только вот Панас Дмитрич, разумеется, приглашения не принял. Маврин кивнул Шмуглому – мол, давай, иди! Так уж получалось, что награду получал самый непричастный, чему Маврин с одной стороны уже перестал удивляться, а с другой, смириться тоже никак не мог.

Шмуглый поднял тело из обитого бархатом театрального кресла, и вальяжно, с нескрываемым чувством ложной скромности, сделал первый шаг, как вдруг с обратной стороны, из-за портьеры, к трибуне нетвёрдой походкой вышел Котёночкин. Маврин заметил его первым, Панас едва заметно кивнул ему – всё в порядке, старик. На вид, конечно, ничего не было в порядке. Председатель был в изрядно помятом пиджаке, и таких же брюках, местами украшенных большими пятнами, бледный, с трёхдневной щетиной и только живые глаза горели каким-то лихорадочным блеском. Когда Панас проходил мимо Маврина, запах солярки явно усилился.

Полянский растерялся на миг, когда вызываемый оказался с неожиданной от него стороны, но преодолев эту мимолётную неловкость, крепко пожал протянутую руку, приобнял Панаса Дмитрича и торжественно вручил ему орден. Так, как орден был колхозным, и цеплять его никуда было не нужно, то и помятость и в целом потрёпанный внешний вид пиджака Котёночкина не диссонировали с платиновым профилем Ильича.

Состояние Котёночкина не укрылось ни от самого Полянского, ни от Байбакова, на груди которого красовались целых три ордена Ленина. Николай Константиныч вопросительно посмотрел на Маврина, на что тот ответил коротко:

– Болеет.

Аплодисменты перешли в овации, и долго не прекращались. Председатель награждённого колхоза собирался держать ответную речь.

– Товарищи, – громко сказал он, и зал в течение нескольких секунд замолчал, а Котёночкин поправился, – друзья! Буду краток.

***

Ликование Майи было омрачено. Она привыкла контролировать всё, но время перемещения от неё не зависело. Было бы терпимо, но в самый важный момент этот урод вместо отведённой ему роли безмолвного статиста решил поиграть в героя и вершителя судеб, и чуть не сорвал переход. Теперь вместо комфортного и быстрого перемещения её тащило вперёд, как тряпку в зубах резвящегося щенка, расщепляя на миллиарды мельчайших пылинок, протягивая сквозь года. Ощущение омерзительное, словно тебя выворачивает наизнанку, но это был единственный путь, позволяющий обмануть смерть. Другого не знала.

Перед глазами до сих пор плясали искры. Майя очень надеялась, что внук из этого времени сдох и прямо сейчас лежит там в назидание остальным. Она понятия не имела, очнётся ли хозяйка её прошлого тела, но если да, ей будет на что посмотреть. Майя злилась на себя за то, что ненавидела его, их всех. Ни один из этих людишек не достоин и мизинца её, это как злиться на укусившего её муравья, но она была в ярости, а ярость гнала её вперёд. Нельзя отомстить тому, кто её убил, он давно уже стал историей и сгнил в земле, она на это очень надеялась. А все остальные – просто сопутствующие обстоятельства.

Перед глазами опять встала лихорадочно возбуждённая рожа Виктора, тянущего к ней монету. Калека, его дед, убил её в прошлый раз, наверное, это у них семейное. Теперь она стала умнее. Теперь уже она правит судьбой, и не намерена считаться ни с чьей жизнью, и если для того, чтобы она жила, нужно, чтоб все они сдохли, она не задумается ни на миг.

Но они отчего-то не сдыхали. Она не ощущала жизненно необходимой лёгкости и мощи, той непреодолимой силы, которая должна была наполнить её, когда они все сдохнут. Той энергии сотен жизней, которая, высвободившись, выплеснула бы её через эти жалкие десятилетия. Больше того, где-то под сердцем, внутри, она ощущала неприятную пульсацию. Так напоминает о себе заноза, загнанная под ноготь.

