Текст книги "За ядовитыми змеями. Дьявольское отродье"

Автор книги: Юрий Ильинский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 30 страниц)

Глава третья
Рыська

Держать крупную кошку в московской квартире почти невозможно.

Е. П. Спангенберг

Заявление весьма категоричное. Разумеется, написавший эти строки известный натуралист имел в виду не наших Барсиков и Мурок, а их диких сородичей; маленький лучик надежды оставляло лишь короткое слово «почти». Прочитав увлекательную книжку ученого, я поставил ее на полку, а вскоре неожиданно столкнулся с одним из существ, которых столь безапелляционно охарактеризовал Спангенберг, и судьба предоставила мне реальную возможность проверить его утверждения на практике.

Теплым весенним утром задребезжал звонок; открыв дверь, я обрадованно ахнул:

– Афошка? Ты?!

На пороге, широко улыбаясь, стоял мой добрый знакомец, потомственный охотник Афанасий – скуластое лицо выдублено солнцем и морозами, тугой льняной чуб выбивается из-под фуражки. За плечами рюкзак, в руках хозяйственная сумка.

– Побуду у тебя малость. Дозволишь?

– И ты еще спрашиваешь? Живи сколько хочешь, квартира в твоем распоряжении.

Последнюю фразу я произнес с нескрываемой гордостью – уже несколько лет я жил в небольшой однокомнатной квартирке. Один…

Сняв с затекших плеч тяжеленный рюкзак, Афанасий пошел на кухню и начал выставлять на стол гостинцы – банки брусничного и черничного варенья, большой туесок с медом, связки сушеных грибов, вяленую оленину, затем развернул тщательно упакованный сверток – копченую нельму. Деликатес!

– Ты рехнулся – куда столько?

– Ничо, ничо… Откушай нашей пишши. А то отощал, как селезень пролетный. Откушай…

– Спасибо. Сейчас позавтракаем, отдохнешь, потом я тебе Москву покажу. Ты ведь здесь, кажется, еще не был?

– Не доводилось. Очень даже любопытно поглядеть, какая она есть, столица наша. Жаль, времени нет, надо ехать. Братишка женится, на свадьбу позвал, в Брянск. Поезд через три часа.

Чаю Афанасий напился вдосыт, опрокинул вверх донцем чашку, вытер пшеничные усы. Поговорить толком нам, конечно, не удалось, не успели оглянуться – пора уходить. На вокзале я усадил сибиряка в плацкартный вагон, вернулся домой, вымыл посуду и, убирая в холодильник продукты, услышал странные звуки и недоуменно уставился на сверток с рыбой – уж не нельма ли пищит?

Писк продолжался, обойдя стол, я увидел Афонькину сумку – забыл, растяпа! К сумке прикреплен листок бумаги с выведенной крупными буквами надписью: «Прими, Юрий, от всей души. Подарок, правда, махонький, но с ним не заскучаешь».

Я дернул «молнию», сумка дрогнула и зашипела, на дне шевелился пушистый комочек. Рысенок.

Вот так подарок! Спятил Афошка, что ли?

Несколько лет назад редактор поручил мне написать большой очерк об охотниках-промысловиках. Зачем понадобилось это нашей газете, толком не знаю, но я отказываться не привык, к тому же в командировке всегда можно почерпнуть что-то полезное и для себя. Словом, я согласился, улетел в Восточную Сибирь и поселился в охотничьей заимке Афанасия.

Девственная зимняя тайга! Красота неописуемая! С утра, надев широкие, подбитые шкуркой лыжи, мы уходили в лес. Афанасий промышлял белку, я любовался тайгой, дивился его меткости и сноровке. Долгие вечера коротали у жаркой печурки, прихлебывая густой, настоянный на травах чай, лакомились вкусным сотовым медом.

Однажды я остался в заимке, нужно было привести в порядок свои записи, заодно и обед приготовить. Изредка доносились выстрелы, потом все стихло, – очевидно, Афанасий удалился на значительное расстояние. Набросав план очерка, я сварил суп, принес из кладовой замороженные пельмешки и, пока они оттаивали, рассеянно перелистывал пухлый потрепанный журнал, невесть каким образом оказавшийся в этой глухомани. Но вот снег за оконцем заскрипел, мелькнула согнутая фигура, – похоже, Афанасий тащит на плечах какой-то трофей. Распахнув дверь, я весело его приветствовал, но Афанасий не ответил, вошел в избушку, сделал два-три неверных шага, зашатался и рухнул мне под ноги – по полу побежали темные ручейки…

– Что с тобой?!

