Текст книги "За ядовитыми змеями. Дьявольское отродье"
Автор книги: Юрий Ильинский
Жанр:
Природа и животные
сообщить о нарушении
Текущая страница: 26 (всего у книги 30 страниц)
Глава восьмая
На войне
Пухлая общая тетрадь в потертом клеенчатом переплете, какие были у многих фронтовиков; короткие полудетские записи. Странно читать их более полувека спустя, но исправлять что-либо, отшлифовывать, сглаживать шероховатости, убирать неудачные фразы и куски не хочу – пусть остается так, как легло на бумагу, – без правки…
Карпаты
Чадит в землянке сработанная из сплющенного снарядного стакана коптилка, постукивают о неструганые доски грубо сколоченного стола косточки домино. Я лежу на спине, закинув руки за голову, под бревенчатым потолком плавает едкий махорочный дым. Вспоминаю родных, близких; где друзья мои закадычные?
Васька на фронте. Прислал письмо, любительскую фотографию. Тот же буйный, витой чуб, лихие глаза, веснушки. Ваську не изменила даже военная форма: лейтенантские погоны и орденские ленточки не сделали его серьезным, не стерли озорной улыбки. Николай трудится на военном заводе, выпускает самолеты, вечерами занимается в художественной студии, собирается поступать в Суриковский институт, чтобы стать профессиональным живописцем. Марк, оправившись после тяжелого ранения, демобилизовался, устроился в научно-исследовательский институт…
Зашелестела солома, между бревен свесился тонкий розовый хвостик, не долго думая, я ухватил его двумя пальцами, дернул – и перед глазами маятником закачался маленький серый комочек.
– Мышь! – оживился круглолицый сержант Панченко. – Замерз, бедолага. Сейчас мы его согреем. – И указал на раскаленную железную печку, из раскрытой дверцы которой выбивалось пламя.
– Сам погрейся, – остановил его пулеметчик Чепела. Он взял у меня мышонка, посадил на свою широкую ладонь: – Полевка. Махонькая еще.
– В котел его, – засмеялись солдаты. – Будет суп понаваристее.
– А шкурку на шапку.
– Перебьетесь. – Чепела вышел из землянки. Когда вернулся, Панченко спросил:
– Прихлопнул мыша-то?
– Отпустил. Пусть живет…
Чепела лег на нары рядом со мной, свернул самокрутку:
– Зверинка маленькая – ну что в ней особенного, а растревожила: деревню вспомнил. Леса у нас кругом, поля. Хорошо…
Заброшенный хутор в горах. Жители бежали от войны. Сидим в покинутой хате, в выбитые окна задувает ветер. Тишина. И вдруг в соседней темной комнатушке – крик, какой-то шум. Я потянулся за «парабеллумом», Панченко схватил автомат, Чепела шагнул в темноту, повозился за широкой печью и принес… филина! Ухач!
– Ну и птаха, – покрутил головой Панченко. – Как заорала, каналья! А когти-то, когти…
С любопытством разглядываем филина, он топорщит перья, хлопает крыльями. Чепела принялся было рассказывать, как однажды днем в лесу на него сослепу налетел преследуемый лесными птахами филин, чуть не сбил с ног и…
– Слушай, – перебил Панченко. – А их едят?
Горы. Тяжелые, затяжные, как осенние дожди, бои. Дождь перестал, мы поднялись выше туч, вышли на луговину, стелется потревоженная холодным ветром поблекшая трава.
– Полонина, – сказал проводник-русин. – А вон там Русский перевал.
Над горами кружит воронье, перекликается хрипло, тоскливо. На лугу одинокий – в три обхвата – дуб, расщепленный молнией, на обломанном обугленном суку сидит большая черная птица. Мы подошли, но птица не улетела, только крылья распростерла да раскрыла клюв.
– Это ворон, ему сто лет, – сказал проводник. – Уже не летает, другие птицы его подкармливают.
Ворон! Вещая птица бесстрастно взирает на растянувшуюся колонну войск: повидал, наверное, на своем веку и такое.
– Как бы по этому дедушке не пальнул какой-нибудь дурень, – беспокоится Чепела. Но кто может гарантировать безопасность на войне?