А впрочем, уже и неважно, всё, что имеет начало, имеет и конец, и он наступит скоро, в течение ближайшего часа. Оставалось уповать на то, что Панасу хватит времени и сил довести дело до завершения. Панас был её особой гордостью – всё, что она смогла считать с его разума, по-настоящему впечатлило Майю. Он был, каким бы смешным это ни звучало… хорошим. Они все были странными, большинство из них. Мыслили какими-то дурными категориями всеобщего блага, руководствовались самопожертвованием, бескорыстием и прочими совершенно неведомыми ей чувствами. Но Панас и среди них был особенным. Он был близок ей с самого начала, и являясь к нему в образе его жены, она даже получала удовольствие, что ли. Странное тепло разливалось по телу, и проникало гораздо глубже, в самую душу. А когда она отдалась ему там, на старом диване, наступил момент наивысшего блаженства, какого она не испытывала никогда прежде. На какой-то миг она даже поверила, что может быть счастлива с ним. Глупость, конечно, но в его лице чуть не получил от неё прощение весь мужской род. И ей пришлось собрать волю в кулак, чтоб закончить начатое. Слишком многое свершено, слабости места просто не оставалось, как и обратному пути.

А потом случился тот проклятый поцелуй. Тяга к Ивану легко объяснялась телом Насти, который она использовала как сосуд, и влиянием её чувств на свои собственные. Так было до того, как он поцеловал её, наполнил её, пересоздал заново. Так она познала всепоглощающую страсть, ни с чем не сравнимое чувство, за которое легко убить.

Начали материализоваться саманные стены с проплешинами. Мутное грязное окно, полусгнившие половицы. Да, дом явно поистрепался за прошедшие годы. В углу лежало её новое тело, которое звало себя Марьяной. Не первой свежести, измождённое и худое, но это не проблема – еды она достанет, выспаться тоже вряд ли помешают. Насущная проблема – подавить личность настолько, чтоб хватило добраться в её теле до своих останков. С учётом того, как её тряхануло перед перемещением, это могло стать проблемой. Её решила бы массовая ритуальная жертва, но Панас медлил.

Майя материализовалась до конца, и завалилась на пол. Сил стоять не было – переход исчерпал все запасы. Она медленно подползла к неподвижной Марьяне. Прикоснулась к исцарапанной руке монетой, которую сжимала в своей. Провела выше, до плеча, затем коснулась шеи, подбородка, надо открыть рот пошире. Захотелось засунуть туда монету, удушить, забрать жизнь, почувствовать, каково это, но Майя отогнала прочь мысль, навязанную проклятой монетой.

И, как акробат из цирка уродов, она, становясь гуттаперчевой, неподвластной законам физики, буквально втянула себя в Марьяну через рот целиком.

***

Говорят, что если долго терпеть боль, рецепторы не выдерживают, и перестают тебя предупреждать, порог снижается, становится всё равно. Марьяне всё равно не было, она чувствовала боль каждой клеточкой, несмотря на крайнюю степень истощения.

Она пришла в себя, и это означало то, что жизнь ещё при ней. Можно ставить галочку в чек-листе диспансеризации. Обстоятельства, в которые она угодила, сильно снизили требования к состоянию здоровья. Глаза не открывались, набухшие веки будто бы намертво приклеились к глазным яблокам каучуковым клеем. Но Марьяна чувствовала, как что-то изменилось. Как пришла ОНА. Не как в прошлый раз – насовсем. Она была совсем близко, рядом, разглядывала, познавала.

Прикосновение. Нежное, мягкое, почти невесомое, движется вверх по руке. Так мама гладила её перед сном. От ключицы выше по шее, коснулась щеки.

А затем её губы обожгло огнём. Нёбо, гортань – всё превратилось в один пылающий очаг. Дальше пищевод, а дальше вообще везде. Как будто через капельницу в неё вливали кого-то другого, очень быстро и очень болезненно. Её тело просто перестало ей принадлежать, замещённое кем-то или чем-то абсолютно чужим. Она стала маленьким огоньком сознания глубоко внутри головы, безвольным наблюдателем без права голоса. Больше всего это походило на тёмный чулан, в котором в детстве запирал её старший брат, и сколько бы она ни кричала, никто не слышал, и приходилось сидеть там, пока тот не смилостивится. Это всегда наступало до прихода родителей – всё-таки он был маленьким мальчиком, но большим трусом. Всё, что она могла – через щель смотреть на солнечный мир из темноты, полной пыли, затхлости и паутины.

