Текст книги "За ядовитыми змеями. Дьявольское отродье"

Автор книги: Юрий Ильинский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 30 страниц)

Внимание! Отсасывать кровь из ранки ни в коем случае нельзя, если во рту у вас либо у того, кто будет эту несложную процедуру производить, есть какие-либо ранки, царапины, язвочки, повреждения слизистой рта и т. п., так как в этом случае сам пострадавший или человек, пришедший ему на помощь, отравится ядом.

Если же ранок во рту нет, действуйте смело и энергично. Если к вам на помощь придет кто-либо, оказавшийся рядом, он должен очистить вашу рану, отсосать кровь ртом. Должен, кем бы он ни был и в каких бы отношениях с вами ни состоял. Должен, потому что высший долг человека – помогать избавляться от опасности, спасать себе подобного, действовать по вековечному на Руси принципу: «Сам умирай, а товарища выручай». И пусть этот «кто-нибудь» не терзается сомнениями, что отравится змеиным ядом в тот момент, когда отсасывает рану. Спасающего своего друга ничто не остановит, ничто не поразит – нет такой силы! В такие минуты некогда смотреть на часы, но смотреть – нужно. Ранку забинтовали? Пора снять жгут.

Итак, первая помощь оказана, первый удар проникшему в организм яду нанесен. Теперь необходимо отправить пострадавшего в больницу. Если это невозможно, немедленно уложите больного в постель, предоставьте ему полный покой. Для того чтобы удалить из организма остатки яда, следует поить больного чаем или кофе, это поддерживает также деятельность сердца. Довольно широко распространено мнение о том, что укушенному змеей полезно «употреблять внутрь» большую дозу алкоголя. Стоит ли говорить, что это мнение ошибочно и не имеет под собой никакой научной основы.

Если в больнице имеется антизмеиная сыворотка, ее рекомендуется ввести немедленно. Однако на хороший результат можно рассчитывать лишь в том случае, если сыворотка вводится не позднее восьми часов после укуса. Для защиты организма от разрушительного действия змеиного яда применяются разные лекарственные средства. Поддерживается работа сердца, уровень кровяного давления, дыхания. Делаются подкожные инъекции 0,1-процентного раствора адреналина с однопроцентным раствором новокаина. Иногда применяется для подкожного впрыскивания пятипроцентный раствор эфедрина. Упомянутый выше исследователь Г. И. Ишунин сообщает, что, помимо указанных выше лекарственных средств, под кожу или внутривенно нужно ввести 500–1000 кубических сантиметров изотонического раствора хлористого натрия – это будет способствовать усилению мочеотделения и, следовательно, удалению яда из организма. Сходное действие оказывает и введение однопроцентного раствора пилокарпина. Внутривенно вводится также десятипроцентный раствор хлористого кальция. Это лекарство полезно применить как антитоксическое средство. При тяжелом отравлении змеиным ядом применяется переливание крови.

В настоящее время появились и новые лекарственные средства, которые можно применять для спасения пострадавших от змеиных укусов.

Большое значение при лечении укушенных ядовитыми змеями имеет и своеобразная психотерапия. Как отмечалось выше, население районов, изобилующих змеями, слабо в них разбирается и зачастую не делает различия между змеями ядовитыми и безвредными, полагая, что опасны и те и другие. Бывали случаи, когда люди, ужаленные осой, считали, что их укусила змея, которая быстро скрылась. Имели место факты, когда человека кусали неядовитые змеи – полозы, водяные ужи. И в обоих случаях боязнь быть отравленным змеиным ядом, мнительность и неуверенность приводили к тому, что пострадавших приходилось укладывать в больницу, ибо они всерьез верили, что их постигло большое несчастье и их жизнь повисла на волоске. В таких случаях врач должен быть первым советчиком. Необходимо спокойно разъяснить больному существо дела, развеять его опасения, силой убеждения доказать их призрачность. После подобных бесед пострадавший обычно успокаивается и быстро поправляется.