Чепела ходил в санвзвод на перевязку – открылась старая рана. Вернулся веселый:
– Угадайте, что я вам принес?
– Неужто бутылку?
– Кто о чем, а Панченко – о горилке. Закройте-ка дверь поплотнее. – И Чепела вытащил из брезентового солдатского вещмешка рыжего котенка.
– Кошеня, – разочарованно протянул Панченко. – И охота тебе всякую дрянь подбирать? То пса блохастого притащил, теперь кошку. Этак нам скоро из землянки бежать придется.
– А ты зимовать здесь собрался? Воевать не думаешь? – насмешливо спросил старшина. Панченко обозлился:
– Вам смешки! А какой может быть смех, если наш зверолов все, что ни поймает, в землянку тащит. Забыли, как он летом ужа приволок? Сколько я ночей из-за него не спал!
– Зато мы спокойно спали, от храпа твоего избавились. А ты стал рот закрывать, боялся, что змея заползет.
– Уноси, уноси своего кота. Они вонючие.
– Ничего подобного! Впрочем, не нравится – не нюхай. К тому же это не кошка, а рысь.
Мы обступили пулеметчика; рысенок был симпатичным – густая, мягкая шерстка, рыжеватая на спине, куцый хвостик, на ушах кисточки. Он пытался вырваться из рук Чепелы, но, убедившись, что это не удастся, запищал. Бойцы засмеялись, заговорили все разом, старшина недоуменно спросил:
– Что ж нам теперь с ним делать?
– Зачислим на полное довольствие, – улыбнулся Чепела. – Пусть отъедается на солдатской каше.
Солдаты повернулись ко мне – что скажет командир? Все ждали моего решения, а я отдал приказ, совершенно не сообразующийся с требованиями Боевого устава пехоты:
– Рысенка взять. Кормить-поить. Пойдем в наступление – отпустим, занесем в лес.
Чепела вытянулся в струнку: «Есть!» Рысенок выскользнул из его рук и спрятался под нары.
Вскоре он перестал дичиться, сделался всеобщим любимцем, а в нашу землянку началось паломничество: какой-то шутник пустил слух, что разведчики где-то поймали и держат у себя тигренка. С едой у рысенка проблем не было никаких, со всех сторон что-то ему несли, а аппетит у зверька оказался отменный.
Ночами он путешествовал по землянке, прислушивался к возне шуршащих в соломе мышей, быстро пробегал по неровному земляному полу, ловко взбирался на подпиравший потолочную балку столб. Однажды он прыгнул оттуда на голову спавшего Панченко, сержант спросонок завопил, переполошил всех. С тех пор Панченко возненавидел рысенка и, когда в землянке никого не было, мучил и бил бедного звереныша.
Рысенок стал пугливым, днем забивался под нары, и его невозможно было найти, никто из нас не понимал, что с ним стало; Чепела мрачнел.
Однажды к нам в землянку пришел командир полка. Я в это время пришивал подворотничок к гимнастерке, сидел в одной майке, Панченко брился, двое бойцов чистили оружие, остальные бездельничали, болтали, а Чепела играл со своим питомцем. Седой краснолицый полковник Стольников, человек суровый и строгий, остался этим очень недоволен, с ходу закатил мне головомойку, потом неожиданно утих и воззрился на стоявшего навытяжку Чепелу, на плече которого мирно умывался рысенок.
– Это что за образина? Цирк устроили? Хороша разведка, нечего сказать. Вот до чего твой либерализм доводит, лейтенант! Батюшки, да это же рысь!
– Так точно, рысь! – подтвердил Чепела. Полковник взял рысенка, погладил:
– Не боится, совсем ручной.
Я смотрел на командира полка и обступивших его солдат – каменная суровость их лиц исчезла, и все они, включая седого полковника, стали похожими на повзрослевших деревенских мальчишек, с интересом разглядывающих нечто любопытное.
Полковник опустил рысенка на пол.
– Вы хоть голодом его не морите? Нет? А теперь готовьтесь ловить другого зверя – мне нужен пленный.
