Текст книги "1958 (СИ)"

Автор книги: Нематрос

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 31 страниц)

Глава 7

Женский день в бане не в пример организованнее мужского. Все вещи аккуратно сложены или висят на крючках, никто не пытается договориться с банщиком и пронести пиво. Ходят строго по дощатым проходам, никто не дерётся за шайку. Да и мыло уронить не страшно.

А ещё в новой станичной бане была настоящая парная.

Именно в ней сидели девушки, буквально в поте лица обмениваясь новостями.

– Взять хотя бы Танюху Поносову, – активно жестикулировала Надя Гречишная, гоняя руками горячий воздух, – молодец девка, нечего сказать. Взялась своим звеном вырастить рекордный урожай кукурузы. Хорошее начинание?

– Наверное, – сказала Лида.

С ними сидела Маша Полторацкая, и одноклассница Нади, приехавшая из Москвы, которую звали Настя. Загаром Настя ничем не отличалась от кубанских девушек, хотя Лида думала, что в столице все ходят бледные, как простыни.

– Хорошее, – согласилась Полторацкая. – Тут тебе и готовый продукт – початки, и зеленой массы на силос гораздо больше, чем с любой другой культуры.

– Я и говорю – молодец, – продолжила Надя, – но живет она знаете где? На хуторе, в крайнем доме!

Это была важная информация, но Лида всё ещё не понимала, куда клонит подруга.

– И что? – спросила она.

– И то, – возмутилась Надя. – что начинание это вышло на всесоюзные масштабы. Ей писем шлют – по пятьдесят в день. А кто эту уйму везёт? Правильно, я. Мне скоро вместо велосипеда положен будет мотоцикл с коляской, чтоб только её корреспонденцию доставлять. Привезу охапку писем, выходит, виновато так улыбается, забирает. Я уверена, она их даже не читает. Уж точно не все. Если всю писанину читать, ей непосредственно кукурузой заниматься некогда будет…

– Да что ты бурчишь-то? – спросила Надя.

От активных телодвижений Нади нахождение в парной доставляло всё меньше удовольствия.

– А то, что Поносовой и слава, и почёт, и на выставку в Москву зовут, и орден дадут или медаль какую, а мне, почтальону, кроме страданий ничегошеньки, ни-че-го! А ведь одно дело делаем. Я, думаете, устаю меньше?

А еще у Нади были огромные груди, и они колыхались вслед за руками, обдавая её бока вместо веника.

– Зато ты на доске почёта висишь второй месяц, – заметила Полторацкая.

Она сидела слева от Нади, и на контрасте ее малюсенькие, почти мальчуковые дульки совсем терялись на фоне прелестей Нади.

– А Светке Сурниной муж триста рублей вчера перевёл, – важно сообщила Гречишная подругам. – А что, он пока с Мурманска едет с такими деньжищами, куда их, в трусы что ли зашьёт? За трое суток или пропьёт, или украдут, а тут вот они, родимые.

– Не твои ведь, чего ты так радуешься? – спросила Лида.

– Да она не радуется, а завидует! – подначила подругу Полторацкая. – У Сурниной и муж, и триста рублей, а Надюха впахивает день и ночь, о личной жизни думать некогда.

Это прозвучало грубо, и Надя затихла, а с ней и все остальные. Повисла неловкая тишина. В целом можно было выходить из парной, но Надя совершенно не умела злиться, равно как и хотя бы минуту помолчать.

– Наська, – повернулась она к подруге детства, – ты вообще, по-моему, ещё слова не сказала. Как в Москве дела? В метро правда на эскалаторе спускаются? Иностранцев много на улицах? Хрущёва видела?

И пока Настя соображала, на какой вопрос ей отвечать первым, Надюха продолжила:

– А здесь-то посмотрела, как мы теперь живем? Не хуже вашей столицы, и метро нам скоро своё выкопают. Из наших видела кого-нибудь? Узнают? А то ты совсем столичная стала. А вот…

Тут она замолчала, видимо, в её мозгу родилась важная мысль.