Важную роль в установлении правильного диагноза играет характеристика, данная пострадавшим укусившей его змее. Безусловно, медики разберутся по ряду специфических признаков, к какой группе принадлежит яд, попавший в организм, но было бы неплохо, если бы медицинский персонал, работающий в районах, где наиболее часто встречаются пострадавшие от змеиных укусов, сам мог бы отличать ядовитых змей от неядовитых. Такому врачу будет легче анализировать сообщение больного.

В разных районах борются со змеями по-разному. В этом деле у людей имеются верные помощники и союзники: животные, поедающие змей, – хорьки, коршуны, орлы-змееяды. Их необходимо тщательно оберегать, они приносят большую пользу, охраняя людей от серьезной опасности.

В какой-то степени способствует делу очищения «змеиных» районов от змей тяжелый труд змееловов. Собирая свой несимпатичный «урожай», охотники за змеями тем самым «обеззараживают» местность. Каждой пойманной коброй, гюрзой или щитомордником змееловы, можно считать, сохраняют здоровье и жизнь многим людям.

Для борьбы с ядовитыми змеями иногда применяют массовый выход на местность с целью обнаружения опасных пресмыкающихся, отлова их специалистами, причем ни в коем случае нельзя заниматься истреблением змей, так как даже некоторые из них, будучи смертельно ядовитыми, приносят людям немалую пользу.

Прошло несколько лет. Кончилось мое «змеиное увлечение», но любовь к родной природе, к «братьям нашим меньшим» остается навсегда: она неистребима. И я пронесу ее с собой до самого конца.

Дьявольское отродье

И птицы и звери носят печать Твоей Любви.

Кондак 2

Глава первая
Михаил Юрьевич

Сегодня в Москве великое множество людей называют себя любителями животных: кого только они не содержат в своих квартирах! Традиционных собак и кошек каких только нет! Многие москвичи воспитывают красивых больших попугаев, обучают их говорить, держат морских свинок, черепах, удавов, тигрят. Предпочтение отдается животным экзотическим: ну как же – престижно! Разумеется, никакой любовью тут и не пахнет – престиж…

«Братьям меньшим» посвящают теле– и радиопередачи, их проблемы обсуждаются в специальных газетах и красочных журналах, Российское императорское общество покровительства животным и некоторые другие организации осуществляют благотворительные акции, спасают беспризорных животных, помогают пристроить их в добрые руки.

Но есть любители, коими движут не чувства жалости или сострадания к малым сим, а нечто совершенно иное, они словно соревнуются друг с другом в приобретении чего-то необычного, особенного, редкого. Несколько лет назад вся Москва говорила о человеке, державшем в доме крокодила (сегодня этим москвичей вряд ли удивишь), но тот безвестный, бесстрашный инженер был, видимо, одним из первых.

Маленький симпатичный крокодильчик, обитавший в ванной, отлично плавал и нырял, вызывая восхищение хозяина и его гостей. Но, несмотря на малый рост, кроха обладал всеми повадками, присущими этим очаровательным созданиям, и однажды, очевидно в благодарность за трогательное внимание и заботу, так цапнул хозяина за руку, что едва не сделал его инвалидом. Ошарашенный коварством своего питомца, хозяин громогласно проклял его и на другой день сплавил малыша в зоопарк. Тем не менее у незадачливого первопроходца нашлись последователи, и число их множится. Растут ряды любителей диких животных в наших городах, некоторые завели даже южноамериканских рыбок пираний, способных в мгновение ока обглодать несчастного, ненароком упавшего в бассейн, серьезно поранить человека, беспечно запустившего собственную пятерню в аквариум.

Слов нет, много прекрасных минут доставляют содержащиеся в домашних условиях дикие животные своим хозяевам, и все же, все же… Сегодня, к сожалению, давно позабыта история семьи Берберовых, живших в городе Баку. Членом этой семьи был львенок, вымахавший со временем в здоровенного льва. Берберовы обожали своего питомца, жили с ним, как говорится, душа в душу, деликатные советы друзей и знакомых быть с царем зверей поосторожнее игнорировали, настойчивых и упорствующих поднимали на смех. Так продолжалось довольно долго. Но вот в один далеко не прекрасный день произошел случай настолько ужасный, что рассказывать о нем подробно я не стану, чтобы не травмировать читателя: одним словом, царь зверей неожиданно проявил свой крутой норов – и закончилось это трагически.