Уложив охотника на лавку, я смыл кровь с побелевшего, искаженного мукой лица, быстро достал из походной аптечки бинт, вату, приступил к перевязке. На парня было страшно смотреть: короткий полушубок располосован, торчат клочья, руки изодраны, на шее глубокие кровавые борозды, кожа на лбу сорвана и висит козырьком, за ухом рваная рана… Пока я промывал и бинтовал раны, Афанасий, кряхтя от боли, рассказывал.

Возвращаясь домой, он заметил крупного зверя. Лежа под елью, зверь не спеша расправлялся с пойманным зайцем. В сгустившихся сумерках трудно было понять, кто орудует в ельнике, – мешали низко нависшие пушистые ветки деревьев. Сняв с плеча «малопульку» – малокалиберную винтовку, Афанасий подошел ближе, выбирая удобную позицию для выстрела, но хрустнул под лыжиной сухой сучок, и хищник исчез, оставив на снегу растерзанную тушку.

Волк? Но следы явно не волчьи. Да это же рысь! Рыси в окрестных лесах почти не встречались, добывать их Афанасию не приходилось, не знал он и хитроумных рысьих повадок, за что едва не поплатился жизнью. Сжимая в руках винтовку, Афанасий двинулся по следам лесной кошки, вскоре они затерялись в густом кустарнике, на краю распадка. Охотник раздвинул заросли, но следов нигде не обнаружил – зверь скрылся неведомо куда.

Местные жители уверены, что рыси обычно на человека не бросаются, уступают ему дорогу, однако кое-кто из старожилов утверждал, что рысь не признает за человеком права сильнейшего и, уступив ему в чем-то, впоследствии старается взять реванш. Рассказывают, что, встретив охотника на тропе, лесная кошка забегает далеко вперед, не спуская глаз с приближающегося человека, на редкость точно рассчитывает, где он примерно должен пройти, прижимается к суку, нависшему над тропой, терпеливо выжидает и, когда путник окажется прямо под ней, прыгает с дерева на ничего не подозревающего охотника. Сбив его с ног внезапным ударом тяжелого тела, рысь мертвой хваткой впивается жертве в затылок, усиленно работая лапами, вооруженными острыми лезвиями когтей. Не берусь утверждать, что подобные нападения случаются, но с героем моего будущего очерка было именно так.

Резкий толчок свалил парня с ног, что-то тяжелое придавило, Афанасий зарылся головой в сугроб, а на его спине бесновалась, свирепо рычала рысь, бешено работала когтистыми лапами. Спас охотника полушубок – поддувал холодный ветер, и воротник полушубка был поднят, рысь не смогла прокусить толстый ворот, кусала еще и еще. Зверь фыркал, выплевывая набившуюся в пасть овчину, шипел, Афанасий не растерялся и схватился с рысью в рукопашной. «Малопулька» валялась в стороне, нож, висевший на поясе, выпал из кожаных ножен. Изловчившись, Афанасий схватил рысь за заднюю лапу, рывком стащил с себя – и оба закувыркались в распадок.

Человек и зверь катались по каменистому дну распадка. Зверь злобно шипел, человек дрался молча. Когтистая лапа вспорола лоб, кровь залила Афанасию глаза – и мир вокруг стал розовым. Афанасий сгреб рысь за загривок, сдернул, подмял под себя, но рысь тотчас же вывернулась и впилась охотнику в предплечье.

Отшвырнув зверя, Афанасий вскочил, а когда рысь снова бросилась на него, что есть силы хватил ее кулаком – раз, другой, третий. К небу взлетел негодующий кошачий вопль – и рысь скрылась за деревьями.

– Боксом я в армии баловался, – объяснил Афанасий. – Пришлось прием применить.

– Нокаутировал, значит, зверя?