– А вы же с Ваней в школе были жених и невеста, – посмотрела она на Настю, потом повернула голову к Лиде.

– Что, жених тот же, а невеста другая? – улыбнулась уголками губ Настя. Но выглядело это не так, чтоб очень весело.

– Он мне про вас ничего не рассказывал, – чуть смущённо ответила Лида. Она впервые посмотрела на сидящую в парной девушку, не как на какую-то Настю, чью-то там подругу, а на молодую красивую женщину, которой не составит труда вскружить голову любому парню.

– А мне про вас рассказывал, – ответила Настя, и увидев, как вспыхнули и без того красные от пара щёки Лиды, добавила, – но вы не переживайте, когда у парня много девушек, это еще ничего не значит, если одновременно только одна. Он ваш жених, а мало ли сколько у кого бывших. Сегодня нынешний, завтра бывший, послезавтра будущий…

Лиде показалось, или Настя что-то имела ввиду, какой-то подтекст, скрытый смысл, что-то, что не было произнесено, но было самым важным?

– Так это он с вами сегодня в ресторане обедал? – спросила Лида и тут же обругала себя. Не нашла, как по-другому поддержать не самый приятный разговор, дура.

– Ага, – сказала Настя. – И хочу заметить, кормят у вас недурно, отбивные приготовлены прекрасно.

Лида ещё раз отметила, как непринуждённо ведёт себя Настя, как умеет поставить себя, владеет эмоциями и вообще. Ну да, не она же беременна от Ивана, не будучи до сих пор его женой.

– А это ваша Победа? – спросила она.

– Моей победой будет защищённая докторская, – задумчиво произнесла она, – или о какой победе вы говорите? А-а, вы про авто? Это Ваня в колхозе взял, чтоб мне станицу показать.

– А тебя он никогда на Победе не катал, – заметила Полторацкая, обращаясь к Лиде. Тоже новость, она и сама это прекрасно знала. А ещё подруга.

– Я станицу и так хорошо знаю, – гордо ответила Лида.

***

– Я станицу и так хорошо знаю, – ответила его бабушка.

Витяй отметил, что она держалась молодцом в этой незримой дуэли. Ему пришлось побегать сегодня после обеда. Безумная Настя забрала монету с собой, в этом удостоверились и опера с криминалистами на раскопе, не найдя её.

Витяй чувствовал, что в этом должна крыться разгадка, но понимал он и то, что ставки несравненно выросли со вчерашнего вечера, что своей смертью подтвердил профессор Вайцеховский. Косвенно, так сказать.

На утреннем допросе Насти Витяй запомнил адрес её тетки на Советской улице в Динской, после обеда совершил марш-бросок между станицами чтобы застать её уже куда-то спешащей по улице. Местом назначения оказалась общественная баня, а приятным дополнением – женский день.

«Почему бы нет?» – подумал Витяй.

Надо сказать, что женская баня вовсе не сплошь состоит из радующих мужской глаз пейзажей и портретов, но в целом для Витяя это был безусловно новый и интересный опыт. И даже если бы Насте не нужно было сегодня оказаться здесь, сам Витяй наверняка, разве что может быть позже на день или два, тут побывал.

Если монета и была у Насти, в душ она пошла без неё, а в вещах копаться он не мог.

В душевой было позитивно. Голые женщины, шум воды и пар, словно туман над лугом. Настя умела вести себя даже в душе, она так призывно намыливала тело, что Витяй не мог этого не отметить. Фигура у неё была точно такой, какую он поместил бы в энциклопедии под определением «идеальная». Витяй решил даже, а не лечь ли ему у неё в ногах, как у подножья водопада, но потом передумал. В конце концов, не извращенец же он.

