Текст книги "1958 (СИ)"

Автор книги: Нематрос

сообщить о нарушении

Текущая страница: 25 (всего у книги 31 страниц)

– Мне правда пора, – твёрдо сказал он. – Мы вряд ли увидимся. Мы так и не успели как следует познакомиться, но того, что я видел, что узнал, мне достаточно, чтоб гордиться своим внуком. Ты сильный, и ты справишься.

Иван протянул руку и Витяй, всё ещё ничего не понимая, пожал её. Эта немая сцена выглядела странно, на периферийной станичной улице под проливным дождём смотрели друг другу в глаза внук и его дед, который был младше на восемь лет. Прощальное рукопожатие вышло крепким.

Глава 6

Бутерброд с копчёной колбасой, надо признать, был неплох. Не залежалый гость из недавнего прошлого, а изысканное в своей простоте блюдо. Это подчеркивала и порезанная только что колбаска, возлежащая на свежем батоне и дополняемая им, как инь – янем или серп – молотом. Это в городе с колбасой было проще, а здесь, в станице, Генка, торжественно причмокивая, кушал деликатес. Стопочка армянского коньяка тоже оказалась как нельзя кстати, причём уже третья.

Торжественное мероприятие только что началось, это было совершенно понятным по тому, что буфет опустел, все отправились в зал, оставив Генку в гордом одиночестве. Весь этот новенький дворец культуры был каким-то ожившим памятником, только не прошлому, а будущему, и даже столы в буфете выглядели инородно и вычурно, слишком пафосными предметами интерьера, в которых было попросту некомфортно простому станичнику. Генка станичником не был, поэтому чувствовал себя вполне в своей тарелке.

Что ж, настала пора действовать. Он шумно опустил рюмку на стол, как заядлый доминошник костяху, и собрался идти, но наткнулся на милиционера, который незаметно подкрался к нему со спины. Генка вздрогнул.

– Гражданин, собрание началось уже, – неприятным голосом сообщил мусор, похлопав его по плечу.

Пришлось импровизировать.

– Да что-то хреново мне, сержант, – выпучил глаза Генка. – Колбаска, видать, не прокоптилась.

– А может, коньячок в первой половине дня организм не принимает? – хитро прищурился мусор, кивнув на стопку.

– Может и коньячок палёный, – пожал плечами Генка. – А только на воздух надо мне, продышаться немного.

– Сыро на воздухе-то, – не унимался служитель закона.

– А может мне того и хочется, может, душа бури просит? – Генка решительно отстранился. – Да и тошнит сильно. Не хотелось бы наблевать в храме колхозного искусства.

Нужно было отклеиться от прилипчивого мента. Краем глаза Генка видел, что сержант вернулся к напарнику, коренастому старшине с маленькими усиками и носом-картофелиной.

Оказавшись на улице, Генка быстро обогнул колонну и спрыгнул с крыльца. Свернув за угол, почти сразу оказался в нужном месте. Выходов из зала заседаний было два – основной и пожарный. Основной вёл в широкий коридор, а пожарный с противоположной стороны зала – прямо на улицу, и располагался как нельзя выгоднее в текущих условиях непогоды, ведя на тыльную сторону Дворца культуры, по направлению к реке, подальше от и без того редких сейчас любопытных глаз. Вода подступила практически вплотную к ДК, оставив лишь узкую полоску суши вдоль стены, метра в полтора, не больше. Даже чтоб взять заблаговременно заготовленный вчера лом, Генке пришлось шарить руками в воде.

Он ухватил грязный, холодный лом и просунул меж массивных железных ручек. Затем поднатужился и подтащил к дверям два железных ящика, вчера предусмотрительно набитых землёй. Теперь, чтоб выбраться из зала, нужно было иметь много времени и сил, а ни того, ни другого у напуганной толпы не будет.

Генка двинулся обратно, на углу ещё раз обернулся, с удовлетворением осмотрев содеянное, и запрыгнул на крыльцо.

Даже за эти несколько минут на улице он вновь вымок насквозь и теперь оставлял мокрые, грязные следы на паркете, который абсолютно напрасно совсем недавно драила уборщица. Замысли он совершить преступление, его бы мгновенно нашли по следам, пусть не горячим, но очень отчётливым. А ведь именно преступление он и замыслил.