– Не… Поучил маненько…

Раны оказались не опасными, и вскоре охотник поправился. Малоприятное приключение товарища всплыло в памяти до мельчайших подробностей, породив недовольство и недоумение: о чем думал Афошка, везя рысенка в Москву? Что я с ним буду делать? Покуда он маленький, как-нибудь справлюсь, а дальше что? Он же вырастет и, чего доброго, меня искалечит! Значит, надо его куда-то пристраивать, и поскорее. Размышляя о будущем малыша, я покопался в холодильнике, достал пакет молока, подогрел в кастрюльке, налил в блюдце и поставил в угол, подстелив кусок клеенки.

Кушать подано!

Однако рысенок покидать свое убежище, похоже, не собирался, а когда я наклонился над сумкой, зашипел, как проколотый мячик. Я поднес блюдце к самому краю сумки: у кошек неплохое обоняние, а теплое молочко так аппетитно пахнет! Но рысенок даже не шевельнулся. Снова и снова я подносил блюдце к краю сумки, однако ничего не добился, только закапал пол. Что ж, придется использовать методы принуждения, нужно вытащить рысенка из сумки и ткнуть его мордочкой в блюдце, волей-неволей он облизнется, распробует молочко, убедится, что оно вкусное, и начнет лакать.

Сунув руку в сумку, я тотчас же выдернул ее и довольно долго изучал причиненные рысенком повреждения – когти маленького негодяя остры! Перевернув сумку, я вытряхнул неблагодарного злюку на пол и полез в аптечку за йодом и пластырем, а когда вернулся в кухню, рысенка и след простыл. Поиски ни к чему не привели, хотя я обшарил не только кухню, но и комнату, и тесную прихожую; двери в ванную и туалет были закрыты, куда же он подевался? Не в форточку же выскочил с восьмого этажа, к тому же форточка закрыта.

А ларчик открывался просто – рысенок сидел в сумке. Это немного обнадеживало, – по крайней мере, норку себе облюбовал. Одобрив выбор рысенка, я запихнул в сумку старую шапку – пусть неблагодарному зверенышу будет помягче. Потом я положил сумку набок, сел на тахту и несколько минут сидел без движения, надеясь, что рысенок покинет свое убежище, подойдет к блюдцу и поест, ведь наверняка проголодался; а может, он так мал, что способен питаться только молоком матери, и придется срочно подыскивать ему кормилицу, не рысь, конечно, а кошку с котятами?

Терпения у меня не хватило, к тому же я очень устал, поэтому, решив оставить рысенка в покое, разделся и лег, немного почитал перед сном и выключил свет. Ночью я неоднократно просыпался, выходил на кухню, прислушивался, но поступал так совершенно напрасно: кошки передвигаются бесшумно. Утром первым делом я подошел к сумке, сумка зашипела, рысенок на месте, что же касается блюдечка, то оно блестело, словно отлакированное. Слава Богу, дело пошло на лад!

Первые дни были довольно однообразными, периодически я наполнял блюдечко молоком, время от времени оно осушалось и полировалось; когда происходит этот процесс, удалось установить позднее, так как рысенок отваживался покидать свое жилище только ночью. Очень хотелось запечатлеть этот момент на пленку, но рысенок днем не показывался, хотя голод, по всей вероятности, побуждал его нарушить свои привычки.

А что, если на этом сыграть? Не выставлять молоко на ночь, а налить утром? Следовало бы, конечно, проделать подобный эксперимент, но я пожалел маленького дикаря – ему и без того несладко. И все же некоторые изменения к лучшему наблюдались; купив свежего мясного фарша, я приготовил несколько миниатюрных котлеток и положил их рядом с блюдцем на клеенку. Утром я поспешил к заветному месту и обрадованно присвистнул: все котлетки исчезли, все до одной! Прогресс был налицо.

Итак, проблема питания рысенка разрешилась, не потребовав от меня особых усилий, отпала нужда и в кормилице-кошке, за что я был рысенку весьма благодарен – с многодетной кошкой тоже было бы немало хлопот. На радостях я стал увеличивать габариты котлеток и, чтобы разнообразить меню своего питомца, купил на базаре немного свежей рыбки, покупал у ребятишек, которые всегда сидели рядом с солидными рыбаками и торговали карасиками и плотвичкой, предназначенными специально для кошек.

