Текст книги "За ядовитыми змеями. Дьявольское отродье"

Автор книги: Юрий Ильинский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 30 страниц)

Глава четвертая
На полустанке

На этот раз я приехал один, друзья по разным причинам выбраться из Москвы не смогли. Я поселился на железнодорожном разъезде у неразговорчивого, хмурого путевого обходчика и целыми днями пропадал в песках. Мне хотелось понаблюдать за варанами. Сильные, ловкие и подвижные «крокодилы пустыни» давно привлекали меня своей первобытной внешностью. Мне не раз доводилось наблюдать варанов в неволе, но это меня не удовлетворяло. Местные жители очень много рассказывали необычного и даже невероятного о варанах. Утверждали, что вараны «доят» коз и очень любят козье молоко, что порой они затевают на бурых, выжженных солнцем холмах настоящие побоища между собой, и многое, многое другое. Теперь появилась возможность кое-что проверить, понаблюдать за варанами в естественной, привычной для них обстановке.

За дикими животными вообще лучше всего наблюдать в естественных условиях. Конечно, это не всегда возможно. Немалый интерес в этом отношении представляют пресмыкающиеся, и особенно вараны.

Медленно прокрадывается варан, неслышно скользит в прибрежных камышах, подбираясь к добыче. Вараны любят лакомиться птичьими яйцами и нередко опустошают гнезда, свитые на земле или в низком кустарнике. Варан – смелый и дерзкий грабитель. Он вооружен острыми зубами, длинным плетевидным хвостом, которым и хлещет, как плетью. Хвостом варан может нанести очень сильный и болезненный удар.

У меня перебывало несколько различных варанов. Близкое знакомство с этими сильными, подвижными, отчаянными существами, как правило, не сулит ничего хорошего. Варан, застигнутый у норы, не удирает, а идет напролом, разевая пасть, полную зубов, зачастую зараженных трупным ядом. У него бульдожья, «мертвая» хватка.

В поисках змей я уходил далеко от дома, возвращался к вечеру совершенно разбитый и пустой. Змеи почти не встречались, зато я не раз видел ползающих по барханам варанов. Вечерами, когда на пески ложились косые тени, вараны как угорелые носились по песчаным холмам, преследуя друг друга, ловили насекомых, песчанок, тушканчиков. Иногда они застывали, как изваяния, напоминая своим видом сказочных драконов.

Чаще всего я наблюдал варанов в районе блестевшего на солнце солончака. Изловить варана в одиночку – дело нелегкое, еще труднее преследовать его по пескам. Испуганный варан удирает с большой скоростью, а человеку бегать по барханам и сыпучим пескам не так-то просто.

Но я все же решил попробовать поймать варана. Вначале все мои попытки были тщетными. Вараны бегали куда лучше меня и скрывались за ближайшим же холмом. Однажды я увидел варана на открытом месте и стал медленно к нему приближаться, стараясь не делать резких движений. Когда я был совсем близко, варан оглянулся и мгновенно растаял в облачке пыли. Пришлось менять тактику. Вечерами, когда вараны обычно выходили на промысел, я крадучись подбирался к солончаку и всякий раз спугивал двух варанов. Один – великолепный экземпляр, настоящий маленький крокодил – отступал с чувством собственного достоинства, сознавая свое превосходство над каким-то двуногим, отходил не торопясь, другой, подросток, стремглав летел в нору.

Случай помог мне поймать обоих.

Однажды, когда я подходил к солончаку, из-за бархана взлетел огромный орел, зажав в когтях крупное бьющееся тело. Орел хлопал крыльями, набирал высоту, но делал это неуверенно, преодолевая сильное сопротивление жертвы. Затем птица резко снизилась, разжала когти, и прямо мне под ноги тяжело шлепнулся на гребень бархана тот самый варан, размерам которого я много раз удивлялся. Вероятно, орел устал с ним бороться, а быть может, варан, изловчившись, цапнул его на совесть…

Жизнь в варане едва теплилась, острые орлиные когти нанесли ему тяжкие повреждения, разорвали кишечник, повредили почки. Израненный, оглушенный падением, варан лежал без движения, свесившись с гребня бархана. Тем не менее он нашел в себе силы перепоясать меня хвостом.