Преодолев холл и равнодушие буфетчицы, Генка вернулся в коридор. Сержанта в зоне видимости не оказалось, а скучающий старшина изучал стенды на стене. Культурные достижения и трудовые обязательства на год, историческая справка и прочие никому не нужные факты. Генка почувствовал вдруг какую-то внутреннюю силу, по всей видимости нервное возбуждение сочлось внутри него с выпитым коньяком, одарив ощущением безграничной свободы и вседозволенности. Будь Генка знаком с трудами Ницше, он бы чувствовал себя сейчас сверхчеловеком, не меньше.

В пять шагов преодолел расстояние до низкорослого мусора и обратился к нему со зловеще-хмурой ухмылкой:

– Где коллегу потеряли?

– С какой целью интересуетесь? – подозрительно прищурился старшина.

– Для общего развития, – пожал плечами Генка и выбросил вперёд огромный кулак. Старшинская картофелина сплющилась, хрустнули хрящи, Генка поймал этот испуганный, ничего не понимающий взгляд, словно у обиженного ребёнка, но для сантиментов времени не было, и он нанёс второй удар другой рукой в ухо. Голова старшины дёрнулась, как у болванчика, и он потерял сознание, безвольным мешком заваливаясь набок.

Генка подхватил тело в погонах за шкирку и удержал, прислонив к стене. Так оставлять его было нельзя, поэтому хладнокровно осмотревшись, он принял решение тащить мента к ближайшей двери в подсобное помещение.

Откуда вдруг прямо на него вышел сержант, отряхивая пыль с форменной рубашки. Их глаза встретились, миг растерянности оказался кратким, и сержант потянулся к свистку. Лучше бы, конечно, к пистолету, тогда у него оставался бы хоть какой-то шанс, ибо свистком победить Генку ещё никому не удавалось. Бросив старшину, он ринулся к сержанту и схватил того за руку, резко дёрнул на себя, как безвольную тряпичную куклу. Порвались связки, плечевой сустав неестественно вывернулся, сержант вскрикнул, но Генка предельно быстро заткнул ему рот и начал душить. Высвободиться у сержанта не получилось бы и с помощью обеих рук, а в текущем положении шансов не было вовсе. Он пытался бороться, царапал целой рукой лицо и кисти Генки в тщетных попытках продлить себе жизнь, хрипел, выпучив глаза, но очень скоро обмяк.

Генка брезгливо оттащил сержанта обратно в подсобку и вернулся за старшиной. Тот успел испачкать своей кровью пол – уборщице явно не понравится такое неряшество. Генка подхватил его на руки и как любящий жених донёс «невесту» до укромного местечка, где бросил сверху на сержанта. В обмен взял все четыре швабры, притулившиеся в углу рядом с выключателем. На его счастье, у другой стены стояла невесть зачем оказавшаяся здесь кочерга, её он тоже прихватил.

Тщательно и кропотливо, как отличник над поделкой в школе, он поработал над запирающей конструкцией – всунул швабры одну за другой меж широких ручек двустворчатой двери. Не лом, конечно, но все разом сломать будет проблематично. Кочерга завершила дело – в принципе могло бы хватить и только её. Однако, нужно было подстраховаться: в дальнем конце коридора стояло пианино. Генка ещё вчера вечером изучил конструкцию инструмента и убедился, что оно на колёсиках, поэтому сейчас спокойно подошёл и навалился плечом – покатилось.

У самых дверей остановился, оставив зазор в полтора метра. Нужно дождаться, когда всё случится, и уже тогда уронить инструмент, ибо стоящее на колёсах оно будет слабой преградой, а завалить сейчас – значило наделать столько шума, что это привлечёт внимание не только находящихся в зале, но и всей станицы. А если вдруг кто-нибудь захочет выйти из зала прямо сейчас? Над этим Генка не задумывался, поэтому чертыхнувшись, аккуратно откатил пианино к стене рядом. Пусть оно смотрелось инородно, но не настолько, чтоб вызвать немедленные подозрения. Потом вытащил кочергу, затем одну за другой швабры и притулил здесь же, к стене.

Сделал пару шагов назад, оценивающе осмотрел, и зарождавшееся было волнение опять отступило. Выглядело терпимо. Появилась мысль вернуться в холл и выпить ещё рюмочку коньяка, заодно проверить, как там буфетчица, и Генка неимоверным усилием воли заставил себя оставаться на месте – всё может произойти теперь в любую секунду.