Настя пришла не одна, уже в бане она встретилась с подругами, а последней в эту компанию пришла его бабушка. Витяй твердо сказал себе, что на голую бабушку смотреть не будет, но тут же нарушил обещание. А что, он никогда её не видел и не знал лично, к тому же она умрёт в следующем году, лет за тридцать до его рождения. И посмотрит он только с точки зрения общей физиологии, в познавательных целях.

А потом они пошли в парную. Обсудили деда, коротко прошлись по профессору, и Витяй отметил, что Настя прекрасно играла роль ассистентки, убитой горем, но стойко переносящей его.

– Девочки, – вдруг сказала Настя, – а представьте себе, что сейчас за нами наблюдают.

Девушки прыснули со смеху.

– Да ты что, – махнула рукой Гречишная, – в парную точно не заглянешь снаружи, да и наши парни не такие.

– Ваши парни не такие, – согласилась Настя, – но если наблюдает кто-то не местный? Кто-то, прибывший издалека?

– С Ма-а-асквы-ы? – смешно протянула Полторацкая.

– Может, с Москвы, – ответила Настя, – а может и дальше.

И она повернулась к стоящему в полуметре Витяю и посмотрела ему прямо в глаза. Всем в парной было жарко, а Витяю стало очень холодно. Ледяная стужа накрыла его, парализовав от кончиков волос до ногтей на пальцах ног. Настя пристально смотрела на него, и в её глазах была бездна. Он хотел было открыть рот, но словно тысяча игл пронзили его губы, язык, нёбо и гортань.

– Вы как знаете, я а выхожу, – сказала Лида, спускаясь к двери. За ней вышли Надюха и Маша.

– Я вас догоню, – бросила вслед Настя.

«Я тоже» – хотел сказать Витяй, но хотеть не равно сделать.

– Ты думал, я тебя не вижу? – спросила у него Настя. – Маленький испуганный дурачок.

– Сама дура! – буркнул Витяй. Ему было очень страшно, и рационально действовать в полной мере он не мог.

– И вчера видела, и сегодня, – улыбнулась она, – и ещё некоторое время посмотрю, пока ты не умрешь.

Её улыбка стала чуть шире. Совсем чуть, но уже неестественно меняла пропорции лица. Витяю померещилось, что она все расширяется и расширяется, и скоро станет такой, что спокойно заглотит его целиком.

– Умру? – выдавил из себя он.

– Ну а что, – делово спросила она, – ты собрался жить вечно?

– Ты что ли меня убьёшь? – с вызовом спросил он. – Как профессора?

– Я? – рассмеялась она. – Нет, тебя убьют законы природы. Это не твое время. Сейчас ты очень медленно переносишься сюда из своего года. Это займет еще пять дней. Ты рад?

Витяй решил не отвечать, чтоб не помогать этой сумасшедшей потусторонней твари с ангельским лицом и до изнеможения сексуальной фигурой.

– Ты наверняка начал ощущать некую, малую, но все же материализацию. При первом появлении ты не мог ничего, а сейчас при соприкосновении с особо прочными материями ты наверняка чувствуешь покалывание. Дня через два начнёшь ощущать свой организм, и возможно даже будешь чувствовать голод. Еще через день вероятно даже лёгкую усталость. В последний день тебя может быть даже увидят и услышат. Только тебе это не поможет. Это не твоё время, и материализовавшись полностью, ты умрешь.

– А… ты? – дрогнувшим голосом спросил Витяй.

– Это правильный вопрос и на него есть интересный ответ, только тебе он не понравится. Я отправляюсь в обратном направлении. Когда ты материализуешься здесь, я сделаю то же самое в твоем времени. Но я в отличие от тебя знаю, что делать. А еще у меня ТАМ есть восхитительное тело твоей жены. Она, кстати, сидит сейчас прикованная к стене и ждет своей участи. Удобно получилось.

И Настя расхохоталась так громко, что в парную заглянула чья-то кудрявая голова.