Рыбе рысенок воздал должное, не оставив от нее и косточек. Аппетит у него был отличный, вскоре он отведал и московской колбаски, а затем получал все то, что оставалось от моих завтраков-ужинов, обедать я предпочитал на работе, в редакции. Аппетит звереныша вдохновлял и обнадеживал, одновременно вызывал законное беспокойство: где рысенок делает свои дела? Необходимо срочно тщательным образом обследовать всю квартиру, выяснить местонахождение рысьего туалета.

Искать пришлось долго. Проследить за рысенком было трудно, хоть он и немного перестал дичиться и частенько покидал свое убежище и днем, быстро пробегал по полу, мелькал вдали, прокрадывался вдоль стены в кухню, где стояло блюдце с молоком, однако стоило мне шевельнуться, как рысенок опрометью мчался к сумке, с ходу нырял в свое гнездышко и надолго затаивался.

Целеустремленные поиски результатов не дали, у рысенка была своя тайна, выдавать ее он не собирался, свои сугубо интимные дела так засекретил, что я сбился с ног, пытаясь эту тайну раскрыть. Но, как известно, все тайное рано или поздно становится явным, обнаружился и туалет рысенка, под него маленький негодник приспособил мой хотя и не новый, но вполне еще приличный и крепкий башмак, в чем я удостоверился. Решив переодеться, сменить обувь, сунул ногу прямо в… ну, в общем, читателю понятно во что. Высказав рысенку все, что я думаю о нем по этому поводу, я, надев предварительно кожаные перчатки, вытащил рысенка за шкирку из его уютного гнездышка.

– Что ж ты наделал, паршивец эдакий!

«Паршивец» свирепо шипел, махал когтистыми лапами, и плохо бы мне пришлось, если бы не перчатки. Хотя скребущие удары когтей толстая кожа перчаток выдерживала, прокусить их острыми как иголки зубами рысенку особого труда не составляло, что он не замедлил и сделать.

– Так ты еще кусаешься, котище бессовестный?!

И вдруг я увидел, что передо мной вовсе не кот, а особь противоположного пола. Это открытие меня удивило, на секунду я ослабил контроль за барахтающимся в воздухе рысенком, а он, воспользовавшись моментом, рванулся, выскользнул из рук, однако, очутившись на свободе, не помчался, как обычно, к своей сумке, а взъерошился, выгнул спину дугой, и столько лютой злобы и холодной ненависти было в маленьких янтарных глазках, что я помянул Афоньку недобрым словом, – что будет, когда эта милая киска подрастет? В тесной московской квартире расправиться с человеком полегче, нежели в сибирской тайге. Примет меня за двуногую мышь – и…

Мог ли я думать, что три недели спустя очаровательный, как игрушка с рождественской елки, зверек будет мирно спать у меня на коленях, свернувшись пушистым клубочком?

К счастью, именно так и было, опасный хищник, истребляющий не только мелких грызунов, зайцев и птиц, но и нападающий на лосят, косуль, оленей, могущий причинить тяжкие увечья встретившемуся с ним в лесу человеку, стал совершенно ручным, мало в чем отличаясь от обычных котят домашней кошки. Значит, не придется больше осторожничать, защищать руки перчатками, быть постоянно в напряжении, ожидая, не вцепится ли симпатичная кошечка тебе в ногу, не расцарапает ли лицо?