***

Маврин сидел за столом президиума на сцене, проникнувшись торжественной атмосферой мероприятия, но отчего-то дурные предчувствия не покидали его. В горле пересохло. Ленин и Сталин вглядывались в станичников с портретов, и Маврин подумал, умышленно ли они смотрят в разные стороны, словно рассорившиеся муж и… другой муж? Нужно будет перевесить, пусть смотрят друг на друга. Встретился взглядом с Полянским, который как раз тоже смотрел на портреты. «Почему не Никита Сергеевич?» – одними губами спросил он у Маврина. Вообще, причина была прозаической – никакого сопротивления развенчанию культа личности в станице не оказывали, а Сталин висел на стене только потому, что как все алкоголики, Кузьмич был всё-таки талантлив, хоть и очень в глубине души, поэтому Сталина перерисовал с плаката самостоятельно, в период завязки, а Хрущёва попросту не успел, потому что все последние годы регулярно пил, а дрожащей рукой художник не творит, увы, чтоб не расплескать на мольберт. Маврин укорил себя за недальновидность и сделал запись в ежедневнике. Затем второй уже раз налил полстакана воды из графина и осушил его. Не помогло.

Только что закончил говорить Полянский. С жаром, как прирождённый оратор, он рассказал, что почти две недели ездил по городам и станицам края с продолжительным визитом, и как глубоко проникся настроениями колхозников, жгучим желанием дать стране хлеба (и не только), чувством ответственности за результат, невероятной сплочённостью в действиях всех работников сельского хозяйства. Какая там Америка, да ну, что вы?!

Затем скромно сообщил, что будет ходатайствовать перед генсеком о том, чтобы присвоить Орден Ленина всему Краснодарскому краю, ибо то, что он успел увидеть за эти дни на полях и фермах, твёрдо убедило его в этом – достойны!

Зал взорвался аплодисментами, которые долго не утихали, и уже Маврин был вынужден призывать к спокойствию, но мягко, чтоб не ощущалось наперекор линии партии.

Следующим слово предоставили Байбакову, и он аккуратно сложил бумаги в папку, вышел к трибуне и начал речь. На контрасте с Полянским он был «про разум, а не про чувства», но притом не меньшей величины личность. Говорил спокойно, но очень убедительно и проникновенно. О том, что будущее не за горами, не когда-то потом наступит само, просто по праву движения времени. Будущее – это то, что мы делаем сегодня, своими руками, ну и головой тоже. Сахарный и консервный завод, мясоперерабатывающий комбинат, глобальная механизация всех сельхоз отраслей. Куда ещё, если не на Кубань, смотреть остальному Союзу в плане передовых методов ведения хозяйства?

Зал притих, никто не мог предложить внятных альтернатив.

Маврин заметил вдруг, как сидящий с краю Колобков дёрнулся, услышав что-то, метнул взгляд на дверь, превратившись в само внимание. Потом аккуратно встал, и стараясь не привлекать внимания, буквально выскользнул из зала.

***

Ивану давно не было настолько плохо. Рука болела так, как ничто и никогда прежде, даже злосчастное колено. Тогда на палубе он просто потерял сознание, сейчас, увы, не мог себе этого позволить. Хотелось взвыть, расчесать, выскоблить, да хоть отпилить её к чертям собачьим. Голова перестала быть мозговым центром и ощущалась просто тяжёлым шаром на плечах. Левая рука, перетянутая ремнём, была в брезентовой краге. В правой он держал топор. Редкие прохожие шарахались в стороны, кто-то наверняка прямо сейчас звонит в милицию. Ивану было всё равно, он просто должен успеть.

Остановился, зажал топор между ног, и непослушными пальцами попытался раздвинуть веки, чтоб видеть хоть что-то. Наверное, в таких случаях врачи могут делать какие-то разрезы, чтоб уменьшить опухоль, но ему приходилось надеяться только на себя. Кроваво красная пелена перед глазами – единственный доступный фильтр для коммуникаций с внешним миром. Вытер рукавом лицо и ухватил топор обратно. Он уже на площади перед дворцом, осталось совсем чуть-чуть, и он сможет отдохнуть.