– Закрой дверь! – рявкнула Настя, и голова исчезла.

Это всё сон, хотя таких длинных снов не бывает. Витяй не отошел ещё от первого потрясения, просто перестал его воспринимать, как вдруг второе. Ему осталось пять дней, если эта… это… не врёт. Критическое мышление говорило, что Настя может врать, преследуя свои цели. Зачем-то ей могло быть нужным, чтоб Витяй верил в это, но что это за цели, и за каким таким «чем», прямо сейчас он понять не мог.

– Только… попробуй… сделать что-нибудь с Марьяной, – выдавил он.

– Тогда ты что? – рассмеялась Настя. – В том-то и дело, что ничего. Мы начали меняться местами, на этом твоя роль в моей жизни закончена. Просто не попадайся мне на глаза. Можешь, как странствующий мудрец, просто лицезреть жизнь, подглядывая за женщинами в бане. Можешь узнать чьи-нибудь секреты, а их у каждого с избытком. Можешь даже пожаловаться на свою жизнь тому, кто тебя увидит и услышит. Нет, не мне, конечно, я от тебя устала, – улыбнулась она, – но, например, Шпале. Я одарила его поцелуем, это ты вчера видел, и теперь ты для него вполне себе собеседник. Только поторопись, ему жить меньше, чем тебе осталось.

В голове Витяя лихорадочно формировалась мысль. Шпалу он помнил, равно как и звонкий «чванк» акинака, входящего в тело профессора. Но его допрос Витяй слушал не так внимательно, и адреса не помнил. Где его искать, если этого пока не смогли сделать даже следственные органы?

– Он в поле спит, – сказала Настя. Она могла читать его мысли, или это вытекало из беседы?

– В поле? – хрипло переспросил Витяй.

– А ты не из самых смышленых, да? – улыбнулась Настя. Будь они одинаково материализованы, Витяй бы попробовал её придушить. – К югу от раскопок – поля второй бригады. Восьмое поле, которое за балкой. Вот где-то там спит Шпала. А ещё бригадир Курбан взял обязательство к утру это поле скосить. Социалистическое соревнование, битва за урожай, видишь ли. Но поторопись – если опера возьмут его раньше, из камеры он тебе немногим поможет.

Больше Настя ничего не сказала. Она молча спустилась к двери и вышла, покачивая аппетитными бедрами. Витяй проследил её путь, а сам пошел в противоположную сторону через стену, пытаясь разобраться в ощущениях.

Пять дней, стучало в голове, всего пять дней. Нет, умирать он определённо не был готов.

Глава 8

Иван Никаноров брёл по обочине грунтовки в сторону станицы. Он сдал автомобиль в гараж и теперь направлялся к усадьбе правления, отчитаться за выполненное поручение.

Он понимал, что прошло ещё мало времени после операции, и что болезненные ощущения в раздробленном колене, особенно при нагрузках, это нормально, но понимал так же и то, что легкой пружинящей походкой он вряд ли куда-нибудь и когда-нибудь сможет пойти, не говоря уже об утренних пробежках.

Но больше, чем колено, его мучило… что? Сердце? Душа? Беспокойный внутренний мир? Он выведен из равновесия, он взбудоражен, возбуждён, взволнован, не в полной мере управляет собой, и оттого ему так некомфортно.

У него есть невеста, Лида, прекрасная, милая девушка. Иван представил, как проживёт с ней всю жизнь, и у него легко это получилось. Они нарожают детей, построят большой кирпичный дом, разобьют сад, он будет учить сыновей плавать, собирать грибы, обучит их устройству дизельного двигателя в конце концов.

Эти зелёные глаза, эти ямочки, этот родной звонкий голос, эти нежные руки. Он любит её, в этом нет никаких сомнений.

Но почему, когда он видит Настю, он сам не свой? Почему ему хочется кричать, прыгать, наплевав на ногу, взлететь и обнять облака? Что тогда это? Тоже любовь? Страсть? Помешательство? Почему он чувствует себя рядом с ней маленьким мальчиком?