На следующий день варан был еще жив, но по-прежнему лежал на гребне, свесив голову на передние лапы. Я наблюдал за ним в течение двух недель. Все это время варан ничего не ел, жестоко исхудал, однако с необыкновенным упорством цеплялся за жизнь и выжил – наперекор всем прогнозам. Раны заросли. При моем приближении варан с трудом поднимался и ковылял к норе, ходил он уже довольно сносно, разве что бегать еще не мог. Впрочем, этому я не огорчался, иначе пришлось бы, наблюдая его, быть постоянно настороже – вараны существа непредсказуемые, могут и наброситься…

В конце концов мне надоело любоваться вараном издали, и я решил его изловить. Выследить пораненное животное несложно, и, улучив момент, я выскочил из-за бархана и занял позицию возле норы. Безусловно, я пошел по линии наименьшего сопротивления, решив поймать ослабевшее от ран животное, однако случай представился удобный, и отказываться от него я не хотел. Поэтому, поборов собственную совесть, я приступил к задуманной операции.

Выжидая у норы, я следил за поведением варана, который смотрел на подступившего к его дому агрессора с ненавистью. Поняв, что путь к отступлению отрезан, варан замер, пристально уставившись на меня круглыми глазами. Будь он здоров, он неминуемо удрал бы в степь и, описав большой круг, через некоторое время вышел бы на прежнее место. Вполне возможно, что он не стал бы спасаться бегством, а просто бросился бы на меня и наверняка прорвался бы, так как я не взял с собой даже палки, а хватать варана голыми руками весьма рискованно. Израненный, не окрепший после болезни, варан был слишком слаб, у него не было сил бежать, и варан поступил иначе. Зашипев, разинул зубастую пасть и пополз прямо на меня. Полз не слишком быстро, но и не медленно, полз, не сводя с меня глаз. Почти все животные испытывают необоримый ужас перед человеком, инстинктивно сознавая его превосходство. Варан тоже испытывал страх, но, преодолевая его, полз вперед.

Я неподвижно стоял у норы и сдавать свои позиции без боя не собирался, варан остановился метрах в четырех от меня, зашипел и снова пополз вперед. Пораженный бесстрашием пресмыкающегося, я преграждал ему дорогу до тех пор, покуда крепкие челюсти варана не щелкнули в каком-нибудь сантиметре от моего сапога, и только тогда я вынужден был посторониться. Варан неторопливо прополз мимо и исчез в норе. Отдавая должное варанам, следует сказать, что они необыкновенно храбры, словно совершенно лишены нервов. Если змеи, особенно кобры, крайне нервозны, то вараны наоборот.

И все же я поймал этого варана. Я изловил его на следующий день ременной петлей. В неволе варан проявил редкое упорство. Посаженный в фанерный ящик, он целыми днями скреб его лапами, рвался на свободу; затупил и поломал когти, стер в кровь лапы, но настойчиво продолжал скрести фанеру и в конце концов разломал ящик. Я пересадил его в новый, благополучно увернувшись от хлещущих ударов разящего хвоста; на варана новоселье не произвело никакого впечатления, и он продолжал окровавленными лапами разрушать свою тюрьму. Варан работал без устали, его терпение и настойчивость увенчались успехом – он разломал и этот ящик. Восхищенный его упорством и силой воли, я даровал ему свободу, варан побежал в степь. Мой хозяин, пожилой железнодорожник, давно наблюдавший за этой схваткой характеров, одобрительно произнес:

– Добился-таки своего! Вот это – орел! Да что там орел – лев!

А «орел-лев», покачиваясь на бегу, скользил все дальше и дальше, переваливаясь с бархана на бархан, словно челнок на волнах, пока не скрылся из виду. На том наблюдения за варанами и закончились.