На выполнение боевого задания ушло двое суток. Трудный был поиск, не обошлось и без потерь. Сдав «языка» в штаб, я вернулся в землянку и сразу же понял, что во взводе что-то стряслось. Старшина доложил, что за время моего отсутствия никаких чрезвычайных происшествий не произошло, но… Старшина замялся, подбирая слова:
– В общем, нашего рыся прикончили.
– Как?! Кто?
– Сержант Панченко.
Днем Панченко, свободный от нарядов, пришел в землянку. Рысенок спал на нарах Чепелы, который сидел рядом, набивая патронами автоматный диск. Панченко схватил зверька и, затянувшись самокруткой, пустил струю дыма ему в нос. Перепуганный рысенок закашлялся, зачихал и укусил своего мучителя за палец. Крепко выругавшись, Панченко с силой хватил рысенка об пол, придавил сапогом…
Солдаты хмуро молчали, Чепела сидел на ящике из-под гранат, помешивал трофейным штыком в печурке, на щеках перекатывались, вспухали желваки. Вошел Панченко, Чепела процедил сквозь зубы:
– Гад!
Панченко вздрогнул, ссутулился, прошел к своим нарам. Как мне хотелось ударить этого человека! Сдерживаясь, я отвернулся, стараясь на него не смотреть, закурил.
– Что вы все на меня ополчились? Что я такого сделал?
Чепела встал, шагнул к побледневшему Панченко, старшина поспешно встал между ними.
– Моя думка такая, – глухо сказал Чепела. – Пусть уходит.
– Верно! Правильно!
– На беззащитную тварь руку поднял!
Панченко молчал. В тот же вечер его перевели в другой взвод.
Захлебывается четвертая наша атака. Когда бойцы поднимаются в пятую, кинжальный пулеметный огонь прижимает их к земле. Боеприпасов у гитлеровцев достаточно, их пулеметы наголо выбривают полянку в секторе обстрела. Наша пехота залегла, поредевшая рота готовится к новому броску.
– Командир! Разрешите уничтожить пулемет? Я подползу…
Открытая местность и сильный огонь из дота оставляют мало шансов на успех, но выхода нет, и я соглашаюсь. Чепела проворно пополз вперед, Панченко с двумя бойцами – следом. Укрывшись в ложбине, они прикроют Чепелу огнем.
С нарастающим волнением слежу за удаляющимися солдатами. Вот Чепела удалился от них на значительное расстояние, сержант и его бойцы уже достигли ложбинки и затаились в ней, Чепела пополз дальше, но длинная пулеметная очередь заставила его распластаться на земле. Бойцы из ложбины открыли ответный огонь, и Чепела пополз снова.
Внезапно из густого кустарника выбежала стайка косуль. Обезумевшие от страха животные вихрем пронеслись мимо дота, наткнулись на Чепелу, повернули назад и скрылись из виду. Задетая пулей косуля, упав перед дотом, билась на земле в конвульсиях. Стрельба с обеих сторон ненадолго прекратилась, затем снова запели пули, и вновь тишина – к косуле подковылял на тонких ножках детеныш и уткнулся мордочкой в материнский живот, нашаривая соски.
Повисла удивительная тишина: пораженные этой картиной противники медлили, не решаясь нарушить идиллию, но война есть война, и бой возобновился, гитлеровцы обстреливали подползающего к доту бойца. Чепела на огонь не отвечал, не стреляли и прикрывавшие его бойцы – амбразуру заслонял косуленок; не обращая внимания на выстрелы, он мирно сосал убитую мать.
Чепела подполз ближе, до дота оставалось метров двадцать пять – тридцать; чтобы выбрать подходящую точку для броска, Чепеле пришлось преодолеть немало лишних метров, проползти по дуге. Все свидетели происходящего понимали, почему он это делает: Чепела хотел зайти с фланга, чтобы осколки не поразили косуленка, хотя надежды на это не было почти никакой.
Но вот Чепела приподнялся и метнул тяжелую противотанковую гранату, в это же мгновение пулеметная очередь вошла ему в грудь; грохнул взрыв – и вражеский пулемет замолчал.