Даже сейчас, от одной мысли о Насте, он почувствовал, как сердце забилось быстрее. Нет, это ненормально и неправильно. Иван стиснул зубы в надежде, что это хоть как-то поможет.

Только сейчас он обратил внимание, что внезапно подкрались сумерки. Они продлятся всего несколько минут, и сгустится темнота, но прямо сейчас мир вокруг сказочно красив. Он остановился и глубоко вдохнул. Что, интересно, сейчас делает Настя? Думает ли о нём?

Сзади послышался шум приближающегося грузовика, а спустя еще полминуты дорогу осветили фары. Грузовик поравнялся с Иваном и остановился посреди дороги.

Это был Генка на своём ЗиСе.

– Ты в правление? – спросил он. – Залезай, подкину.

Генка был долговязым, носатым, в бессменной кепке с козырьком. Кабина ЗиСа не предназначалась для таких высоких людей, поэтому Генка вынужден был сидеть вертикально, рулил согнутыми в локтях руками, а уж как выжимал педали, одному богу известно. В своём чёрном комбинезоне и шофёрской позе он напоминал чахнущего над златом Кощея или неимоверно костлявого Будду.

– Извини, старик, – усмехнулся он, – сегодня будешь спать один. Дома не жди, мы решили всю ночь работать. До росы точно, а там как пойдет. Курбан собирался раздельно косить, на свал, только бы всё успеть, а мне считай каждая ходка на элеватор как дальний рейс выходит. «Заготзерно», это тебе не колхоз, у них там всё по графикам да по нормам, и очередь часа на два только разгрузиться. А лицо как кривят, ты бы видел, по ночам мол работать не привыкшие. А как им объяснишь, что мы, если в десять дней не успеем зерно собрать, пойдут потери не меньше трех-пяти центнеров с гектара. Вот с этой недовольной хари удержать бы зимой хлебушка за потерянную пшеницу в пропорции, может по-другому запели бы.

Иван с теплотой внутри отметил, как быстро прожжённый железнодорожник «загорелся» хлебом, чувствуя в этом и некоторую свою заслугу.

– Один так один, ничего не поделаешь, – ответил Иван, а сам подумал, просто на один краткий миг, как было бы здорово, чтоб к нему пришла Настя. Нет, он бы постелил себе на диване, где обычно спал Генка, только чтоб она просто была рядом, в одной комнате. Тьфу, что за чёрт!

Какое-то время ехали молча. Генка шел порожняком с тока обратно в поле, поэтому мог позволить держать солидную скорость. Балка поскрипывала, кузов громыхал, Иван подпрыгивал, считая копчиком ухабы. Генка несколько раз посматривал на Ивана, словно собираясь что-то сказать, но потом как будто передумывал и вновь утыкался в ветровое стекло. Ивана такое развитие событий вполне устраивало.

– Я спросить хотел, – наконец решился Генка. Иван повернулся к нему. Генка закусил губу. – В общем, вот о чём. Тут Настя вернулась, ну ты знаешь…

– Знаю, – буркнул Иван. Только о ней ещё не хватало вести бесед.

– В общем и не Настя даже, а Анастасия Романовна теперь, – вновь собрался с мыслями Генка, – так вот, вы же с ней раньше были, ну вроде как…

– Говори, как есть, чего хотел? – чересчур грубо прервал его Иван.

– Ты на Лиде женишься, – повернулся к нему Генка, и его лицо было похоже на маску или изваяние в этой полутьме, – а я Настю всегда любил. Пока вы были вместе, я себе дал слово не перечить и не чинить препятствий, раз она тебя выбрала. Но сейчас, получается, вы друг другу никто, и я собираюсь признаться ей.

– Говоришь, как будто разрешения просишь, – выдавил из себя Иван.

– Не разрешения, – ответил Генка, – но подумал, ты должен знать.