Вараны обычно питаются насекомыми и грызунами. Утром, когда солнце еще не слишком палит, они выходят на охоту. Знакомый ученый рассказывал мне, что однажды решил выяснить, почему вараны, поедая различных жуков, не охотятся на саранчовых. Ему пришлось наблюдать небольшого варана, который бегал по степи, гоняясь за саранчой. Верткая саранча ускользала от пресмыкающегося; варан стремительно бросался на насекомое, подпрыгивал в воздух, падал. Через два часа он так устал, что мешком свалился на землю. Он поймал всего лишь несколько саранчовых, но растратил уйму энергии и конечно же остался голодным. Вечером этот варан, умудренный горьким опытом, уже не обращал внимания на саранчовых, сосредоточившись на других объектах.

Варанчик, которого я поймал, был точно таким же молодым несмышленышем. Преследуя насекомых, он неразумно растратил все силы и неосмотрительно удалился от своей норы, поэтому я изловил его без особого труда. Мне давно хотелось выдрессировать варана или хотя бы приручить его.

Вообще же приручить пресмыкающихся крайне трудно. Я бился немало времени, но особых успехов не достиг. Увеличивалось лишь количество рубцов на моих руках. Методы «кнута и пряника» чередовались, но варан по-прежнему не поддавался никакому воздействию. Помимо всего прочего, он так кусался, что я был готов разорвать длиннохвостого злюку и удерживался от исполнения этого намерения с большим трудом. Однако постепенно варан привык ко мне, кусаться стал вроде бы реже, а хвост пускал в ход лишь в исключительных случаях, например, когда я его гладил.

Он был необычайно прожорлив, больше того, пожалуй, у варана был культ еды – в этот момент, то есть в то время, когда он поглощал пищу, а точнее пожирал ее, трясясь от жадности, варан забывал обо всем и ни на что не реагировал. Его можно было совершенно беспрепятственно дергать за лапы, теребить за хвост, не рискуя потерять при этом палец. Однако едва обед заканчивался, нужно было держать ухо востро.

Мне так и не удалось выдрессировать варана. Слишком часто и регулярно он выводил меня из душевного равновесия. Дух сопротивления, гнездившийся в этом упрямце, ежедневно давал о себе знать. Опытные дрессировщики говорят, что с животными приятно работать, они понимают требования человека, а подчас даже «исправляют», улучшают их, делают их более рациональными, что ли, принимая наиболее оптимальное решение. Собаки, лошади, слоны сами «идут навстречу», помогают дрессировщику, работают в контакте с ним. Выдрессировать же пресмыкающихся почти невозможно. Хотя варан – наиболее «сговорчивый» из всех холоднокровных, но и он, по сути дела, всего-навсего лишь привыкает к кормящему его человеку и не кусает его только потому, что всегда голоден и слишком занят поглощением пищи, чтобы отвлекаться и обращать внимание на что-либо другое. Само собой разумеется, это меня ни в коей мере не устраивало, и я еще долго безуспешно пытался приручить пресмыкающееся.

И все же в один далеко не прекрасный день, утром, варашка ухитрился оставить на моей руке знак особой своей признательности – нервы мои не выдержали, и, плюнув на всяческую дрессировку, я выпустил своенравного пленника во двор.

Я был в полной уверенности, что варан воспользуется многочисленными дырами в ограде и тотчас улизнет, избавив меня от дальнейших забот о его судьбе. Но не тут-то было! Варан действительно вскоре вырвался в степь, но к вечеру возвратился, пролез в ту же дыру и, сердито шипя, бродил возле крыльца в ожидании ужина. Варан привык получать обильную пищу из моих рук. В степи он целый день гонялся за насекомыми и убедился, что растерял некоторые навыки за время нахождения в плену, сноровка, с которой его собратья хватали зазевавшихся лягушек и мышей, у отъевшегося на домашних харчах варана ныне, увы, отсутствовала. Уяснив это, голодный и злой, он вернулся и настойчиво требовал его накормить, что я не замедлил сделать.