Её тело открыло глаза. ОНА открыла её глаза, и Марьяна увидела мир. Странное ощущение, странное и ужасное, как новый современный аттракцион с очками виртуальной реальности. Она смотрела на мир словно через щель того самого сарая, и сколько бы ни кричала сейчас, её так же, как в детстве, никто не услышит.

Однако что-то подсказывало, что кричать не стоит, ибо ОНА может отнять и это.

– Э-э-эй! – Марьяна не узнала свой голос. Ощущение, будто слушаешь его на некачественной аудиозаписи. Голос был на удивление крепким и властным. – Гена!

Она звякнула цепями, экономно, не расходуя силы, но достаточно громко.

Несколько минут ничего не происходило, но Марьяна была уверена – он слышал. Дверь протяжно скрипнула, где-то в далёком далеке, в параллельной жизни. На пороге показался её мучитель, сейчас он выглядел совсем разбитым древним стариком, таким, которому осталось считанное количество вдохов на этой земле. Но посмотрев на неё, он сразу заметил перемены, распрямился, подбоченился, что выглядело жалким и карикатурным, и шагнул к ней. Чуть не задохнувшись от своих чувств, он смотрел в её лицо, и единственным желанием Марьяны было харкнуть в это морщинистое нечто, по случайному стечению обстоятельств называемое человеком. Но харкать было нечем.

– Это ты, – блаженно произнёс старик. – Ты пришла. Ты сдержала слово…

ОНА смотрела на него глазами Марьяны, хотя той очень хотелось зажмуриться. Тёплым, властным взглядом.

– Ты тоже сдержал слово. Сделал всё, как я просила. И тогда, и сейчас. Я знала, что на тебя можно положиться.

– Можно, – растроганно произнёс старик. Он стоял перед ней, и был сейчас ничтожен, как облезлая дворняга, и будь у него хвост, завилял бы им. Но если жалость к дворняге была умилительной, то жалость к этому созданию была отвратительно-брезгливой. Марьяна бы пнула его, если б могла. – Можно. Я всё для тебя сделаю.

И как повизгивающий от счастья щенок, старик обмочился. Его холщовые штаны потемнели в паху, вызывая у Марьяны приступ тошноты. Она не понимала, как теперь делить чувства с НЕЙ, что из всего этого ещё принадлежит ей, а что утеряно навсегда.

Старик долго возился с оковами и цепью, наконец снял их и бережно помог Марьяне подняться. Мозг отказывался принимать эту реальность, в которой она, как космонавт в скафандре, оказалась в обычных земных условиях, неуклюжая, неповоротливая, только в её случае скафандр управлял ей, а не наоборот.

ОНА подняла руку и нежно провела по морщинистой щеке. Старик не шелохнулся. Из его глаз потекли слёзы. Это был момент наивысшего блаженства, за которым Марьяна вынужденно наблюдала. Не хватало, чтоб этот урод ещё и обосрался здесь.

И когда казалось, что хуже быть уже не может, ОНА поцеловала эту жёлтую восковую маску. Её, Марьяны, губами.

Глава 8

Панас Дмитрич Котёночкин предпочитал поступать по велению сердца. Почти всегда это веление совпадало с курсом партии, но иногда ради благой цели требовались гибкость с примесью здравого смысла. Всю ночь он готовился к торжественному собранию сам и готовил актовый зал, пока Кузьмич блаженно дрых в коморке, обогащая и без того спёртый воздух перегаром. Всё должно случиться наверняка, для этого нужно было всё предусмотреть. Нужен безотказный план. Спустя тридцать с небольшим лет схожим образом будет готовиться к визиту грабителей малыш Кевин МакАлистер.

Будучи ответственным даже в мелочах, Котёночкин тщательно разместил трофейные немецкие боеприпасы в гипсовом бюсте с хитрым отеческим прищуром. В голову самого Ильича влезло мало, но вот в пьедестале прекрасно разместилось всё остальное. Затем были канистры с соляркой, которые председатель, собаку съевший в системах орошения и полива, приладил к трубкам, которые в свою очередь примостил поверх массивного карниза. Так что при открытии занавеса, он сразу начинал обильно вымачиваться в солярке.