– Теперь знаю, – буркнул Иван, изобразив подобие улыбки, – делай, как знаешь, без оглядки на меня.

Улыбка далась ему тяжело. Сказать хотелось совсем другое.

– Спасибо, – зачем-то сказал Генка.

До станицы ехали в тишине. В усадьбе Котеночкина ожидаемо не оказалось.

– А знаешь, не хочу я домой, – сказал Иван. – Поехали в бригаду. Подменю кого из комбайнёров на час-другой.

Сказано – сделано. Через пятнадцать минут они были на полевом стане второй бригады. Это был целый городок в степи, который во всей красе открывался днём, но и ночью, в свете фонарей был весьма впечатляющ – четыре капитальных строения, покрытых шифером, дорожки выложены мелкой морской ракушкой, за которой Курбан еще осенью гонял две машины в Новороссийск. Кроме полевого общежития были здесь и столовая, и подобие усадьбы с маленькой библиотекой, агитпунктом со свежими подшивками, и радиоточка с телефоном.

– О, товарищ главный механизатор! – вышел откуда-то из-за угла режиссёр Подкова, протягивая руку. – И вам не спится?

Иван отчего-то был рад видеть этого крепкого жизнерадостного человека.

– Уснешь тут, когда хлеба не кошены, – улыбнулся он. – А вы всё кино снимаете, Семён Ильич?

– Да вот, – кивнул Подкова, – натурные ночные сьемки. Круглосуточная работа на благо родины – чем не маленький подвиг? И ведь, Иван Акимович, не скажешь, что это показная активность, что не будь нас, по домам бы разошлись. Наоборот, думаю, без нас ещё больше гектаров убрали бы, не смущаясь и не стесняясь. Так что да, пусть зритель видит правду, и гордится сельскохозяйственной отраслью, колхозом, людьми гордится, что дают стране хлеб.

Генка на прощание махнул рукой и направил грузовик к дощатому приёмнику. Проворная девчушка открыла заслонку, и в кузов рванул поток очищенного зерна, готового к отправке на элеватор. А с другой стороны к механической сортировке уже подъехал самосвал прямо от комбайна, с поля, и пройдя автовесы, поднял кузов, сгружая зерно в ворох.

– Автоматический ток – эффективная штука, – уважительно указал рукой Подкова. – Говорят, ваша инициатива.

– Инициатива моя, – скромно согласился Иван, – а разработка лучших умов края. Я только вовремя заметил, уцепился за идею и настоял на реализации. Так что, меня к героям не причисляйте пожалуйста.

Из столовой вышел оператор Андрей с конвасом в кофре и сумкой с аккумуляторами и пленкой. Он выглядел бодрым, но от вчерашнего жизнерадостного весельчака осталось совсем немного. Видимо, смерть профессора произвела на него сильное впечатление.

– Андрюш, – махнул рукой Подкова, – иди сюда. Товарищ главный механизатор приехал!

Андрей поздоровался с Иваном, хотя утром они виделись, но это было оттого, что день получился неимоверно длинным и вместил в себя столько событий, что иной раз случаются не в каждую неделю.

– Вы проконтролировать или поддержать? – спросил Подкова у Ивана.

– Хотелось бы помочь, конечно, – ответил тот. – Подменить кого-нибудь. Я ж и трактор осилю, и комбайн, и соломокопнитель. Не хвастаюсь, но хороший механизатор должен уметь всё.

– Тогда предлагаю следующее, – загоревшись, утвердительно провозгласил Семён Ильич. – Мы вас снимем на мостике, за работой. Андрюш, – обратился он к оператору, – у тебя плёнка ещё есть?

– Обижаете, – насупился Андрей, – у хорошего оператора всегда про запас в наличии. Вдруг Событие, а мы не готовы?

Бригадира, Курбана-старшего, застали на краю четвёртого поля, где после очередного загона трактористы стопорились, и экипажи агрегатов проводили краткий осмотр и технический уход.