В благодарность за щедрый ужин варан схватил меня зубами за пальцы, но не трепал, не сжимал челюсти, а просто держал меня за руку, словно гость, затянувший момент расставания. Как уже упоминалось, у варанов, как у бульдогов, хватка железная. Если начнешь вырываться, варан еще сильнее будет сдавливать руку. Зная об этом, я лег на землю, терпеливо пережидая боль, стараясь не двигаться. Подержав меня минут десять, варан смилостивился, соизволил разжать челюсти и удалиться.

Подобный прием варан повторил, когда я кормил его из рук. Полежав еще несколько раз на земле в неудобной позе, стиснув зубы от боли, я решил отныне держаться от своего питомца на почтительном расстоянии.

Пытаясь приручить пресмыкающихся, я наблюдал за ними, изучал их несложную, но своеобразную жизнь. Все холоднокровные невероятные эгоисты. Варан мирится с присутствием человека лишь в тот момент, когда его кормят. Похоже, что пресмыкающиеся совершенно не заботятся о своем потомстве. Крохотные, едва появившиеся на свет змееныши расползаются в разные стороны, начинают вести самостоятельную жизнь. Постепенно подрастая, змеи приобретают известный опыт, который познается в жестокой борьбе за существование.

Сказочно хороша пустыня ранним утром! Вишневый сок зари разлит по горизонту, небо лимонно-желтое, сероватое, голубое, за гребнем барханов лежат фиолетовые тени. Солнце едва оторвалось от края земли, косые лучи согревают остывшую за ночь землю. Наступила пора утренней охоты. Невдалеке зашевелился песок, и из норки выползла желтовато-серая длиннохвостая ящерица, сетчатая скаптейра. Эта ящерка очень проворна, увертлива, подвижна. Тонкие пальчики пресмыкающегося оторочены роговыми зубчиками, помогающими ящерице бегать по сыпучему песку. Сетчатая ящерица может мчаться по пустыне, как ветер, догнать ее трудно. Зная это, я не стал делать лишних движений, а, осторожно опустившись на колени, затаился за кустом.

Ящерица, нежась в лучах раннего солнца, повертела остроконечной головкой и заметила ползущую невдалеке чернотелку. Ящерица была молода и неопытна, поэтому она, не раздумывая, подобралась к насекомому и приготовилась к нападению. Жук-чернотелка не из пугливых, природа наделила его хотя и своеобразным, но весьма эффективным оружием. При приближении противника чернотелка оборачивается к нему задом и выпускает едкую жидкость с резким запахом. Сетчатая ящерка этого не знала и с ходу схватила чернотелку. Насекомое тотчас же использовало свое оружие, что произвело на ящерицу ошеломляющее впечатление.

Она взвилась высоко в воздух, мигом выпустила чернотелку и покатилась по песку. Поднявшись на ноги, ящерка широко раскрыла рот и замотала головой – казалось, она взывает о помощи. Очевидно, жидкость, выпущенная чернотелкой, сильно обожгла пресмыкающееся. Ящерица извивалась, трясла головой, терлась ртом о песок, о деревце. Движения ее были так комичны и настолько похожи на человеческие, что я не мог сдержать смеха, и куст саксаула, за которым я прятался, заходил ходуном. Не случись с ящерицей такой беды, она мгновенно бы исчезла, но теперь ей, видимо, было настолько плохо, что она не обратила внимания на тревожный шум.

Так продолжалось минут десять, после чего измученная скаптейра «упала в обморок». Я покинул свое убежище и ушел в пески. Вечером, возвращаясь назад, я увидел на этом же месте свою старую знакомую. Она уже вполне оправилась после пережитого и резво гонялась за мухами, поблизости ковыляло несколько чернотелок, но ящерка теперь старательно их обходила, уступая дорогу. Так приходит опыт. С возрастом пресмыкающиеся накапливают его, но их слабая память не в состоянии удержать всего.