Удивляться тут не приходится – зверь есть зверь, об этом забывать нельзя. Выдающаяся наша дрессировщица, известная всему миру Ирина Николаевна Бугримова рассказывала автору этих строк о своей работе в цирке, подчеркивая, что дилетантство в обращении с хищниками смертельно опасно. Работник системы зооцирков Яков Гидальевич Солодухо, много лет проработавший с питонами, продемонстрировал мне большой шрам на правой руке, оставленный одним из его питомцев, у которого в тот день, видимо, было неважное настроение.

– Не все так просто в общении с этими милыми существами, – заметил Яков Гидальевич. – Порой случаются и издержки…

Мне в своей жизни не приходилось иметь дело с крокодилами, пантерами или львами: медвежонок, волчонок да молодая рысь – вот и все потенциально опасные существа, с которыми сводила меня судьба, не считая пресмыкающихся, о которых рассказано в первой части этой книги. И надо сказать, что судьба была милостива ко мне: мои питомцы, кроме радости, забот и хлопот, ничего, к счастью, мне не доставляли. Однако не следует забывать, что и медведи и рыси далеко не так безобидны, как это порой представляется: соседствуя с ними, следует помнить, что в определенных обстоятельствах ваши питомцы могут причинить вам, вашим родным и знакомым немалые неприятности, так что, проживая с ними бок о бок, не забывайте об этом.

Никогда!

Когда, возвратившись из дальних странствий в Москву, выходишь по бурлящему перрону на шумную привокзальную площадь, окружающее кажется каким-то нереальным, резко контрастируя с тем, к чему ты успел привыкнуть за время летней экспедиции в краях, где от тишины звенит в ушах. Стремительные горные реки, рассекающие бескрайний зеленый океан тайги, чащоба, бурелом, бездорожье, извилистые звериные тропки, едва заметные в буйной зелени кустарника, чистый, пропитанный терпким духом разнотравья, цветов, пряным запахом растопленной жарким солнцем смолы пьянящий воздух, безбрежный простор, окаймленный на горизонте фиолетовой кромкой гор, и тишина, тишина, тишина – удивительная, успокаивающая, умиротворяющая…

Прекрасный, сказочный мир!

Памятуя о нем, можно в какой-то степени представить, что испытывает пойманный в тайге дикий зверь, привезенный в огромный грохочущий город. Бедный Мишка скорчился на дне рюкзака, прижав уши, – оглушенный, растерянный, дрожащий от ужаса. В метро я скинул рюкзак с затекших плеч, поставил себе на колени и облегченно вздохнул – навьючен я был основательно. Впрочем, отдых мой был непродолжительным: зашипели, смыкаясь, автоматические двери и с бедным Мишенькой случился детский грех – из-под днища рюкзака побежал извилистый ручеек. Сидящие поблизости женщины сочувственно заахали: беда какая, а Васька, неизменный мой спутник, не терявшийся ни при каких обстоятельствах, сердито принялся меня отчитывать за плохо завинченный термос.

– Чаек расплескался, – любезно пояснил он соседке. – Китайский, знаете ли. Высший сорт!

– Открой мешок да пробку забей потуже, – снисходя к человеческому недомыслию, посоветовал какой-то мужик. – Всего и делов-то…

Дельный совет поверг нас в смятение, мы выскочили из вагона, не доехав три остановки, рюкзак, однако, продолжал давать течь, словно наскочивший на риф корабль, привлекая внимание скучающего стража порядка, прогуливавшегося вдоль платформы. Пришлось срочно выметаться из метро.

Раздосадованные, мы вышли на улицу, и, как назло, на стоянке такси стояла длинная очередь. Васька, однако, не унывал, потолковал о чем-то с закончившим работу водителем, и тот согласился в порядке взаимовыручки помочь коллеге.