Сергея Чепелу похоронили в братской могиле на перевале Русский. Саперы вытесали из серого обломка скалы небольшой обелиск со звездочкой, установили на могильном холмике, а неподалеку врыли деревянный столб, к которому молодой солдат в ушанке приколотил дощечку с надписью «Государственный заповедник».
С давних времен, ведя бесчисленные войны, создавая все новое и новое оружие, постоянно совершенствуя его, люди широко использовали в борьбе с противником различных животных, которые волей человека практически становились воинами, подобно воинам, сражались, страдали от ран и погибали.
Животных, имеющих непосредственное отношение к войне, условно можно разбить на несколько групп: а) активные участники войны; б) пассивные участники войны; в) жертвы войны; г) животные, пользующиеся ее плодами.
Активные участники войны. С незапамятных времен таковыми были кони. В глубокой древности появились запряженные лошадьми боевые колесницы. Они состояли на вооружении в армиях бородатых ассирийских царей и египетских фараонов, древних арабов и персов, древних греков, римлян и германцев. Легкие колесницы, влекомые одной лошадью, быстро перемещались по полю боя, в них находились командиры, разведчики, связисты. В тяжелых колесницах – в них запрягали несколько лошадей – размещалась группа воинов; эти колесницы, подобно современным танкам, прорывали пешие шеренги противника, таранили колонны войск, осыпали врагов стрелами, поражали ударами копий, сеяли панику.
Десятки, сотни тысяч конников сходились в грозной сече. Позднее наступило время закованных в латы рыцарей, воспетых поэтами, писателями, художниками; рыцарские кони тоже облачались в доспехи, защищавшие их в какой-то степени от стрел, копий, разящих ударов мечей, палиц, утыканных длинными шипами булав.
Сражались на конях и любимые всеми нами отважные мушкетеры.
На протяжении многих веков конница являлась главной ударной силой европейских армий, широко применялась в войнах. Короткие стычки, глубокие рейды по тылам противника, лихие атаки и контратаки…
Верный конь всадника не подводил, спасал, уходя от погони, выносил из боя тяжело раненного, бессильно повисшего в седле, пробивался сквозь огонь, вытаскивал из реки, не давая утонуть. И, как солдаты, кони получали пулевые и осколочные ранения, сабельные удары, контузии, подрывались на минах, уходили на дно морей и океанов вместе с торпедированными транспортами, ломали ноги и шеи в окопах и траншеях, повисали на опоясывавших фронты проволочных заграждениях…
Странички из дневника
Мелкий осенний дождь, тихо шелестит облетевшая листва, стелются по мокрой земле рваные клочья тумана. Часовому, стоящему на посту у лесной дороги, заплывшей вязкой рыжей глиной, тоскливо и страшно в промозглой непроглядной ночи. Солдат один-одинешенек; измотанная многокилометровым маршем рота, вконец обессилев, свалились на кочковатой поляне, забылась в тревожных снах, провалилась в небытие, а пухлощекого мальчишку-добровольца судьба, в лице безусого взводного, определила в караул.
Дрожа от холода – куцая шинелька промокла насквозь, – часовой переминался с ноги на ногу, запихивая руки в глубокие, как степные колодцы, карманы, полные колючих сухарных крошек, тщетно отгоняя столь некстати пришедшую мысль о горячем сладком чае. Да, чаек бы сейчас не помешал.
Время тянулось медленно. Скоро ли смена? Пошевелив обветренными губами, часовой произвел несложный расчет и облегченно вздохнул: полчаса осталось, не больше. Повеселев, он прошелся взад-вперед по обочине, от скуки сыграл на зубариках – побарабанил тонкими пальцами по подковке зубов (скверная школьная привычка) и внезапно застыл: сквозь мерный шелест дождя пробились какие-то звуки.
Почудились? Нет – вдалеке и впрямь что-то хлюпало, похоже, кто-то шел по дороге, шагал, оступаясь на скользкой глине. Немцы?! Часовой разом вспотел, сорвал с плеча винтовку. Окликнуть? Но что, если в ответ навстречу метнется рой резвых светлячков – трассирующих пуль? Поднять тревогу? Рано, сначала нужно выяснить, в чем дело. Быть может, это возвращается домой житель ближайшей деревни. Впрочем, что ему понадобилось ночью в прифронтовом лесу?