Всё лечится. Ногу ему собирали из весьма печального «стартового набора». Но, кажется, в этот раз особый случай. Нужно просто шагать вперёд. Ивана повело, и он чуть не упал. Нельзя – потом просто не поднимется, это ясно, как день. Случившееся в последние несколько суток вывернуло его наизнанку, растрепало, как тополиный пух на ветру, так что собраться в прежнюю личность уже вряд ли когда-то удастся. Случившееся в последний час сделало его другим физически, и это тоже необратимо.

Он не человек, он инструмент, а инструмент не должен чувствовать боль, угрызения совести, терзания. Он должен быть эффективным. Там, где устаёт металл, несгибаемый человеческий дух преодолевает всё.

Мотоцикл бросил ещё на прилегающей улице. То, как он вообще смог им управлять, было отдельным подвигом в череде прочих. Больше, наверное, никогда не сможет. С противоположной стороны из-за угла ДК вышел Генка, озираясь по сторонам, как озираются маргиналы, задумавшие противоправное. Его друг из прошлой жизни, с которым они всегда были по одну сторону любой драки. Друг, с которым вряд ли когда-нибудь пожмут друг другу руки. Теперь это просто человек, которого нужно остановить. Не было злости или ярости, не было желания отомстить, хотя именно Генка сделал с ним всё это, крепкий, здоровый чёрт.

Тот напоследок ещё раз оглядел окрестности и скрылся внутри дворца культуры. Что ж, иного выбора, кроме как идти следом, у него нет. Сапоги, что весили в тонну каждый, куртка, которая вместе со штанами давно уже стала его второй, дублёной, кожей, краги и топор. Вот и все его союзники.

«Кто не валяется в грязи, тот не свинья в поисках желудей», вспомнил он придуманную отцом восточную мудрость, и пошёл ко входу. Генка в её власти. Отличный парень, примерный коммунист, образцовый шофёр, которому просто не повезло.

Иван крепче сжал топорище и захромал через площадь к парадному крыльцу.

***

Витяй решительно двигался за белым силуэтом, преодолев уже два поля и лесополосу между ними. Движение – жизнь, и это всё, что у него осталось. Сейчас он даже с некоторой теплотой вспоминал своё недавнее бестелесное состояние. Джинсы, как две трубы, облегали ноги, сковывая подвижность. Кроссы, удобные для поездки на дальняк, оказались совершенно не приспособленными для круглосуточной ходьбы по пересечённой местности в условиях тропического ливня, давно уже приобретя неопределённый гарево-болотный оттенок, с налипшими комьями грязи и земли, превратились в тяжеленные культи.

Переставлять ноги становилось всё труднее, последние капли жизненной энергии покинули ещё на окраине станицы. Витяя успокаивало только то, что эта тварь вынуждена идти в схожих условиях, и сил у неё вряд ли больше.

Он понимал, куда она направляется – обратно к дому его деда. Очевидно, собирается оттуда махнуть в его время, ведь именно там её ждет тело Марьянки. От одной этой мысли он закипел и обнаружил в себе жалкие ошмётки сил. Ненависть во все времена была хорошим топливом свершений. Он догонит её и убьёт прямо здесь, в поле. Засунет её башку в заболоченную стерню, и задушит, но не позволит причинить хоть каплю вреда его жене.

И ещё эта странная встреча с Иваном. Тот был одновременно возбуждённым, но при том хладнокровно спокойным, каким его успел узнать Витяй. Смирившимся с судьбой, признавшим фатум, что ли. Дед был сильным, гораздо сильнее его, Витяя. Он был примером, не кичащимся, не бравирующим, возможно, даже не осознающим этого, просто живущим так. Витяй был другим, ну и что? Быть собой – высшая ценность, другими пусть будут другие. Рука, сжимающая монету, была твёрдой, словно Витяй получил немного дедовской силы через рукопожатие. Это было прощание, он не сомневался в этом.

– Стой, мразь! – что есть сил крикнул Витяй в белую спину, но вышел едва слышный сдавленный кашель. Он споткнулся и упал на четвереньки. Ладони утопли в грязи, чуть не потерял в ней монету. С трудом поднялся, пытаясь перевести дыхание. Да уж, он слабел с каждой минутой, и вряд ли сможет справиться сейчас даже с молнией на джинсах, если захочет помочиться, не говоря уже про ведьму.