По дороге шофер рассказывал Ваське разные столичные новости, а я придерживал и поглаживал положенный на заднее сиденье злополучный рюкзак. Когда машина остановилась у моего дома и мы расплатились, Васька хлопнул водителя по плечу:

– Ну-ка, шеф, скажи, что в этом рюкзачке? Ни за что не угадаешь!

– Ошибаешься, земляк. Угадаю запросто!

– Ты?! Ни-ког-да!

– Спорим на бутылку?

– Давай! – оживился Васька. – Но учти, я коньячок уважаю.

– Значит, согласен? Говорить?

– Жаль мне тебя обижать, шеф: проигрыш стопроцентный. Но спор есть спор – валяй, говори.

– Медведь у тебя, парень, в мешке. Медвежонок!

Обескураженный Васька захлопал рыжими ресницами:

– Вот так номер, чтоб ты помер! Ты случайно не экстрасенс? – Мысленно прикинув стоимость новенького рюкзака (рюкзак был Васькин) и проигранной бутылки, Васька закряхтел от огорчения – очень уж не любил проигрывать. – Да как же ты узнал?

Смеющийся таксист указал на тыльную сторону рюкзака: из прорванной когтями зверя дыры торчала взъерошенная мордочка…

От честно заработанного коньяка шофер великодушно отказался. Заткнув дыру кепкой, я попрощался с расстроенным Васькой и достал ключи от квартиры. Они основательно заржавели – не однажды купались вместе со мной в стремительных таежных реках. Купания всегда были вынужденными и потому не слишком приятными.

Условия коммуналки не способствуют созданию зоопарка на дому, поэтому, отперев входную дверь, я быстро пошел по длинному коридору, не желая встречаться с многочисленными соседями: наученные горьким опытом, они относились ко мне крайне настороженно и сразу же могли понять, вернее увидеть, что я возвратился с добычей, а это означает, что хорошего не жди… Я жил здесь не один год и свое окружение изучил неплохо… К счастью, в коридоре, да и на кухне, миновать которую было совершенно невозможно, никого не оказалось, и я утешился, правда, как показали дальнейшие события, ненадолго.

Итак, дорожные тяготы позади и я снова дома. Сбросив тяжелые сапоги, я натянул спортивные шаровары, надел тапочки и освободил медвежонка из заключения. Перепуганный городским шумом, подавленный необычной обстановкой, Мишка неуклюже заковылял по комнате, затравленно озираясь. Толстые лапы разъезжались по натертому паркету, звереныш падал, судорожно цепляясь когтями за ускользающий из-под ног пол, оставляя на нем глубокие борозды. Я с содроганием отметил, что пол к моему возвращению покрыли свежим лаком. Стараясь не думать о реакции домашних на живой подарок, я быстро выпотрошил холодильник, однако Мишка от колбасы отказался, – значит, придется бежать за молоком.

Взяв полотенце и мыльницу, я пошел в ванную смывать дорожную пыль. Пенсионер Аркадий Андреевич, седобородый и добродушный, радостно меня приветствовал: долгими зимними вечерами мы с ним коротали время за шахматной доской. Заметив, что, выйдя в коридор, я запираю комнату на ключ, Аркадий Андреевич улыбку недоуменно погасил – такое у нас не практиковалось, жили, что называется, одной семьей – дружно…

– У нас в квартире, слава Богу, ничего никогда не пропадало. Сколько живу здесь, такого случая не припомню.

Сердито запыхтев, он удалился на кухню. Мне стало неловко, тем не менее объясниться я не пытался, не отважился раньше времени раскрыть тайну, решив пока помалкивать, и хотя, как утверждают криминалисты, тайное рано или поздно становится явным, я, хорошо зная моих соседей, решил все-таки роковой момент по возможности отдалить.