– Дмитрий Денисыч, – обратился к нему Иван, винясь, – вы простите, что я с Фёдором так вчера…

– Перестань! – пожал его руку своей крепкой мозолистой рукой Курбан, – что я, Федьку не знаю или тебя? За дело сцепились, а вышло, как вышло. Хуже, если бы все равнодушными были. Чего хотел?

– Знаю, люди у вас на износ работают. Дайте на один-два прохода подменить кого-нибудь. Полчаса, а всё передышка!

– А это группа поддержки? – рассмеялся Курбан.

– Давай-ка, Андрюш, сними в профиль этого героической наружности гражданина, – парировал Подкова.

В это время до конца загона добрался агрегат Петро Шепелева, того самого, заменявшего больного батю, и того самого, который ненароком проверил на прочность надолбы. Агрегат восстановили, заменив жатку в сборе, так что за сегодня он уже сделал двадцать два гектара, собрав почти пятьсот центнеров зерна.

– Петро, стопари машину! – махнул рукой бригадир. Раздалась сирена, агрегат вслед за трактором сбавил ход и остановился. С мостика спрыгнул Петро, совсем ещё подросток, щуплый, угловатый. Он был весь в пыли, будто пирожок в муке перед отправкой в печь. Дышал тяжело, но задорно, и только зубы выдавали в этом пыльном силуэте принадлежность к хомо сапиенсу.

– Иди, перекуси! – крикнул по-отечески Курбан. – Подменят тебя, а то с ног валишься, не ровен час, через перила ухнешь вниз. И жатку поломаешь, и сам убьёшься.

Петро с досадой и мольбой посмотрел на бригадира, мол, Дмитрий Денисович, пожалейте, на рекорд иду, честь фамилии отстаиваю, а вы такое… Но потом он увидел, кто его подменит и как-то переменился в лице, хоть это и было весьма трудно разглядеть, но даже почти улыбнулся.

– Давай-давай, Петро! – похлопал его по плечу Никаноров, – на семейном агрегате Шепелевых пройти заход-другой, это же отдых, а не работа. Одно удовольствие. Знаю, как вы за ним следите.

Иван вскарабкался на мостик, не подавая виду, как непросто ему это далось. Следом наверх забрался Андрюша, а Семён Ильич остался разговаривать с бригадиром. На мостике втроём было уже тесновато – Петро помогала старшая сеструха Ленка, а на соломокопнителе заправляла сноха Аксинья. И вправду, семейный агрегат.

Иван дал сирену, и сцепка тронулась. Он стоял за штурвалом, а впереди темнело бескрайнее хлебное море, фонарь прожектора выхватывал ближайшую перспективу, и Иван чувствовал себя опять на капитанском мостике.

Механизм работал гулко, но не вразнобой. Шатуны, зубчатки, транспортер, мотовило, всё сливалось в единый гимн хлебоуборочного оркестра. Ухо Ивана улавливало каждый звук в отдельности, и он с удовлетворением отметил, что всё работает как надо. Мягко шлёпали по колосьям и стеблям планки мотовила, гремел транспортер, в унисон с рёвом барабана гудела молотилка, сочными аккордами подыгрывал соломотряс. Ленка подлила из маслёнки на цепи, вытерла лицо рукой, оставив на щеке чёрную полосу, став похожей на гордую индианку. Почти беззвучно на общем фоне затарахтел конвас Андрюши, плёнка начала бег, запечатлевая борьбу человека за хлеб. Иван протёр очки, без которых комбайнёру делать нечего, считай, как сварщику. Ему показалось, или впереди что-то есть, какое-то животное?

Рука сама потянулась к сирене и замерла.