Но даже если ему суждено сдохнуть здесь, с чем он уже почти смирился, он должен сделать всё, что оставалось в его скромных силах. Витяй вдруг отчетливо начал понимать выражение «нечего терять».

И ещё один шаг.

А вот и гравийка, ведущая на хутор. Метров четыреста, и он у цели. Белый силуэт был ровно на половине пути к дедовскому дому. Витяй попробовал побежать, но снова чуть не растянулся, и оставил эту затею. Единственно разумным было просто переставлять ноги, давно уже ставшие чужими ходулями, механически, пытаясь держать хоть какой-нибудь ритм, и не дать голове отключиться. Туман всё плотнее окутывал сознание. Тело медленно отказывало, переставая слушаться, сделанное из ваты, как самодельный настольный снеговик-поделка из беззаботного школьного детства.

Новый шаг.

Витяй выставил вперёд руки, чтоб убедиться, что они ему ещё принадлежат. Струи воды быстро смывали с них грязь. Все в ссадинах и кровоподтёках, дрожат, как у заправского алкаша – так себе зрелище. Башка закружилась, и он вновь чуть не свалился в грязь. На карачках двинулся в сторону дороги – по ней идти оказалось сподручнее, пусть и выйдет несколько дольше.

Почувствовав под ногами гравий, Витяй будто бы вдул банку энергетика, настолько легче давался каждый шаг.

Монета в ладони была холодной, как лёд. В третьесортном мистическом фильме она бы обязательно стала горячей или что-нибудь в этом роде, давая знак потустороннего присутствия, но эта монета, увы, оставалась обычным плоским золотым кругляшом.

Подняв взгляд, Витяй увидел, как тварь скрылась внутри, закрыв за собой дверь. До домика оставалось метров пятьдесят, не больше.

Только бы дойти. На обочине лежал камень размером с кулак. Поднял. Теперь оба кулака были сжаты. В молодости вместо камня и монеты были две зажигалки, были времена. В его теперешнем состоянии камень весил, как пудовая гиря. Им он размозжит ей башку. Если дойдёт.

Шаг за шагом, и вот уже дом – рукой подать. Крепко сжимая камень, он прислонился к стеклу ближайшего окна, пытаясь рассмотреть хоть что-нибудь внутри. В пустой комнате никого не было. Витяй напряг зрение – пусто. Если только она не стояла, прижавшись к стене, сбоку от окна, вне зоны видимости. Тогда их разделяют сейчас считанные сантиметры. Он должен был ощущать что-то, её присутствие, но нет, только тупая злость.

Опираясь о стену, доковылял до двери – не заперто. Чувствуя холод камня в руке, медленно отворил её.

Тварь стояла в дверном проёме.

Она уже мало походила на человека, бледно-серая, цветом кожи не сильно отличавшаяся от простыни, со впалыми щеками и выпирающими скулами, но главное – с ужасными, бездонными черными глазами в пустых глазницах, в которых напрочь отсутствовали зрачки. Она вся стала несуразной, непропорциональной и постоянно меняющейся, с искажёнными пропорциями.

Витяй собирался прямо сейчас нанести решающий сокрушительный удар, но не мог пошевелиться, парализованный. Лицо твари опять изменилось, теперь в нём проступили другие черты, азиатские. От красавицы Насти не осталось ничего, кроме разве что сосков, смотревших прямо на него, но о них Витяй сейчас думал в самую последнюю очередь. На шее, на простенькой короткой верёвке висела монета. Тварь потянула к нему руки.

Витяй попытался отступить, но вышло только оступиться, и он завалился на спину, больно приложившись сначала лопатками, а следом затылком, и чуть не выронив камень. А тварь всё продолжала тянуть к нему руки. Этого не могло быть, однако они становились намного длиннее, чем возможно иметь человеку по конституции, природе и законодательству. Отвратительные, с узловатыми локтями и такими же мерзкими пальцами-червями они тянулись к его лицу. Кривые, чёрные, слоящиеся ногти, жёлтые пергаментные ладони, окутанные смердящим облаком.

– Зайдёшь, малыш? – вдруг подмигнула она.

У Витяя свело желудок сильным неконтролируемым спазмом, скрутило, как канат. От холода и сырости ноги онемели, а грудная клетка будто впала, сдавив лёгкие, не позволяя дышать.