С некоторых пор Рыська – так я назвал рысенка – стала полновластной хозяйкой квартиры, днем и ночью не переставала ее изучать, исследовала каждый угол, обнюхивала каждую вещь, некоторые вещи метила, оставляя на них кривые полосы – следы когтей. Я не назвал бы Рыську любопытной, она просто-напросто ежедневно совершала своеобразный обход, словно желая убедиться, на месте данная вещь или нет, последовательно и методично контролировала все, что в той или иной степени вызывало у нее интерес, и в первую очередь это касалось всего нового, что появлялось в квартире, – принесенный из прачечной тючок с выстиранным бельем, купленная накануне настольная лампа с изогнутой лебединой шеей. Каждый новый предмет подвергался тщательному осмотру, прежде всего определялось, съедобная эта вещь или нет. Со съедобной проблем не возникало, тут же, с моей помощью либо без оной, снималась проба; большинство же вещей интереса Рыськи не вызывали, некоторые, напротив, манили ее неизвестно чем, и Рыська по нескольку раз в день подходила к ним, грациозно изгибалась, потягивалась, блаженно жмурилась, описывала вокруг данного предмета круги. Особенно привлекал Рыську, как ни странно, стоявший на антресолях утюг, вокруг которого она вилась многократно. Глядя на Рыську, нежно о чем-то воркующую с утюгом, старательно его обхаживающую, я думал о том, что в один далеко не прекрасный день Рыська свалит утюг кому-нибудь на голову, и утешался мыслью, что, скорее всего, этим счастливчиком буду я сам, ибо сейчас лето, а летом Москва пустеет, все мои друзья и знакомые разъезжаются на дачи и на курорты.

Постепенно как-то незаметно мы привыкли друг к другу, но Рыська, хоть и стала ручной – милой, доброй и ласковой, была тем не менее совершенно неуправляемой и не давала ни малейшего основания думать, что когда-нибудь удастся ее остепенить. Настоящему дрессировщику задача укрощения строптивой была бы, наверное, по плечу, мне же, не владевшему даже азами дрессировки, совладать с Рыськой было не по силам, и о том, как сложатся наши отношения в будущем, даже не хотелось думать.

А пока Рыське была предоставлена полная свобода; жить в сумке она больше не захотела, однако шапку мою, Бог знает во что превратившуюся, Рыська забрала с собой на антресоли, где обосновалась на одной из полок, предварительно сбросив оттуда все лишнее. Все, кроме утюга.

Новое жилье, находившееся под самым потолком, Рыське нравилось, забиралась она туда по дверному косяку, безжалостно обдирая его когтями. Спускаться тем же путем Рыська могла, но делать это не любила и, когда еще немного подросла, стала попросту спрыгивать с антресолей на пол либо на мое плечо и всякий раз здорово пугала меня, заставляя вспоминать таежное приключение Афанасия: о похожих на рыболовные крючья когтях Рыськи я никогда не забывал, так как с их разрушительными способностями сталкивался почти каждодневно и забыть об этом грозном оружии было просто невозможно.

Справедливости ради скажу, что Рыська больше ни разу, с тех пор как малышкой я пытался извлечь ее из сумки, меня не поранила, широкие лапы ее были мягкими, розоватые, ненамозоленные их подушечки – нежными, поэтому приземлялась Рыська после прыжка почти бесшумно.

Любопытное зрелище являла собой Рыська поздним вечером или ночью, зажигая на антресолях два ярких янтарных фонарика, и создавалось впечатление, что они светят прямо на тебя. Во многом Рыська походила на обычную домашнюю кошку, так же играла с привязанной на веревке бумажкой, носилась взад-вперед по квартире, легко преодолевая все препятствия, и обязательно бумажку настигала. Поначалу бумажке ничего не грозило, когда же Рыська входила в раж, от бумажки оставались мелкие клочья. Словно сожалея, что игрушка растерзана и гоняться больше не за чем, Рыська садилась рядом и долго созерцала содеянное, время от времени косясь на меня, – не предложу ли я ей новую игрушку взамен уничтоженной. Но я не предлагал, и разочарованная Рыська неспешно удалялась, то и дело оглядываясь, то ли надеялась, что я передумаю, то ли что бумага оживет.

В спортивном магазине я купил ей теннисный мячик, вещь более прочную, но, как выяснилось, столь же недолговечную, как и бумажка, привязанная к веревочке. С мячиком Рыська расправилась быстро, пришлось заменить его хоккейной шайбой – литую резину не так просто разодрать когтями или разгрызть. Шайбу Рыська гоняла целыми днями и так увлекалась, что, разлетевшись в погоне за неуловимой шайбой, опрокидывала стулья, могла запросто и человека с ног сбить, поэтому, когда дома начинался «хоккей», я забирался на тахту и с интересом следил за игрой. Но ролью стороннего наблюдателя ограничиваться не удавалось – Рыська так увлекалась, что шайбу приходилось изымать, однако делать это нужно было незаметно, молниеносно, в противном случае можно было заработать десяток глубоких царапин. Никакие перчатки от этого уже не спасали…