И теперь Панасу Дмитричу оставалось просто произнести пламенную речь. Подойти, так сказать, с огоньком. Зажечь в сердцах станичников социалистический огонь.

Полянский без видимой брезгливости, хоть и с плохо скрываемым недоумением, пожал его грязную руку, приобнял и осторожно похлопал по плечу. Котёночкин машинально делал, что должно, принял награду, посмотрел в зал, где несколько сот внимательных лиц ждали от него слов. Одними словами тут не обойдётся, но с чего-то нужно было начать.

– Товарищи! – бодро начал Панас Дмитрич и тут же поправился, – друзья! Мы с вами не так давно трудимся вместе, но то дело, которое нам поручено партией, которое доверила Родина, мы не можем делать плохо. Как истинный музыкант не сможет сфальшивить, так и колхозник никогда не позволит себе работать спустя рукава. Каждый из вас, сидящих в этом зале достоин награды не меньше, а скорее даже больше, чем я. Каждая доярка, пропадающая на ферме с темна и до темна, каждый механизатор, который с закрытыми глазами переберёт двигатель любого комбайна. Все мы за это время стали семьёй.

Панас Дмитрич запнулся. Он много и часто выступал, перед большими залами и совсем маленькими собраниями. Не любил этого дела, он вообще был достаточно застенчивым человеком, но понимал всю важность, и потому никогда не манкировал этой обязанностью. Он умел вести людей за собой прежде всего делом, собственным подходом и примером, но сила голоса у него тоже имелась. И сейчас он явно осознал, что это самая трудная речь в его жизни. Семья…

– Да. Семьёй. – повторил он. – Каждый из вас мне дорог. На любого члена нашей сельскохозяйственной артели я могу положиться, и полагаюсь, как и вы полагаетесь на меня. За всё, что я успел сделать, будучи председателем, мне не стыдно. Я горжусь. И каждый из вас может гордиться свершённым, и потому эта почётная награда есть заслуга каждого. Но иногда так происходит, что родные уходят, и увы, навсегда. Это больно и тяжело – расставаться. Пустоту в душе очень тяжело заполнить, и даже время не лечит.

Станичники непонимающе переглядывались, не совсем смекая, куда клонит председатель. Горбуша за столом президиума неуклюже кашлянул, почти крякнул, случайно выплюнув мокроту на папку с бумагами. Выступать он не должен был, да и не готовился, но привычка иметь папку была в нём столь крепка, что отказать себе в этом маленьком удовольствии он не мог. Папка была, разумеется, пустой. Всё это не укрылось от периферийного взгляда Панаса Дмитрича, но ощущалось неважным и пустым.

– Поэтому, очень надеюсь, вы меня поймёте, – закончил он, и все окончательно перестали его понимать.

***

Андрюша успел побывать в каменоломнях и угольных шахтах, в сталелитейных цехах и на палубе настоящего линкора, но никогда ещё не доводилось ему присутствовать в горящих актовых залах станичных дворцов культуры.

Он стоял чуть поодаль от сцены, настолько, чтоб тарахтением Конваса не смущать выступающих, и не заглушать пламенных речей. Периодически прерывался, перезаправить плёнку или просто беря паузу в целях экономии, с учётом положения выступающих в иерархии партии и государства.

Но Панаса Дмитриевича Котёночкина он записывал целиком. Этот человек – какой надо человек! Однако, к концу речи председателя Андрюша стал недоумевать наравне с остальным залом, даже несмотря на то, что и так слышал далеко не каждое слово.

А теперь Панас Дмитрич и вовсе начал творить странное. Закончив, он быстро шагнул куда-то вглубь сцены, пропав из поля зрения, и тут же вспыхнула левая портьера, пламя быстро побежало снизу вверх. Тень председателя, на удивление проворная, метнулась к правой портьере, и та тоже взялась ярким факелом.

Кто-то закричал, люди ахнули в едином порыве, зал, как бродящая силосная масса, зашевелился, загудел. Андрюша, словно загипнотизированный, продолжал снимать. Вот второй председатель Маврин первым вышел из оцепенения и вскочил из-за стола президиума, вот московские и краснодарские шишки тоже заскрипели стульями по деревянной сцене. Вот совершенно ошарашенный Горбуша начал вертеть головой, соображая, это санкционированный поджог и всё идёт по плану торжественного собрания или уже нет?