Особенно беспокоил меня известный уже читателю Застенщик – толстенький, лысый, с круглой, как бильярдный шар, головой, пухлощеким личиком обиженного мальчика, писклявым голоском и кротким ангельским взглядом. Однако, несмотря на столь безобидную внешность, Застенщик был редкостным пакостником, склочником и сутягой. Его отлично знали в районе, где не было, пожалуй, такой «инстанции», куда бы он ни обращался со всевозможными жалобами, кляузными посланиями, которые, впрочем, чаще всего оставались без ответа ввиду их полнейшей абсурдности. Тем не менее Застенщик был упрям, последователен в своих действиях и упорен. Держа круговую оборону, он вел многолетнюю титаническую борьбу не только с властями предержащими, но главным образом с теми, кто был рядом, с окружающими людьми, доводя некоторых до такого состояния, что они, не выдержав столь длительной изнурительной осады, принимали непростое решение – добровольно покинуть насиженное место, начинали хлопотать о размене жилья и в конце концов исчезали с нашего горизонта. Но кое-кто в силу привычки либо каких-то иных обстоятельств продолжал оставаться в коммуналке, жить с Застенщиком под одной крышей. Меня же за мою привязанность к животным Застенщик терпеть не мог, ибо считал, что люди, пестующие малых сих в местах, где положено жить простым смертным, ненормальные, а к питомцам моим проникся зоологической злобой. Выручало меня то, что Застенщик, как и большинство скверных и подлых людей, был необыкновенно труслив, зато нахален до невозможности – наглость и нахальство помогали ему бороться с людьми, против животных же Застенщик не мог полностью применить эти ценные свойства, за что ненавидел их куда больше, чем их хозяев.

В силу указанных причин Застенщик тайком выпускал из клеток пойманных мною в лесу птиц, а затем, видя мое огорчение, фальшиво сокрушался, выражая «чистосердечное сочувствие». При каждом удобном случае он давал хорошего пинка безответному, запуганному котенку, доставалось от него и престарелой облезлой болонке, владелицу которой Застенщик так застращал штрафами и милицией, что старушка и пикнуть боялась и выносила собачку во двор не иначе как на руках. В то же время Застенщик был очень осторожен, пакостничал исподтишка, чтобы его ни в чем не могли заподозрить. Никакие увещевания, уговоры, проникновенные душеспасительные беседы на него не действовали, единственным человеком, которого Застенщик всерьез опасался, был Васька, при появлении которого Застенщик мчался быстрее лани в свою комнату и надолго в ней затихал…

Неистребимая любовь Застенщика к всевозможным кляузам вызывала у меня немалое беспокойство: узнав о существовании медвежонка, Застенщик поднимет на ноги все столичные власти.

Умывшись, я сбегал за молоком, по дороге зашел в ближайшую аптеку, где попросил девушку в белом халате подобрать мне хорошую соску. Девушка положила на застекленный прилавок нечто розовое, тоненькое, как паутинка, украшенное кокетливым бантиком. Я покачал головой: не годится. Нет ли чего-нибудь покрепче?

– Напрасно привередничаете, молодой человек. Изделие высокопрочное, до сих пор никто не жаловался.

– И все-таки не откажите в любезности – поищите…

Негодуя на неоправданную, с ее точки зрения, строптивость посетителя, девушка нетерпеливо ждала моего решения, меня же одолевали сомнения:

– Эта ваша высокопрочная моему на один зуб. А их у него полная пасть.

– Пасть?! Как вы можете так говорить о своем ребенке! Кстати, сколько ему…

– Месяца три-четыре. Наверное…

– Наверное?!

– Точно сказать не могу, знаю только, что он у меня зубастый.

– Хорош папаша!

Уходя, я явственно слышал, как девушка говорила кассирше:

– Не мог другого предлога для знакомства придумать, донжуан несчастный!

Уже на улице я сообразил, что для молока нужна бутылочка. Пришлось возвращаться в аптеку, мое появление там вызвало дружный смех. Кляня неразумных девчонок, я поспешил домой и, отперев дверь, замер – в комнате царил разгром.