«Эгоизм» пресмыкающихся заключается и в том, что они совершенно не передают накопленный опыт своим сородичам или потомству. Бросая детенышей на произвол судьбы, пресмыкающиеся предоставляют им возможность самим заботиться о себе, чем разительно отличаются не только от высокоорганизованных млекопитающих, но и от птиц.

В Туркмении водится сарыч-канюк, которого часто называют курганником. Эта ржаво-бурая хищная птица – великолепный охотник, совершающий дерзкие набеги в пески. Крайне прожорливый, канюк истребляет несметное количество песчанок, сусликов, хомячков. Безжалостный истребитель мелких зверьков и птиц, канюк в то же время является примерным семьянином, ревностно охраняет своих птенцов, оберегает их от опасности и терпеливо обучает искусству охоты. Птенцы-канюки, выучившись летать, сопровождают родителей в разбойничьих набегах на окрестности, учатся охотиться, добывают пищу, перенимают опыт старшего поколения. Птенцы учатся не только у своих родителей – они очень быстро перенимают полезное друг у друга.

В Англии много лет подряд молочницы по утрам оставляют на улице бутылки с молоком. Большая синица научилась откупоривать картонные крышки бутылей, и в короткое время этот способ стал известен и другим синицам. Торговцы молоком попали в затруднительное положение и спаслись от убытков только тогда, когда некий изобретатель сконструировал особую крышечку для бутыли, с которой синицы уже ничего поделать не могли. У пресмыкающихся все это отсутствует, о чем вообще-то жалеть не приходится, ибо в таком случае змеи сделались бы во много раз опаснее.

Индийских факиров, заклинателей змей, подчас несправедливо считают ловкими манипуляторами. Немало ходит рассказов о том, что эти люди стараются каким-либо образом обезвредить своих питомцев, вырывают у них ядоносные зубы. На самом же деле это смелые, бесстрашные дрессировщики, люди редкого мужества. Они прекрасно изучают повадки своих страшных подопечных, стараются работать с ними, когда пресмыкающиеся находятся в спокойном состоянии и, следовательно, медлительны и не агрессивны. Давно известно, как действует на змей музыка. Особенно «музыкальны» кобры. Нужно сказать, что кобры самые нервные, неуравновешенные и впечатлительные натуры среди ядовитых змей, обитающих в республиках Средней Азии, и именно на них музыка действует успокаивающе. На индийских очковых змей – тоже. Обычно, завидев человека, кобра приподнимается над землей, раздувает свой капюшон, раскачивается, готовясь к броску. Московский зоолог А. Рюмин держал у себя кобру, которая, заслышав тихую музыку, застывала, постепенно капюшон змеи сжимался, и она впадала в странное оцепенение. Когда музыка обрывалась, змея не сразу приходила в себя, словно постепенно освобождалась от чар. Эта же самая кобра была способна с молниеносной быстротой бросаться на людей, развертываясь подобно стальной пружине.

Заклинатели змей в Индии и других странах почти не выступают без флейты или дудочки. Заслышав знакомую мелодию, кобры выползают из корзин и словно зачарованные слушают музыку. В этот момент, когда пресмыкающиеся находятся в состоянии своеобразного гипноза, дрессировщик-заклинатель может брать змею в руки, подносить к губам и вешать на шею, словно веревку. При этом все дрессировщики избегают резких движений, опасаясь вывести змею из транса. Если это случится – спасения нет.

Вообще кобры – удивительные существа, поистине все зависит от их настроения. Известны случаи, когда кобры не кусали бравших их людей. В Туркмении шофер, приехавший в пустыню впервые в жизни, голыми руками спокойно снял с дерева двухметровую кобру и не поверил, когда ему сказали, что это кобра. У Рюмина долгое время жила дома «ручная» кобра. Она узнавала своего хозяина по походке и не раздувалась, принимая угрожающую позу, когда он подходил к ней близко. Если же приближался другой человек, реакция пресмыкающегося была иной. Змея эта настолько привыкла к хозяину, что ученый рисковал брать ее в руки. Осторожно, медленным движением он сажал кобру за пазуху, змея обвивалась вокруг талии, облизывала кожу человека тонким, раздвоенным языком. Я как-то спросил у Рюмина, какое он испытывает в этот момент ощущение, на что он, лукаво улыбаясь, ответил: «Приятное… Не верите – можете попробовать».