Котёночкин вновь появился на сцене с большой канистрой, он спешил к гипсовому бюсту Ленина и даже успел брызнуть на вождя, как его перехватил Маврин.

– Ты чего творишь, Панас? – прохрипел он, но Андрюша этого, разумеется, не услышал.

Котёночкин был щуплым на первый взгляд, но жилистым и крепким, поэтому он не поддался, и Маврину пришлось сбить его с ног. Они покатились по сцене. Бесхозная канистра глухо шлепнулась на сцену, и секретарь отпихнул её ногой.

– Пожар! – басовито, но сохраняя спокойствие, выкрикнул Байбаков. – Где огнетушители?

Где огнетушители, Андрюша понятия не имел, но видел, что многие начали вскакивать со своих мест. Людей ещё не охватила паника, но было близко к этому. Мимо оператора, толкнув его плечом, рванул к сцене Подкова. На помощь Котёночкину или Маврину, Андрюша мог только гадать.

Люди с крайних рядов уже толпились возле дверей, но те оказались заперты. Главный инженер Шмуглый оказался довольно проворным, настолько, что первым ткнулся в двери, за что сейчас вынужден был расплачиваться. Задние напирали на передних, образовалась давка, в которой самым шустрым оказалось хуже всего. Портьера горела едко и дымно, запах гари начал заполнять помещение. Андрюша обернулся, увидев, как с противоположной стороны люди рванули к запасному выходу, но лишь затем, чтоб точно так же упереться в закрытую дверь. Какая-то женщина истошно закричала. К запасному выходу уверенно пробирался кузнец Панасюк.

Заискрил электрощиток, сцену озарил сноп искр, и свет погас. Правда, огня от портьер было достаточно, чтобы Андрюша со всей ясностью созерцал настоящий ужас в лицах паникующих погорельцев. Жуткое представление кошмарного театра теней началось. От дверей ещё кто-то закричал, теперь уже от боли – толпа наседала. Воцарился хаос.

***

Колобков услышал странный шум из зала, затем послышались крики, и далеко не восторженные. Следом, совсем близко, из коридора, откуда он только что вышел, раздался громкий хлопок, как будто на пол упал тяжеленный шкаф. Он бросился через холл обратно в коридор, лихорадочно соображая на ходу. В ушах гулко шумело, такое с ним случалось в моменты высшего напряжения. Он не улыбался, впервые за долгое время.

Входная дверь была забаррикадирована – кто-то завалил пианино. Колобков обматерил себя – не подвело чутьё, не там оно стояло. Очевидно, этот мутный долговязый тип постарался. Где он, кстати? Испарился, сволочь, сбежал. Но сейчас нужно было действовать быстро, и следак бросился к инструменту. С той стороны дверей раздались глухие, сильные удары, но массивное дубовое полотно не поддавалось. Колобков заметил швабры и кочергу, просунутые меж дверных ручек, однако их просто не вынуть, не сдвинув пианино. Он попробовал ухватить за край пальцами – нет, одному не оттащить! Тогда почти лёг, чтоб навалиться на инструмент плечом. В зале уже истошно орали. Он почувствовал запах гари. Пожар! Неужели спланировано? Неужели террор?

Подошвы скользили по полу. И без того круглое и широкое лицо Колобкова надулось и покраснело от натуги ещё сильнее, жилы на шее вздулись. Он кряхтел и пыхтел, рычал и готов был взвыть. Там, внутри, были люди, и их нужно было спасти.

Затылок вспыхнул огнем, и следак обмяк.

Не потеряй он сознание, видел бы, как над ним с окровавленным огнетушителем в руках – такая вот ирония и жизненный парадокс – возвышалась фигура Генки.

***

Иван Никаноров, мокрый до нитки, больной и побитый, поднимался по ступеням парадного входа дворца культуры. Он был ужасен, вращал глазами, крепко сжимал большой топор с широким лезвием на длинном топорище. Вся боль этого мира, скопившаяся в нём, стала неважой. Здесь могла быть Лида, с этой твари сталось бы заманить её сюда.