В воздухе кружился, оседая на пол, пух, выпущенный из распотрошенных подушек, в углу, возле опрокинутой этажерки, валялись разодранные в клочья книги, на полу сверкали осколки тещиной фарфоровой вазы. Вазу эту она давным-давно привезла из Ирана, частенько подолгу любовалась ею и очень ее берегла. Мохнатый сорванец вдребезги расколотил тещино сокровище, чем серьезно осложнил мою и без того нелегкую семейную жизнь. Но где же преступник?

Поиски оказались безрезультатными. Обшарив весь пол, а заодно и вытерев его своими брюками, я разогнул усталую спину и увидел виновника погрома. Медвежонок сидел на высоком холодильнике и с видимым любопытством наблюдал за моими странными маневрами. Как он умудрился вскарабкаться на холодильник – уму непостижимо (как выяснилось позднее – только мужскому уму)…

Вернувшись домой, лучшая половина нашей семьи, оправившись от шока, вызванного видом разгромленного жилья, довольно быстро обнаружила, что стенки холодильника испещрены кривыми черными бороздами, а пространство вокруг густо усыпано тусклыми снежинками ободранной эмали: видимо, медвежонок основательно попотел, взбираясь на гладкий как лед холодильник.

Вот так четвероногий мохнатый хулиган поселился в московской коммунальной квартире, чем решительно изменил ее мирный, устоявшийся быт. Строгий, сложившийся многими годами распорядок разом был нарушен, ночь превратилась в день, а яркий солнечный день из-за бесконечных взаимных обвинений, упреков и споров окрасился в мрачные сумеречные тона.

Прежде всего оказалось, что медвежонок совершенно не выносит одиночества и его просто нельзя оставлять одного. Выяснилось это в первую же ночь, когда, проснувшись, Мишка завозился в своем ящике, сбросил фанерную крышку и зашлепал лапами по полу. Водворив его на место, мы прикрыли ящик другой крышкой – дощатой, сверху положили пару тяжеленных гантелей в надежде, что беспокойный звереныш теперь без посторонней помощи из ящика не выберется. Но не тут-то было: на следующую ночь Мишка ударом лапы вышиб крышку, отшвырнув ее вместе с гантелями. Они загрохотали по полу, шум всполошил соседей. Пришлось привязать медвежонка к трубе центрального отопления, однако он принялся бешено рваться с цепи, но, сообразив, что освободиться не удастся, заплакал, как обиженный ребенок.

С трудом Мишку удалось успокоить, а в дверь уже ломились встревоженные соседи, решившие, что стряслась беда. Удовлетворить их болезненное любопытство удалось лишь самой бессовестной ложью, пришлось сказать, что у нас заночевала маленькая племянница и ночью у нее разболелся животик. Едва успокоенные соседи разошлись, «племянница» завопила снова. К утру выяснилось, что, если медвежонка отвязать и приласкать, он немедленно стихает.

Наконец мы улеглись, но, едва только задремали, Мишка закапризничал сызнова. Оказывается, он спокойно себя чувствовал лишь в компании бодрствующих людей. Заснул я, убаюканный колыбельной песней, которую, безбожно перевирая слова, басом напевал тесть, размеренно почесывая у медвежонка за ухом.

Утром за столом царила напряженная тишина, вскоре нарушенная тещей:

– Интересно, где воспитывался этот медвежонок? Кто его тебе подарил? Ты же, Юра, не станешь после сегодняшней ночи уверять, что поймал его в тайге?

Это был ядовитый вопрос. Весьма и весьма недвусмысленно намекалось на то, что ни в какой тайге я не был, а ежели я не был в тайге, то где же я столько дней пропадал, возвратившись с бронзовым, очень похожим на южный, загаром? У кого? И кто этот, а точнее, эта?.. И за какие такие заслуги я медвежонком награжден? Невинный, казалось бы, вопрос явно встревожил мою жену, хоть она и молчала…

Я не знал, что сказать. В самом деле, откуда у медвежонка столь странные привычки? Напряжение за столом крепло, но было рассеяно самым неожиданным образом – медвежонок подковылял к теще, положил голову ей на колени и заплакал жалобно-жалобно.