Лето выдалось жарким, душным; частые грозы облегчения не приносили, небо быстро очищалось от туч, и солнце вновь начинало палить. В первых числах сентября я получил отпуск и вместе с Рыськой уехал к своему дальнему родственнику, лесничему. Рыську я, невзирая на ее отчаянные протесты, с трудом запихал в служившую ей некогда сумку, застегнув «молнию» почти до конца. Рыська оказалась тяжеленькой, основательно прибавила в весе.

Лесника я заранее предупредил о приезде, однако о своей четвероногой спутнице умолчал: будь что будет, не прогонит же меня дед Степан, а упреки, которые наверняка последуют, я как-нибудь стерплю, чего не сделаешь ради Рыськи…

Ничего страшного, однако, не произошло, дед Степан, плечистый, кряжистый бородач, увидев выпрыгнувшую из сумки Рыську, дернул спутанную бороду:

– Дожили! Из Москвы рысей везут! Эка невидаль! Ну чего ты извиняешься, пусть живет. Да у нас их, если хочешь знать…

– Оставить было не с кем, потому и привез. Вы уж простите.

А Рыська, очутившись посреди двора, обнесенного низеньким забором, растерялась: непривычная обстановка, долгое заточение в темной сумке, дорожная тряска, шум, незнакомые запахи и звуки – все это сильно подействовало, и Рыська, прижав украшенные кисточками уши, прошлась по двору на полусогнутых лапах, тревожно озираясь, готовая ежесекундно пуститься наутек.

– Сразу видать, городская, – усмехнулся дед Степан. – Ничего, милая, приноровишься…

Я потрепал Рыську по спине; приободрившись, она обнюхала куст шиповника, уколовшись, отпрянула назад, подошла к мачтовой сосне, заинтересовалась цепочкой муравьев, снующих вверх и вниз по стволу, и, словно соревнуясь с ними, вскарабкалась на дерево, залезла на обломанный толстый сук, с опаской поглядывая вниз; к нам подбежал в это время лопоухий веселый щенок, такого зверя (как, впрочем, и других) Рыське видеть не доводилось, и она застыла, не зная, как ей быть – спускаться на землю или карабкаться вверх: от незнакомого существа всего можно ожидать – вдруг пустится вдогонку! Но щенок Рыську не замечал, движимая любопытством, она стала медленно слезать с дерева и наконец очутилась на земле.

Увидев ее, щенок отважно устремился навстречу. Рыська подбежала к дереву, готовая в любую минуту вскарабкаться на него, затем все-таки решила не рисковать и с того же толстого сука внимательно разглядывала незнакомца. А песик обнюхал дерево и отбежал в сторону, Рыська, осмелев, спрыгнула на землю… Вечером они уже носились по желтеющей траве взад и вперед, играли: щенок тявкал, пытаясь схватить Рыську за ногу, Рыська увертывалась, отбегала, останавливалась, словно поддразнивала собаку, и та снова пускалась в погоню.

– Детишки, – ероша кудлатую бороду, сказал дед Степан. – Им лишь бы поиграться.

С лопоухим Шариком Рыська подружилась, на кур она, к счастью, внимания не обращала. Но с одноглазым котом отношения явно не заладились. Старый кот, считавший себя полноправным хозяином, присутствием Рыськи явно тяготился, о чем извещал воинственным урчанием и соответствующим видом. Рыська не обращала на него никакого внимания, старательно притворялась, что его не замечает, сама же исподволь зорко следила за каждым движением кота, полагая, очевидно, что от подобного типа можно ожидать всяких пакостей.

И Рыська не ошибалась: своенравный, злой кот к чужим людям относился с недоверием; завидев на кордоне посторонних, раздраженно подергивал хвостом и даже выкормившего его деда Степана переносил с трудом. Кто-то сказал, что кошки терпят человека как приложение к мышам, не берусь утверждать, что это так, не берусь и оспаривать данное суждение, но похоже было, что Циклоп – так звали одноглазого кота – своим поведением наглядно это подтверждал.