Какой нужно обладать отвагой, какими железными нервами, чтобы проделывать с очковой змеей подобный эксперимент! Кстати, никакой музыкальный инструмент Рюмин не применял.

Змеиный яд широко используется в медицине. Советские ученые провели немало смелых экспериментов по использованию яда в лечебных целях. Различные медицинские учреждения Средней Азии с каждым годом ощущают все большую нужду в сухом яде. Именно ради этого и занимаются своей опасной работой охотники-змееловы. Однако поимкой ядовитой змеи дело не заканчивается. Змея поступает в распоряжение работников специальных лабораторий, которые время от времени берут у нее яд. Этот труд не менее опасен, чем труд охотников-змееловов.

Наиболее простой способ получения яда заключается в том, что змею убивают, обрабатывают соответствующим образом ядовитые железы, выжимая из них яд. Такой метод абсолютно безопасен, однако не применим по причинам моральным и экономическим. Вот почему возникла идея содержать змей в специальных питомниках, периодически подвергая их «доению». Последний способ, вполне понятно, выгоднее, но в то же время, безусловно, опаснее. Людям приходится постоянно иметь дело с ядовитыми существами, брать их в руки. При соблюдении правил и норм поведения в этот момент известная доля риска все же остается. На основе опыта Ташкентского зоосада разработана специальная инструкция для лаборантов, собирающих яд.

Одиннадцать заповедей инструкции гласят:

1. Никогда не приступайте к работе, если чувствуете себя нездоровым или чем-либо расстроенным.

2. Перед началом работы проверьте содержимое аптечки, помня, что змея может укусить в любой момент.

3. При пересадке змей всегда пользуйтесь металлической петлей, палкой или щипцами и не превышайте установленной нормы количества пропускаемых змей (малых – 50 штук, крупных – 25 штук в день на одного лаборанта).

4. Не отвлекайте своего внимания во время работы разговорами или даже мыслями о постороннем. Не допускайте присутствия кого-либо в помещении во время работы. Вход в лабораторию посторонним лицам должен быть категорически запрещен.

5. Никогда не входите в вольеру без высоких сапог из кожи.

6. Пересаживая змею, берите ее за шею не раньше, чем будете уверены, что ее голова плотно прижата палочкой к доске, но не к песку или земле.

7. Если змея вырвется из щипцов или рук, то, не теряя присутствия духа, поторопитесь задержать ее при помощи палки или щипцов.

8. Когда чувствуете усталость или утомление, сделайте перерыв, отдохните 15–20 минут.

9. Массируйте или сжимайте челюсти змеи только после того, как ее зубы будут плотно покоиться на краях чашки Петри.

10. Выпуская змею после сцеживания яда, быстро отдергивайте руку.

11. В случае укуса немедленно окажите себе соответствующую первую помощь, после чего обратитесь к врачу.

Как свидетельствует приведенная выше инструкция, работа с ядовитыми змеями, объективно являясь «вредным производством», по своей специфике требует от человека незаурядных качеств. Лаборанты – сборщики яда, работая с мелкими змеями, попросту прижимают их палочкой к полу, причем палочка кладется на «шею» змеи, позади головы. Затем змей хватают пальцами за затылок и за хвост и дают им кусать стеклянную чашечку (чашка Петри), по краю которой на дно стекает яд. Некоторые змеи очень мускулисты, вертки и сильны. Они весьма легко и почти всегда неожиданно выворачиваются, и в таком случае избежать укуса почти невозможно.