Она посеяла между ними ненависть и вражду, она забрала всех, кого он любил, но пришёл час платить по счетам. Он всё исправит. Это единственный путь.

Но ему было очень плохо. Настолько, что лечь прямо здесь, на ступенях, свернуться калачиком и уснуть, забыться, провалиться в темноту под бесконечными холодными струями, казалось вполне разумным и даже желанным. Однако неведомая сила гнала его вперёд, заставляя механически переставлять ноги.

Преодолев восемь ступеней крыльца, он справился с правой створкой входных дверей и оказался в холле, между гардеробом и буфетом. Это было грандиозно, вычурно, монументально и завораживающе тревожно. Интерьер попробовал давить на него, напоминая, что он неподобающе одет, очевидно неряшлив и совершенно неподходяще себя чувствует, как челябинский прозаик на вечере кубанских поэтов.

Гардеробщица Евдокия Алексевна гоняла чаи со специально выписанной из соседней станицы Новотитаровской буфетчицей, имени которой Иван не знал. Увидев его, обе замерли. Тщедушная гардеробщица спряталась в вещах, а буфетчица бочком двинулась к телефону. Пусть.

В зале было явно оживлённо, раздавались крики и гам, будто проводилось не торжественное собрание, а спортивно-массовые мероприятия или весёлые старты. Из всего многообразия «быстрее-выше-сильнее» Никаноров мог быть только сильнее, и в последнее время разве что духом. Но тревожное ощущение опасности и предвестие большой беды висело в воздухе и было, кажется, различимым даже для глаз.

Там творилось что-то ужасное, и Иван понимал, что.

– Вызывай пожарных! – повернулся он к буфетчице, дрожащими руками державшей телефонную трубку. Его сине-лиловое лицо сказало ей достаточно, чтоб не ослушаться. Иван ковылял ко входу в актовый зал, принял правее, в широкий светлый коридор с большими окнами по всей правой стене и фотоэтюдами из сельскохозяйственной жизни в рамах – по левой. На втором от входа в верхнем ряду он, Иван, вместе с Курбаном запечатлены ремонтирующими Сталинец. Слаженная команда, усердные и сосредоточенные, через пару недель набившие друг другу морду. Идиллия на фото никогда не повторится, Иван отметил это хладнокровно, с удивительным спокойствием и отрешённостью. Ничего этого больше не повтороится.

У загромождённого перевёрнутым пианино входа Генка прямо на его глазах обрушил огнетушитель на голову какого-то мужика. Тот затих.

Быстрее идти Иван не мог, и спасти несчастного – тоже. Подволакивая ногу и борясь с диким головокружением, он обозначил себя. Было слишком далеко, чтоб в таком темпе он мог подкрасться незаметным и нанести хотя бы один сокрушительный удар.

Генка услышал его на полпути. Обернулся, разгорячённый, с лихорадочным блеском в глазах. Больше не друг. Чудовище.

– Стой, где стоишь! – приказал ему Генка.

Иван бросился вперёд. Теперь он отчётливо слышал, как за баррикадированной дверью кричали люди. Среди них могла быть Лида. Ярость застила глаза. Нужно спешить. Этот сукин сын за всё ответит.

– Убью тебя, слышишь? – крикнул Генка. – Убью! Остановись!

– Я сам тебя убью! – процедил Иван.

Генка бросил в него огнетушителем. Всё равно для ближнего боя он был так себе орудием. Иван сделал единственно доступное – попытался отмахнуться топором, но от удара не удержал его. Теперь он безоружен. Они в равных условиях.

Размашистый удар Генки Иван прочитал легко, и наклонился в попытке уйти под руку. Но в его состоянии задумать и сделать – колоссальная разница. Разбитое тело не поспевало за реакцией мозга. Прямой, в который он вложил все силы, достиг солнечного сплетения Генки. Тот хрюкнул и согнулся, не такой уж он неуязвимый. Апперкот в челюсть, прекрасный по задумке, прошёл совсем рядом и рассёк увы только воздух. Ивану пришлось приложить усилие, чтоб удержать равновесие, однако Генка, наугад бросившись ему в ноги, завалил Ивана навзничь. Многострадальная голова взорвалась болью, встретившись с паркетом.