Циклоп считал себя местным властелином, за всю жизнь не встретив со стороны обитателей лесного кордона какого-либо сопротивления. Собак он не боялся, смирную лошадку и домашнего кота в грош не ставил, даже деда Степана изволил замечать лишь тогда, когда тот давал ему что-нибудь вкусненькое. Окрестный лес был в полном его распоряжении, мыши на кордоне водились в избытке, не было недостатка и в пичугах, которые стайками слетались к конюшне; весной и в начале лета можно было с успехом разбойничать, разоряя птичьи гнезда. В юности Циклоп этим постоянно занимался, но, заматерев, обленился: зачем прыгать по ветвям, ежели во дворе сколько угодно глупых воробьев? Беспечные, жирные по осени, они сами идут в лапы…

И вдруг появляется какая-то образина с кисточками на ушах, бесцеремонно вторгается на его законную территорию и ведет себя так, словно все здесь ей принадлежит. Возмутительно! Придется навести порядок!

Циклоп терпеливо ждал подходящего момента – затевать свару при свидетелях не хотел, инстинктивно предвидя заступничество двуногих: дед Степан в этом отношении был суров, распри между своими питомцами пресекал самым решительным образом, под горячую руку мог и метлу в ход пустить, такое бывало, поэтому кот выжидал, бесясь от того, что Рыська его упорно игнорирует.

Однажды Циклоп все же улучил удобный момент: дед Степан косил на поляне траву, я сидел за столом и писал, а Рыська, растянувшись во всю длину, нежилась под ласковым солнышком. Убедившись, что реальной опасности нет и ему никто не помешает, Циклоп, нервно подергивая хвостом, занял исходную позицию для атаки, напрягся перед броском, и его единственный глаз вспыхнул злобным огнем.

Мне из окна были хорошо видны маневры Циклопа, сперва я решил, что он крадется к какой-нибудь незадачливой птахе, собирается ее изловить, но вскоре понял, что кота интересует вовсе не птица: неужто же он рискнет напасть на рысь?

К вящему моему удивлению, Циклоп рискнул, поскакал галопом, выгнул спину дугой, распушился, хрипло заорал: «Я-а-ууу!» – и, ничтоже сумняшеся, схватил Рыську за шиворот. Рыська вскочила на ноги и легко стряхнула нападавшего, кот снова прохрипел свое: «Я-а-ууу!» – и бросился вперед, но получил такую оплеуху, что отлетел как мячик. Преодолев расстояние одним прыжком, Рыська влепила коту вторую плюху, третью, быстро-быстро заработала лапами, привстав на задние ноги, чем-то напоминая атакующего боксера. Ловкая, сильная Рыська не только отбила нападение, но и, в свою очередь контратаковав противника, привела его в состояние, именуемое в боксе «состояние гроги», проще говоря и опять-таки используя боксерскую терминологию, кот «поплыл». Шок!

Наступило короткое затишье, оглушенный котяра сверлил Рыську своим единственным оком, горевшим дьявольским огнем, мужское достоинство не позволяло ему признать свое поражение: я же был наслышан о его похождениях – Циклоп слыл стойким бойцом.

Стряхнув вызванное шоком оцепенение, кот с истошным криком «Я-а-уу!» вновь ринулся в атаку, но получил такую трепку, что, вмиг утратив весь свой воинственный пыл, постыдно бежал с поля боя. Да не тут-то было – от рыси не убежишь! Самоуверенный Циклоп мог бы юркнуть под дом, где был недосягаем, более крупная Рыська в отверстие, ведущее в подвал, пролезть при всем желании не смогла бы; но кот бросился в конюшню, ворвался в распахнутые настежь ворота. Рыська последовала за ним, кот пулей вылетел во двор, роняя приставшие к шерсти соломинки, кинулся было в лес, но рысь бросилась наперерез, и тогда Циклоп совершил непростительную ошибку – вскарабкался на росшую во дворе ель и оказался едва ли не на самой макушке. Удивленная ловкостью и проворством противника, Рыська остановилась под деревом, а Циклоп, вообразив, что он в безопасности, обнаглел до того, что спустился пониже, прошел по толстому суку, нависшему прямо над находившейся под деревом рысью, и, торжествуя победу, проорал свое «Я-а-уу!».