Часовой прислушался – странный шум усиливался, промежутки между звуками становились длиннее. Что же это такое? Укрывшись на всякий случай за старой сосной, часовой поджидал безвестного путника, держа палец на спусковом крючке винтовки, ежесекундно готовый выстрелить. А непонятные звуки становились все отчетливей, сумрак редел, приближался рассвет.
Не опуская винтовки, часовой напряженно вглядывался в зыбкую, туманную даль, куда змеей уползала раскисшая от непогоды дорога. Всецело поглощенный этим занятием, он не заметил сержанта – разводящего, пришедшего вместе со сменщиком.
– Чего за дерево спрятался, часовой? – простуженно просипел сержант. – Вылазь, докладывай, как положено.
– А, это вы, командир! Тут такое дело… Шлепает кто-то там на дороге…
– Шлепает? Сейчас мы этого шлепальщика самого шлепнем. – Сержант поправил на груди автомат; сменщик, невысокий, коренастый солдат, передернул винтовочный затвор, и в ту же секунду послышался шлепающий звук.
– Сменщик, оставайся здесь и гляди в оба, а часовой за мной, – негромко приказал сержант. – Поглядим, какой лешак там бродит.
Шли тихо, стараясь не шуметь, потом остановились – впереди маячило белесое пятно.
– Коняга! – чертыхнулся сержант. – И хозяин, никак, при ней. Ты, мил человек, чего пеший идешь? Конишку прижаливаешь?
– Кто? Кто такие? – всполошился незнакомец. Он стоял, держась обеими руками за гриву лошади, почти повиснув на ее шее. – Русские?!
– Турки! – хохотнул сержант. – Ослеп, землячок?
– Выходит, так… А вы взаправду свои? – выпустив из судорожно сжатых пальцев спутанную гриву лошади, человек шагнул вперед, и пехотинцы невольно попятились: лицо незнакомца – сплошная черная корка спекшейся крови.
– Ранило, землячок? Ничего, фельдшер у нас толковый, подлатает, а ежели не справится, в медсанбат отправим. Где это тебя угораздило?
– На передовой, где же еще!
– На передовой?! Так до нее же километров тридцать!
– Может, и больше, не считал. Третьи сутки идем. Один не дошел бы. – Раненый погладил понурую лошадь. – Она дотащила. А ведь сама калека – нас одним снарядом шарахнуло.
Тут только пехотинцы увидели, что лошадка о трех ногах, – левую переднюю по самую бабку начисто, словно бритвой, срезал большой осколок.
– Досталось тебе, землячок. Миша, помоги человеку…
– Ничего. Я сам. Пообвыкся за долгую дорогу. – Раненый снова ухватился за гриву лошади, и они зашлепали по грязи дальше.
– Погоди, землячок, перевяжу. – Сержант разорвал индивидуальный пакет, вытащил бинт.
– Не нужно, – воспротивился раненый. – Присохло, и ладно. А кобылку, сделай милость, забинтуй, крови много потеряла, ослабла. Падала бессчетно. Завалится, отдохнет маленько, встает – и дальше топаем…
Сержант молчал. Раненый вопросительно уставился на него, прижался к голове лошади изуродованным лицом:
– Прощай, милая. Спасибо тебе.
Сменившийся парнишка повел раненого на поляну, позади сухо треснул выстрел…
Более полувека прошло, но и сегодня я вижу глаза этой лошади – большие, полные боли и слез.
Кавалерия…
На протяжении столетий в армиях арабских государств существовала кавалерия особого рода – верблюжья. Использовали ее главным образом в пустынях; неприхотливый верблюд способен выдерживать большие переходы, почти не требуя пищи и воды. Воины, сидевшие на верблюдах, шашками, конечно, не махали, – вооруженные английскими винтовками, они действовали как стрелки. Верблюжья кавалерия, ограничиваясь разведывательными операциями, заброской в тыл противника диверсионных групп, в больших сражениях почти не участвовала, поэтому и потери несла незначительные.