– Он же голодный! – возмутилась теща. – Кушать просит.

– Почему вы так думаете?

– Ха! Так мы его уже два раза кормили, покуда ты изволил почивать.

Мишке согрели молоко, налили в бутылку, Мишка схватил ее передними лапами, встал на задние и, покачиваясь из стороны в сторону, причмокивая от удовольствия, прошелся по комнате. Бутылку он опустошил моментально.

Я отправился на работу. Когда вернулся, Мишка мирно спал в своем ящике, пол темнел подозрительными пятнами, а домашние вели пространные разговоры на отвлеченные темы, что и настораживало. Вскоре, впрочем, выяснилось, что за время моего отсутствия медвежонок основательно порезвился – сдернул с тумбочки телефон, вырвал с корнем и обглодал фамильный фикус. Обо всем этом мне было сообщено с эпическим спокойствием, что насторожило меня еще больше.

Вечером я кормил Мишку сам. Высосав две бутылки молока, медвежонок забрался ко мне на колени и благодарно засопел. Спать он, однако, не собирался, а, решив поразвлечься, для начала попробовал зубами крепость моих пальцев, осторожно сжимая их острыми клыками. Не могу утверждать, что это приятно, но Мишке сия процедура, по-видимому, нравилась, он хватал мой палец, запихивал в рот и сосал как соску, да еще кряхтел от удовольствия. Я попробовал вытащить палец, но не тут-то было – Мишка придержал его зубами и не отпускал до тех пор, покуда не отполировал палец до блеска.

Медвежонок так пристрастился к этому занятию, что постоянно бегал за мной, выклянчивая импровизированную соску. Радости это пристрастие мне не приносило, зато когда в своих хулиганских игрищах Мишка преступал все мыслимые и немыслимые пределы, протянутый ему палец действовал магически – Мишка тотчас же утихал, становился потешным добродушным увальнем, совершенно безобидным и на редкость симпатичным. Мой опыт нашел широкое распространение, «пальцетерапия» стала широко применяться, но впоследствии от испытанного метода усмирения пришлось, к сожалению, отказаться.

Пойти на это мы вынуждены были после одного инцидента на кухне. Кто-то из домочадцев неплотно прикрыл за собой входную дверь, и Миша выскочил в коридор. О, эти коридоры московских коммуналок – темные, узкие, тесные, заставленные разным хламом! Поплутав по закоулкам, медвежонок услышал голоса и рысцой побежал на кухню, где в эту минуту кипела шумная дискуссия на очень важную тему – об очередности выноса общественного помойного ведра. Некоторые жильцы от сей почетной обязанности старательно уклонялись. Естественно, возник спор, стороны обменивались мнениями столь энергично, что в пылу не сразу заметили мохнатого пришельца. Первым узрел его Лесючок, томный, развинченный юноша, имевший скверную привычку часами болтать по телефону. Вот и сейчас, как обычно, он стоял у распахнутой кухонной двери, сладко воркуя в телефонную трубку. Внезапно невидимая собеседница Лесючка, а общался он только с собеседницами, услышала сдавленный крик, коему предшествовало неловкое движение медвежонка: присев у ног Лесючка, Мишка с аппетитом зажевал его отглаженную штанину и, видимо, вознамерился отгрызть от нее порядочный кусок, для чего и надорвал плотную ткань, потянув ее к себе. Увлеченный беседой Лесючок дернул ногой, однако настырная «кошка» не отставала. Перехватив трубку левой рукой, Лесючок нагнулся, дабы врезать по шее обнаглевшей скотине, но, увидев, кто покусился на его пижонские брюки, отчаянно завопил. Дискуссия на кухне тотчас же прекратилась, Лесючок влетел на кухню, промчался через разгоряченную толпу спорщиков и укрылся в своей комнате, захлопнув за собою дверь. Телефонная трубка маятником раскачивалась на шнуре, попискивая тоненьким испуганным голоском:

– Алле? Алле? Лёсенька, где ты?