Ох напрасно радовался он, ох напрасно! Изящным прыжком рысь взлетела на дерево и очутилась на том же суку в каких-нибудь двух метрах от обескураженного Циклопа.

«Как?! Эта несносная тварь может лазать по деревьям?!» – мог бы воскликнуть кот, обладай он даром речи. Впрочем, возможно, он высказался бы как-нибудь иначе. Однако Циклоп говорить не умел, он зашипел и медленно попятился назад, отходя от ствола все дальше и дальше, а Рыська, тоже не спеша, пошла за ним, возможно, она даже в это время по-своему злорадно улыбалась, предвкушая интересное зрелище. Хотя не исключено, что в действиях кота был определенный расчет: соперники в разных весовых категориях, рысь куда тяжелее, а сук гнется, вот-вот сломается. Быть может, Циклоп заманивал Рыську, надеясь вовремя перескочить на другой сучок?..

Но вот движение сторон еще более замедлилось, шажки стали короче, и наконец Циклоп понял, что дальше отходить опасно. «Я-а-уу! Я-а…» – не докричав, кот сорвался и упал, но, верткий и ловкий, как все его сородичи, сумел перевернуться в воздухе, зацепиться за ветку, перескочить на другую и соскользнуть по стволу дерева вниз. Ощутив под ногами твердую почву, кот опрометью бросился к дому и, оставляя клочки рыжей шерсти в трещинах досок, которыми был обит фундамент, втиснулся в узкий рукав вентиляционного отверстия, где и скрылся в спасительной темноте. И вовремя, Рыська уже была тут как тут.

Урок пошел впрок, Циклоп смекнул, что и на него теперь управа найдется. Скрепя сердце примирился кот с этим неоспоримым фактом и старался отныне держаться от рыси подальше: «По деревьям лазает лучше всякой кошки! С этой кикиморой связываться – себе дороже…»

С каждым днем все явственнее ощущалось дыхание осени. Я продолжал работу над книгой, работалось хорошо; бродил по пламенеющему золотом и багрянцем лесу, наблюдал за птицами, белками, собирал грибы. Прогуливался не один, компанию мне составляла Рыська, изучавшая лес с еще большим интересом.

Рыська выросла, стала очень красивой, по лесу передвигалась не так, как прежде, пугливо озираясь, то и дело приседая на задние лапы, теперь она ничего не боялась, держалась уверенно и спокойно. Порой Рыське надоедало носиться по лесу, она прыгала мне на руки, перемещалась на шею и безвольно повисала, опустив лапы к земле, издали напоминая шалевый воротник или красивый пушистый шарф. Великолепным был этот живой шарф – мягким, нежным и теплым, хотя и достаточно весомым. Дед Степан, встречая нас во дворе, недовольно теребил кудлатую бороду:

– Обнаглела! Вконец обнаглела! Где это видано, чтобы скотина на хозяине ездила?

Вечерами мы сидели у гудящей плиты, дед сшивал просмоленной дратвой ветхую упряжь или что-нибудь мастерил – бездельничать не любил; Рыська привычно висела на моих плечах, я почесывал ей за ухом, гладил пушистую, шелковистую шерстку: о чем думает сейчас это создание?

Сам же я думал о предстоящем отъезде: очень скоро приятная, беззаботная жизнь закончится и вновь придется окунуться в городскую круговерть, дышать уличной гарью и копотью, а главное, придется проститься с Рыськой – везти ее в город нельзя. Дед Степан, понимая мое положение и состояние, не однажды об этом заговаривал, предлагая оставить Рыську на кордоне, но я противился, сознавая, однако, что старик прав – держать взрослую рысь в московской квартире я не могу, тем более что предстоят командировки, а рысь приятелям на недельку не подкинешь. Кроме того, свежа в памяти была и медвежья эпопея. Что ж, придется расстаться с Рыськой, ничего не поделаешь, расстаться, конечно, не навсегда – будет повод почаще навещать деда. Дед Степан уговоры не прекращал, и в конце концов я согласился – выхода не было…