Уродливые руки коснулись щёк, холодные и липкие, как присоски, но в них было столько силы, что Витяя подняло, как на тросах.

– Это тебе не нужно, – с укором сказала тварь, посмотрев на камень в его руке, и та сама вдруг разжалась, выронив единственное орудие.

Тварь втащила его в дом, и бросила, как куклу, на пол.

– Настырный ты, – произнесла она.

От неё прозвучало, как комплимент. Витяй лежал и смотрел в потолок, не совладавший со стихией, протекающий по всей площади. Ему суждено умереть сегодня в доме, который через шестьдесят лет получит в наследство. Он никогда больше не увидит жену, не сможет сказать ей самых главных слов. Тех, сформулировать которые он так и не смог, когда был рядом.

– Я. Убью. Тебя… – прохрипел он.

– Боюсь, что нет, – склонила голову тварь. – Но и я не буду убивать тебя. Хоть ты и жалок, но ты мне нужен. Пока.

И она осклабилась, неестественно растянув рот с редкими жёлтыми зубами.

Витяя словно молнией шарахнуло. Точно! Она ни за что не причинила бы ему вреда. Он нужен ей, чтобы поменяться местами во времени. И если он сейчас сможет умереть раньше, чем это случится, её переход сорвётся. Наверное. Всё это звучало как совершенно дикая и абсурдная теория, но единственным способом понять, верна ли она, он мог, только убив себя.

Кажется, тварь тоже начала что-то понимать. Она бросилась к нему, как человекоподобный паук и схватила за шею.

– О, нет, – прошептала она Витяю в самое ухо, – я не позволю тебе поранить себя, малыш. Осталась минута, может две. Тебе придётся потерпеть и полежать смирно.

Эта сука лизнула его прямо в ушную раковину, язык холодный и шершавый, слизнем полез внутрь, отчего Витяя обязательно вырвало бы, будь чем.

Но он ясно увидел в её глазах и другое, то, что она тщетно пыталась скрыть… испуг? Непонимание?

Что-то шло не по её.

– Ну же! – зло прорычала тварь в предвкушении чего-то, что никак не наступало.

Ну, если хочет – получит. Единственное, что Витяю было ей предложить – его монета. Он разжал руку. Это движение не ускользнуло от твари, и она попыталась перехватить её, выбить монету, явно не ожидая от измождённого хлюпика такой прыти. Но она просто не видела его за покерным столом, стерва, и за столом для пинг-понга тоже! Самыми быстрыми руками Химок, Сходни и Зеленограда за просто так не нарекают!

Витяй коротким движением ткнул свою монету ей в грудь. Он хорошо помнил, как его шарахнуло тогда, в её могиле, настолько хорошо, что при одном воспоминании почти физически ощущал этот удар.

Сейчас тряхнуло сильнее, причём обоих. Витяй выпал из длинных крючковатых рук и отлетел к дальней стене. Тварь задёргалась, как вытащенная из воды рыба в руках рыбака, извиваясь, она трансформировалась, мерцая, преображалась во что-то нечеловеческое в человечьем обличье. Силуэт окаймлялся тысячей крошечных протуберанцев, возможно это было оптической иллюзией – Витяю оказалось совсем не до этого, он боролся за жизнь, даже если с виду просто лежал без чувств.

Тварь подняла руки вверх и начала истончаться, становиться всё прозрачнее, подёрнулась едва заметным дымком, как из откупоренной бутылки шампанского. Витяй мог только наблюдать, не в силах даже пошевелиться. Он видел, как тварь разделялась. Настя, вернее её тело, начинала походить на себя, бледную слабую, сильно потрёпанную, но реальную девушку из плоти и крови. И Майя, мелкая кривоногая скуластая уродина с хищной ухмылкой, тоже собиралась в свой целостный образ. Одна становилась всё более реальной, другая же почти совсем исчезла.

Витяй осознал вдруг, что это и есть конец. Он попытался, но ничего не вышло. А может быть, так всё и должно было случиться? Пропала злость, отступала боль, все тревоги, волнения, первобытный ужас, сковавший его, уходили. Оставались только блаженная пустота, покой и бесконечная, умиротворённая безмятежность. Веки смежились. Стало темно и тихо.