К активным участникам войн следует отнести и слонов, которые широко использовались в Индии и в битвах играли решающую роль. «Боевой слон производил сильное впечатление. Он был украшен различными подвесками и ожерельями, лоб его прикрывал металлический щит, на спине была укреплена башня, в которой сидели лучники. Казалось бы, такой „танк“ нельзя остановить ничем – ему не страшны стрелы и копья (вообще у слона лишь два убойных места: у левой лопатки, когда поражается сердце, и между ухом и глазом, когда поражается мозг. Но ведь в них надо попасть!). Слон не только врывался в расположение противника с десантом, но и сам топтал и калечил солдат врага. История знает немало примеров, когда сражение выигрывали слоны»[5]5
Дмитриев Ю. Человек и животные. М., Детская литература, 1975.
[Закрыть].
Во время пребывания в Индии мне довелось видеть боевого слона; «боевой», собственно, была только его раскраска, выполненная местными художниками в полном соответствии с требованиями, которые в прошлом предъявлялись к состоявшим на военной службе слонам. Выглядел великан устрашающе – грозные бивни, воинственная раскраска, угрожающе поднятый к небу хобот… Трудно представить, что испытывали воины, на которых устремлялись десятки таких гигантов, остановить которых, казалось, невозможно… Хотя отрезвляюще на слонов может подействовать страх: напуганный слон, тотчас же забыв всю военную науку, теряет от страха голову и начинает крушить все и вся.
С древнейших времен использовались в ратном деле и птицы. Нет, речь не о горластых гусях, спасших, согласно легенде, от уничтожения Рим, предупредив громкими криками жителей о приближении врага, а о птице всем известной, ставшей благодаря знаменитому Пикассо символом мира, птице, которую художники нередко изображают с зеленой веточкой в клюве.
Строго говоря, символом мира голубя сделали еще древние римляне. Легенда гласит: бог войны Марс, собираясь на битву, увидел, что в его золоченом шлеме свила гнездо голубка, и хотел его разорить. Но богиня Афродита упросила Марса не губить птенцов, а поскольку воин без шлема – не воин, сражение не состоялось. Так голубка, предотвратив кровопролитие, стала символом мира.
Тем не менее, как это ни парадоксально, голубок мог стать и символом войны, ибо люди еще в глубокой древности сделали его настоящим солдатом – стойким, отважным и мужественным.
Голуби издавна использовались как связисты. Почтовые голуби способны за час пролететь около ста километров, а за световой день – до тысячи. Во время франко-прусской войны 1870–1871 годов крылатые гонцы доставили в осажденный Париж около миллиона частных посланий и 150 тысяч официальных сообщений. За подвиги, совершенные во время войны в некоторых европейских государствах, голубям поставлены памятники.
«Голуби действительно заслужили самые высокие награды. Многие из них так отличились во время Первой мировой войны, что были награждены боевыми орденами Франции! Достаточно вспомнить голубя под номером 183, который во время Верденского сражения, несмотря на ураганный огонь, трижды доставлял важнейшие донесения. Достаточно вспомнить и другого голубя, раненного в голову, потерявшего глаз, но продолжавшего выполнять задание. Третий голубь, истекая кровью, все-таки принес очень важное сообщение, четвертый был ранен шрапнелью, однако пролетел несколько километров и сумел доставить письмо. Пятый… Впрочем, были и пятые, и десятые, и, наверное, сотые.
Всем голубям – и живущим и погибшим – был поставлен в Париже памятник»[6]6
Дмитриев Ю. Человек и животные. С. 169–170.
[Закрыть].
Подстрелить летящего с большой скоростью почтового голубя из стрелкового оружия почти невозможно, в него просто не попадешь. Стремясь обезопасить себя от пернатых лазутчиков, люди стали использовать специально обученных ловчих соколов, которые перехватывали почтовых голубей в воздухе, уничтожали их, но конечно же не могли положить конец рейдам пернатых посланцев, а они продолжали сражаться, совершать подвиги.
В годы Великой Отечественной войны почтовые голуби, бывшие в некоторых подразделениях нашей армии, тоже внесли свой вклад в дело победы. Голубки вылетали из осажденной гитлеровцами Брестской крепости, из окруженного фашистами Севастополя, сражались и умирали, как солдаты.