***

Почти час понадобился Витяю, чтоб добраться до полей второй бригады и ещё, наверное, столько же для того, чтобы отыскать спящего в пшенице Шпалу. Убийца докторов наук дрых, как младенец. Вольный или невольный, по предварительному сговору или действовавший самостоятельно, ещё предстояло выяснить следователям, но совесть его определённо не мучила. Спал он так крепко, как вообще может спать человек на пшеничном поле, которое обрабатывает десяток комбайнов.

Поговорить со Шпалой – это одно, а вот разбудить его, не будучи материальным – совсем другое. Витяй вновь и вновь «прошивал» Антошу насквозь и руками и ногами. Никакой реакции. Витяй подумал, грешным делом, не умер ли тот уже, но опустившись рядом со спящим и присмотревшись, определил, что нет, живой, грудная клетка вздымается, а в такт ей с малой амплитудой шевелится весь Шпала.

И тут Витяя осенило. Да этот скот в стельку пьян. Он не мог побывать в шкуре лучшего плотника станицы, чтоб понять, каким образом на него повлияла Настя, и что из совершённого он помнил, и помнил ли вообще. Но если да, то немудрено напиться с горя, глуша угрызения совести, заливая раскаяние водкой.

Времени было немного, ибо комбайн уже прошёлся по соседнему участку, и следующий заход будет прямо по этой полосе. Да что там будет, вдалеке уже горел медленно приближающийся огонь.

– Вставай же, ну! – в очередной раз крикнул Витяй.

С тем же успехом он мог бы просто улечься рядом и поучаствовать в соревновании, кто из них больше Ленин.

Как бы медленно не приближался комбайн, как бы кропотливо не обмолачивал зерно с колосьев, но меньше, чем через десять минут он был здесь. Как назло, лежащий Шпала был в тёмной одежде, и служил иллюстрацией к выражению «единение с природой».

– Стой! – заорал Витяй вскакивая. Он выбежал на десяток шагов вперёд, раскинул руки в стороны, и горланил на разрыв связок. Маленький человек из другого мира перед неуклонно приближающимся комбайном. Давид и Голиаф. Луч прожектора осветил участок, землю, колосья, в общем, всё, кроме Витяя. Тот так и стоял, раскинув руки, встретив огромную махину лицом к лицу. Комбайн проехал его насквозь, впитал в себя, поглотил. Витяй будто бы прошел краткий курс по устройству Сталинца-6 в трёхмерном режиме. Перед его глазами и сквозь него прошли жатка со шнеками, ножами и мотовилом, транспортер, бункер с кучей шнеков, копнитель и чёрт ещё знает, что.

А потом комбайн добрался до Шпалы. Витяй понял это по тому, что агрегат вздрогнул, послышался характерный хруст, который безусловно услышал комбайнёр, затем раздалась противная сирена, и после этого комбайн грузно остановился.

Единственный возможный собеседник этого мира пренебрёг общением с Витяем, а заодно и жизнью. Фен-шуй гласит, что спать головой на восток – к приливу жизненных сил. Шпале это не помогло, ибо с востока приехал комбайн.

Витяй сплюнул с досады. Он потерял интерес к происходящему и вид частично нашинкованного колхозного плотника вряд ли добавил бы ему настроения. С мостика спустился Иван, раздался женский вопль, мужские голоса. Витяй издалека видел, как Иван склонился над жаткой с «уловом», из-за его плеча это непотребство снимал оператор-документалист.

«Вот что значит, киношная удача» – горько подумал Витяй. Вторые сутки его пребывания в прошлом закончились очередной смертью. Если здесь такая традиция, а это вполне может оказаться суровой реальностью пятидесятых, то через пять дней и он пополнит собой ряды некрологов, но тогда нужны еще четверо добровольцев между сегодня и воскресеньем. Чёрным юмором он попытался оградить себя от ужасной смерти, но получилось так себе.

Не хватало ещё, чтоб его деда посадили, а этим вполне может закончиться. Откуда-то из темноты к Витяю подступило вселенское одиночество и прихватило заботливыми холодными ладонями за горло.