На мой взгляд, все змееловы, а также люди, работающие со змеями, должны следить, чтобы руки их, особенно пальцы, не были влажными. В Средней Азии, где жара буквально испепеляет, во время ловли змей руки сильно потеют. Сказывается также и нервное напряжение. Из влажных пальцев змея может легко выскользнуть, а это может привести к серьезным неприятностям.

Крупных змей прижимать палочкой опасно, они сильны и могут легко вырваться. Для этой цели пользуются специально сконструированными металлическими щипцами. Нужно отметить, что, когда змея захвачена щипцами, ее следует поскорее перехватить у «шеи» руками, так как сильная змея, вырываясь при попытке освободиться из зажимов, может сломать себе позвоночник. Для того чтобы пустить в ход щипцы, необходимо знать «характер» и наклонности змей. Гюрзу, например, хватать щипцами труднее. Эти злющие змеи остервенело бросаются на все что попало, и нужно немало потрудиться, чтобы улучить подходящий момент. Кобры в этом отношении наиболее «удобны». Возбуждаясь, змея поднимается над землей в излюбленной угрожающей позе и раздувает капюшон – этот момент наиболее выгоден для захвата.

Раньше змееловы и лаборанты пробовали применять в работе толстые кожаные и даже металлические перчатки, но впоследствии пришли к убеждению, что их использовать нельзя. В операциях со змеями огромную роль играет осязание. Малейший толчок, малейшее движение змеи тотчас же ощущаются человеком, и он принимает соответствующие меры предосторожности. В перчатках же осязание утрачивается, и охотник, по существу, не знает о намерениях змеи, не может ощутить, допустим, как напряглась мускулатура, что обычно предшествует рывку, броску, попытке вырваться и т. п. Надеяться же на зрительную реакцию при молниеносной подвижности змей трудно. Кроме того, шероховатая поверхность перчаток может повредить нежную кожу змеи, что бывает для них смертельно. Удивительная «верткость» ядовитых змей также грозит человеку, работающему с ними, большими неприятностями, – неожиданно вывернувшись, змея может укусить не защищенную перчаткой часть руки.

Сам процесс сбора яда сводится к следующему: крупная змея захватывается лаборантом и поднимается в воздух. В этот момент нужно прижать к груди извивающееся тело змеи локтем той же руки, которой придерживают голову змеи. Так обычно поступают, когда работают без помощника, хотя манипуляции с крупными, сильными змеями в одиночку весьма рискованны. Работа с помощником значительно облегчает процесс сцеживания яда. Крупные змеи, если тело их растянуть и держать на весу, не давая возможности сокращаться, теряют свою силу. Гюрзы, при всем их неистовстве, бешеном сопротивлении, быстро устают и провисают, как бельевые веревки. Правда, в таких случаях змее доверяться не следует, «веревка» в любую секунду может ожить и сильным, неожиданным рывком освободиться. После того как змея окажется в требуемом инструкцией положении, к ней протягивают стеклянную чашечку – приемник для сбора яда. Исступленно кусая сосуд, она оставляет на стенках тонкие, быстро подсыхающие струйки яда, ради которого и затеяна вся операция.

Существует немало способов получения яда от пресмыкающихся. Некоторые исследователи пытались усовершенствовать этот процесс. Бразильский ученый Хосе Монтейро изобрел специальную установку, плотно укрепленную на столе, – ядоприемник. Практического применения новый прибор не получил, может быть, потому, что его автор, работая с ядовитой змеей, находящейся в ядоприемнике, получил укус и скоропостижно скончался.

Свежий яд представляет собой густую жидкость, у большинства змей желтоватого цвета; яд эфы прозрачен. Количество яда у змей колеблется в зависимости от различных причин и не превышает: у гюрзы – 300, у кобры – 194, у щитомордника – 137, у эфы – 50, у гадюки Ренарда – 30 миллиграммов. Яд довольно быстро высыхает и затвердевает.