К животным, способным выполнять различные боевые задачи, можно отнести и дельфинов. С помощью дельфинов осуществляются поисковые работы под водой, дельфины могут доставлять грузы и донесения. Используют их и в качестве подрывников для уничтожения вражеских кораблей. Исследования в этом направлении ведутся в разных странах и сегодня, несмотря на протесты общественности, осуждающей использование живых существ для подобного рода акций.
Военные специалисты считают дельфинов в этом плане весьма перспективными, их интеллект позволяет надеяться, что дельфины смогут выполнять и более сложные боевые задачи.
Собаки…
Очнувшись, обнаруживаю, что нахожусь в узком овраге, куда скатился, сбитый взрывной волной и осколками упавшего поблизости снаряда. Где свои, где противник – неизвестно, ноет все тело, сильно болит нога. Как же все произошло? Короткий бой, взрыв, сильный удар в ногу – и тишина.
С трудом приподнимаюсь на локтях, картина не для слабонервных: из развороченного голенища льется кровь, торчат три белые щепки. Закусив губу, выдергиваю одну – на ладони сахарно-белая, в затеках густой крови косточка…
Скверно. Один в зимнем лесу долго не продержусь, кровотечение доконает. Снимаю ремень, стягиваю петлю выше раны, чтобы остановить кровь. Кружится голова. Надежды на спасение минимальны, санитары меня проглядели, спуститься в овраг не догадались, ползти я не могу, да и куда ползти?
Время остановилось; бездумно смотрю в мутное, сеющее снежком небо, мысли путаются, слипаются глаза. И вдруг ощущаю чье-то теплое дыхание, и в щеку утыкается добрая песья морда.
Радостно глажу овчарку, нащупываю на ее спине небольшую брезентовую сумку. В ней бинты, вата и термос со сладким, горячим чаем. Какое счастье! Это именно то, что мне сейчас нужно.
Покуда я отогревался чаем и кое-как перебинтовывал рану, собаки и след простыл. Ушла! Но я знал, я был уверен – она вернется, обязательно вернется. И я не ошибся, овчарка вернулась, причем не одна – привела двух бойцов санитарного взвода с легкими саночками.
Более полувека миновало с тех пор, но и сегодня я отчетливо помню эту замечательную собаку. Я не знаю ее имени, но знаю точно: если бы не она, я не написал бы, а вы не прочитали бы сейчас эти строки…
Сколько же человеческих жизней спасли и сохранили собаки-санитары! Круглый год они несли свою нелегкую вахту на переднем крае войны. Зимой и летом, в любую погоду, днем и ночью работали эти собаки, находили на поле боя раненых, приводили санитаров и фельдшеров, вывозили на санках или тележках нуждавшихся в экстренной помощи бойцов и командиров, пробирались в такие места, куда не мог пройти никакой другой транспорт.
«В результате применения санитарных собак в дивизиях заменено значительное количество санитаров-носильщиков, в некоторых случаях нартовые упряжки заменяли полностью работу санитаров рот и батальонов, вместе с этим сроки эвакуации раненых с поля боя сократились… С 1 января по 28 марта 1944 года было вывезено 13 500 человек, тяжело раненных, и доставлено на передовую 300 тонн боеприпасов» (из сообщения начальника санитарной службы 1-й Ударной армии).
«За время нахождения при 53-й армии отряд собак нартовых упряжек участвовал в наступательных операциях по эвакуации тяжело раненных бойцов и командиров с поля боя по взятии Демьяновского, укрепленного противником района и, несмотря на трудные условия эвакуации, лесисто-болотистую местность, плохие, труднопроходимые дороги, где не было возможности вывозить раненых конным транспортом, успешно работал по эвакуации тяжело раненных бойцов и командиров и подвозу боеприпасов наступающим частям.
За указанный период отрядом вывезен 7551 человек и подвезено 63 тонны боеприпасов» (из доклада начальника санитарной службы 53-й армии).