Митинговавшие соседи высыпали в коридор, кухня мигом опустела, обрадованный Мишка кинулся к людям, которые почему-то с воплями бросились врассыпную. Тайна перестала существовать…

Я опасался больших неприятностей, и не без оснований, но, к счастью, все обошлось. Более того, к вящему моему удивлению, в квартире, вечно раздираемой грошовыми противоречиями и нескончаемыми кухонными распрями, наступил долгожданный мир. Жильцы воспылали к медвежонку горячей любовью, наперебой закармливали его разными лакомствами, гладили, тискали, ласкали и возились с ним без устали и учета своего и, что было гораздо хуже, нашего времени. Кухня непривычно опустела, все соседи от мала до велика с утра и до поздней ночи толклись у нас, что восторга лично у меня не вызывало: я корпел за пишущей машинкой, подготавливая пространный очерк, который редактор требовал сдать как можно быстрее.

Некоторое время в нашей семье царил, если можно так выразиться, вооруженный мир, я прилагал максимум усилий, чтобы сохранить подольше статус-кво, с горечью сознавая, что бесконечно это состояние продолжаться не может. Из всех многочисленных обитателей коммуналки один лишь Мишка чувствовал себя великолепно и благосклонно, как нечто должное, принимал ухаживания и ласки и делал что хотел – носился взад и вперед по коридору, лазил на шкаф и буфет, добросовестно полировал пальцы всем жильцам без исключения. Этот процесс особенно умилял одну нашу соседку, молодящуюся мастодонтистую матрону, обладательницу на редкость противного, сверлящего уши буравчиком голоса. Этим мерзким буравчиком его обладательница частенько пользовалась как всесокрушающим оружием во время кухонных ристалищ. Восторженная дама буквально изводила несчастного Мишку, постоянно запихивая ему в пасть свои короткие жирные пальцы, похожие на шишковатые морковки-каротельки. Видя Мишкино недовольство – дама медвежонку, как и всем нам, успела порядком надоесть, – я молил всех медвежьих богов, чтобы они помогли Мишке избавиться от этой напасти. И боги вняли моей мольбе: однажды Мишка как-то особенно раскапризничался – и его пришлось посадить на цепь. Я тогда еще не знал, что медвежонка нельзя привязывать, пока он не будет окончательно приручен: цепь чрезвычайно раздражает зверя, озлобляет его. Но, повторяю, в ту пору это обстоятельство мне не было известно, и потому, щелкнув карабинчиком, я прикрепил цепь к ошейнику медвежонка, невзирая на его яростные протесты.

Полная дама, носившая благозвучное имя Аграфена, которую за ее уникальные способности подслушивать, вынюхивать и громогласно предавать огласке все квартирные тайны, вопить как зарезанная на кухонных собраниях и разборках называли в глаза и за глаза Ухо-Горло-Нос, разумеется, тоже понятия не имела о том, что испытывает, сидя на привязи, медвежонок, и, заметив, что он нервничает, поспешила к нему на помощь.

– Бедненький ты мой, разнесчастненький, лапочка ты моя ненаглядная, – засюсюкала Аграфена и пустила в ход испытанное средство. Реакция последовала незамедлительно: «бедненький и несчастненький» яростно вцепился в пухлую каротельку, словно вымещая на ней свою обиду. На истошный вой пострадавшей сбежалась вся квартира. Детская сказка о репке неожиданно обрела зримые черты. Дружными усилиями жильцов дамский пальчик был наконец извлечен из пасти коварного зверя. Вся операция сопровождалась сбивчивыми противоречивыми советами спасателей, как надо тащить – ни в коем случае не дергать, чтобы, не дай Бог, пальчик не оторвать. Вдохновляющим аккомпанементом старателям были неистовые крики пострадавшей, приведшие некоторых слабонервных «бабок», «внучек» и «жучек» в полуобморочное состояние. Внимательно изучив свой посиневший и изменивший конфигурацию палец, Аграфена разразилась страшными проклятиями, и медвежонок не провалился в тартарары лишь потому, что, к счастью своему, не знал, сколь могуч и выразителен великий русский язык.