Быстро миновала весна. Растения однолетники – песчаная осока и пырей – высохли под жгучими лучами солнца, превратились в порошок, а порывистый душный ветер рассеял его по степи. В песках, начинающихся сразу за разъездом, не видно никакой зелени – сплошная серо-желтая, местами бурая пелена, и только кое-где разбросаны чахлые, искривленные растения, веками приспосабливающиеся к тяжелым условиям пустыни. Там и сям виднеется саксаул, широко раскинувший под землей свои корни. Зачастую корни уходят далеко-далеко, в поисках недостающей влаги. Каждое растение решает водную проблему по-своему: листья некоторых покрываются белым пушком, задерживающим испарения; солянки, растущие поблизости от солончаков, покрываются соляной коркой. Корни многих растений одеты в плотный чехол из цементированного песка, он защищает их от гибели. Мой хозяин, старый железнодорожник, показывает едва заметные точки, скачущие по песку:

– Семена. У них два волоска как пружинки. Поскачут, поскачут по степи да где-нибудь зацепятся, там и прорастут.

Из-за сарая на полусогнутых лапах выбежал варанчик, подпрыгнул, схватил на лету какое-то насекомое и тотчас его проглотил. Хозяин помрачнел и, поглядывая куда-то поверх моей головы, осведомился, когда заканчивается мой отпуск. Вопрос был задан, конечно, не только из вежливости. Хозяин ненавидел варана и, наверное, прикончил бы его, если бы не панический страх перед изогнутыми зубами и сильным бичеобразным хвостом. Хозяину уже не раз пришлось познакомиться с характером пресмыкающегося, и лишь неписаный закон гостеприимства, распространявшийся не только на гостя, но и на его «движимое имущество», охранял злополучного варана от неминуемой гибели.

А отпуск мой истекал. Дела свои я в основном закончил и доживал на железнодорожном разъезде последние деньки, казавшиеся моему угрюмому хозяину вечностью. Строго говоря, хозяин был прав. Пожалуй, несмотря на мрачную внешность, он обладал ангельской кротостью, поскольку терпеливо переносил все неприятности, доставляемые ему моими несимпатичными питомцами. Они непрестанно вырывались из ящиков, клеток и вольер, шуршали по полу, разгуливали по двору, приводя хозяина в состояние тихой ярости, держали его в постоянном напряжении, вынуждая быть вечно бдительным и осторожным. Особенно осмотрителен он стал с тех пор, как произошла несущественная, на мой взгляд заурядная, история с флагом.

Поезда по нашей ветке проходили редко, но встречать их полагалось со специальным железнодорожным флажком. Два флажка – желтый и красный – хранились в кирзовом футляре, напоминавшем отделенные от ложа стволы охотничьего ружья. Красный флажок – сигнал аварии, неисправностей – никогда не использовался, и таскать его в футляре вместе с желтым хозяину не хотелось. Человек он был крайне флегматичный и усложнять себе и без того сложную жизнь не желал. Носить же футляр только из-за одного флажка, по мнению хозяина, также не стоило, тем более что желтый флажок можно было преспокойно запихнуть за голенище сапога, где он обычно весь день и находился, путешествуя со своим владельцем повсюду; вечером, снимая сапоги, хозяин вынимал из-за голенища флажок и аккуратно водворял его в футляр.

Однажды вечером железнодорожник, по обыкновению, достал из-за голенища свернутый желтый флажок и стал пристраивать его в футляр. Флажок почему-то вошел не сразу, задержавшись на половине, а потом и вовсе выскочил обратно. Хозяин не принадлежал к категории людей, любящих по всякому поводу удивляться. Он просто решил, что флажок сам выпал из наклоненного футляра. При повторении операции флажок влез в футляр теперь уже только на четверть, затем снова выпал из футляра, а секунду спустя оттуда послышался характерный звук, заставивший хозяина совершить саженный прыжок в сторону. Куда только подевалась его постоянная флегма! Футляр упал на пол, и из него выскользнул небольшой полоз.