Всего же ездовые собаки, участвовавшие в войне и прошедшие с нашей армией до Берлина, сражавшиеся на всех фронтах от Черного до Северного морей, вывезли с поля боя 680 000 раненых солдат и офицеров и доставили на передовую 5862 тонны боеприпасов.
Скупые боевые сводки, отчеты командиров и военачальников ничего не говорят о потерях, которые несли «собачьи» отряды, а потери были велики – погибали бойцы, и командиры-проводники, и инструкторы служебного собаководства, гибли от пуль, бомб, мин, снарядов и десятки тысяч собак – наших боевых помощников, наших верных друзей. К великому сожалению, медсанбатов и госпиталей для собак не существовало, и нередко, если раны были слишком тяжки, люди, не в силах видеть страдания своих подопечных, вынуждены были прекращать их выстрелом. Было такое, было, из песни, как говорится, слова не выкинешь, на войне как на войне…
«Собаки на фронте были не только санитарами, но и связистами. По свидетельству известного советского писателя Ильи Эренбурга, бывшего во время войны военным корреспондентом, многие собаки-связисты были настоящими героями. Под городом Верея связь с гвардейским полком, оказавшимся в тылу врага, поддерживали 14 собак, которые пробирались через минные поля, под сильным вражеским огнем доставляли донесения. Овчарка Аста, несшая донесение, от которого зависела судьба полка, была смертельно ранена, но, истекая кровью, сумела все-таки добраться на командный пункт дивизии и доставить донесение.
Бывший командир 37-го отдельного батальона собак подполковник в отставке А. Мозовер рассказывал, что лишь одна собака Норка в труднейших условиях и в короткий срок доставила 2398 боевых донесений, а пес по кличке Рекс – 1649»[7]7
Дмитриев Ю. Человек и животные. С. 36.
[Закрыть].
Вторая мировая война – самая страшная в истории человечества – унесла жизни миллионов людей и миллионов животных. Среди собак – бойцов-санитаров, связистов, пиротехников – были и собаки-камикадзе, сложившие свои головы под гусеницами фашистских танков. Да, была такая, с позволения сказать, собачья профессия. Была!
…Летом 1943 года часть нашу перебросили под Курск. Гитлеровцы сосредоточили здесь огромные силы и начали знаменитую битву на Курской дуге, битву, в которой с обеих сторон участвовали тысячи тяжелых танков и самоходных орудий.
Досталось нам крепко – бомбежки, жестокие артиллерийские обстрелы, бесконечные танковые атаки… Мы, как могли, отбивались, несли большие потери, пятились, пятились, потом на холмике закрепились и решили – назад ни шагу! Но легко сказать, а как выстоять? Враг не жалеет сил, танки прут и прут по степи, а в нашей потрепанной стрелковой роте всего-навсего две пушечки-«сорокапятки» по прозвищу «Прощай, Родина» да три бронебойных ружья: негусто.
Ночью подмога прибыла – пятеро солдат с овчарками. Собаки – истребители танков, на спине у них противотанковая мина приторочена. Ротный наш даже плюнул с досады – думал, командование «тридцатьчетверки» подбросит, а получил четвероногое воинство. Расстроенный ротный в сердцах отозвался о прибывших неуважительно, еще круче о бюрократах-штабниках, приславших вместо краснозвездных танков хвостатое «чудо-оружие». Но приказ есть приказ, и, не в меру поворчав, старший лейтенант выставил «истребителей» на танкоопасные направления. Четверо проводников со своими псами ушли на фланги, пятая пара осталась в моем взводе.
Летние ночи коротки, и, когда рассвело, оказалось, что собака черней самого черного дегтя, черная, как сатана, а на груди белая полоска-галстучек. Проводник – курносый веснушчатый парень, проснувшись, озадаченно поскреб стриженый затылок – псину выгуливать надо, а над траншеей – вжик – пульки посвистывают. Попробуй высунься! Я ему присоветовал пойти в дальний конец траншеи, она длинная, там все равно никого нет, нас во взводе совсем мало осталось… Вернувшись, проводник покормил овчарку, погладил, выбрал из густой шерсти завязшие соломины.
– Зря стараешься, – заметил пулеметчик, – сейчас «юнкерсы» прилетят, пылищу поднимут.
