Текст книги "За ядовитыми змеями. Дьявольское отродье"

Автор книги: Юрий Ильинский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 29 (всего у книги 30 страниц)

Габбичка была очаровательным щенком со всеми присущими ее возрасту позитивными и негативными моментами, причем последних почти не было, если не считать потери кое-каких вещей, оказавшихся доступными ее острым зубкам, и большого количества естественного происхождения пятен на паркете, которые легко удалялись с помощью совка и тряпки.

Вскоре произошла метаморфоза: из черного каракулевого кокона вылупился прекрасный мотылек, превращение это было для нас с женой неожиданным, хотя мы знали, что собачка должна сменить окраску. До Габби пуделей мы никогда не держали, знали о них очень мало. Было известно, что собаки этой породы сообразительны, очень послушны, артистичны, их часто можно видеть на арене цирка, в кино, где они умиляют зрителей своими трюками. Некоторые люди считают пуделей самыми умными, обаятельными и привлекательными собаками. Веселые, внимательные, беспредельно преданные хозяину, очень темпераментные, нервные, порывистые и ласковые, они любят играть и сами придумывают себе игры, приглашая человека принять в них участие.

Зная все это, я понятия не имел, до какой степени пудели меняются после первой стрижки. Мы с женой попросили хорошую знакомую постричь собачку, но получилось так, что нам понадобилось срочно на несколько часов уехать именно тогда, когда Габби начали стричь. Весь процесс, кстати сказать нелегкий для участвующих сторон, происходил, таким образом, во время нашего отсутствия. Мы вернулись, когда все было закончено, и ахнули: к нам бросилось длинноносое серенькое существо и запрыгало вокруг нас. Перемена была столь разительной, что мы, хотя и пребывали в далеко не радужном настроении – были для этого веские основания, не удержались от смеха и хохотали до тех пор, пока парикмахерша, заядлая собачница-пуделистка, не упрекнула нас в бессердечности: Габби может подумать, что вы смеетесь над ней, и обидится…

Но Габбичка не обиделась, она вообще никогда на нас не обижалась. С того дня Габби изменилась не только внешне – став настоящей красавицей, она совершенно иначе повела себя в обществе. Когда мы выгуливали ее, Габби держалась с исключительным достоинством, не шла, а вышагивала, вытягивала лебединую шейку, переступая изящными лапочками, на которых был выстрижен каждый пальчик. Прохожие восторгались красивой собачкой, а польщенная Габбичка с независимым видом дефилировала перед ними, хотя рефреном повторяющиеся слова «Какая красивая собачка» должным образом оценивала, воспринимая их с видимым удовлетворением.

На людях Габбичка держалась как английская леди, дома же, по выражению нашей соседки Наташи, превращалась в «летающую тарелочку», ибо, когда затевала игры, а в играх она была неутомима и изобретательна, «летала» по квартире, совершая гигантские прыжки, прыгая со спинки кресла на тахту, оттуда кому-нибудь из нас на плечо, запрыгивала куда-нибудь повыше, причем это прыгание, идущее в сумасшедшем темпе, могло продолжаться часами. Очутившись в сквере, во дворе, в поле, Габби самозабвенно носилась взад и вперед и была неутомима. Оказавшись на лугу в густой траве, Габби шныряла в травяных джунглях, время от времени высоко подпрыгивая, как заяц, чтобы сориентироваться на местности, потешно взмахивала ушами.

Очень смышленая собачка быстро научилась разным нехитрым командам. В Москве периодически проходили выставки собак, многие их владельцы готовились к выставкам заблаговременно, затрачивая массу сил, времени и денег ради того, чтобы их любимцы получили какие-либо награды. Мне заниматься этим было недосуг, супруга тоже была постоянно занята, но однажды все-таки не устояла и вместе с Наташей повела Габби на выставку, где та промаршировала перед трибунами, и судьи, посовещавшись, присудили ей за красоту Большую золотую медаль. Сидевшая на трибуне для зрителей Наташа от избытка нахлынувших чувств и волнения расплакалась, что же касается медалистки, то она держалась индифферентно, была совершенно невозмутима, зато, вернувшись домой, вознаградила себя за проявленную сдержанность и «летала» по квартире до полного изнеможения.

Габби была очень веселой и жизнерадостной собачкой, дома она постоянно улыбалась всем нам вместе и каждому в отдельности, однако стоило ей выйти в город, поведение ее тотчас же менялось.

В те годы я много ездил по стране, бывал и за рубежом, по нескольку месяцев жил в Сибири и республиках Средней Азии. Письма писать ленился, звонил домой по телефону, и всякий раз Габби догадывалась, с кем говорит жена, прыгала ей на колени, утыкалась остреньким черным носиком в трубку, силясь услышать мой голос. В таких случаях жена просила меня сказать Габбичке пару слов, я, конечно, говорил, Габби внимательно слушала, вертела головой, пытаясь понять, куда запропастился ее хозяин и как он умудряется ей что-то говорить, оставаясь совершенно невидимым.

Когда мы были дома, Габби была очень счастлива; от нее исходило теплое, незримое облачко, оно обволакивало нас, и сердцу становилось легко и спокойно. Вероятно, некоторые читатели сочтут меня чрезмерно увлекающейся натурой, проще говоря, выдумщиком, но я твердо убежден, что не только мы влияем на собак, но и они в той или иной степени влияют на нас, причем весьма и весьма положительно. Происходит это, например, когда хозяин или хозяйка заболевают.

Мне выпало перенести очень тяжелую болезнь, посчастливилось, как говорится, вернуться с того света. И не однажды. И в том, что я еще хожу по земле, не последнюю роль сыграли мои собаки, в частности Габби. Когда я лежал в больнице, жена приезжала с ней меня навещать. В палату Габбичку конечно же не пускали, но этого и не требовалось, я подходил к распахнутому окну, любовался бегающей по больничному парку собачкой, жена брала Габби на руки, я ее окликал, а она, увидев меня, начинала вытворять такое… Когда, выписавшись из больницы, я лежал дома, Габби ни на минуту не оставляла меня одного, ласкалась, разыгрывала специально для меня какие-то сценки, показывала, как она подкрадывается к голубю, преследует кошку. Если же я уставал, Габби усаживалась у постели, я дремал, поглаживая собачку, а она не сводила с меня внимательных глаз. Когда я засыпал, Габби потихоньку влезала на постель и примащивалась у меня в ногах. Видел бы это лечащий врач! Впрочем, дома по этому поводу тоже возникали осложнения – жена, любящая животных не меньше меня, категорически запрещала собаке залезать на постель, строго выговаривала ей за подобные провинности. Габби с виноватым видом терпеливо выслушивала нарекания и даже хвостик поджимала – что было ей несвойственно, хвостик всегда был воинственно поднят, – а я украдкой подмигивал Габби: мол, ничего, обойдется. Габби, конечно, подмигнуть мне в ответ не могла, но всем своим видом показывала, что стоит жене уйти, и она тотчас окажется рядом со мной на постели. Так и случалось: едва жена закрывала за собой дверь, пожелав мне спокойной ночи, Габбичка прыгала на постель, крутилась, устраиваясь у меня в ногах, и крепко спала всю ночь, нередко – на спине, раскинув в стороны «ручки-ножки», напоминая крупного цыпленка табака, но стоило ей услышать шаги за дверью, Габби прыгала в кресло – ее законное место, невинными глазками смотрела на вошедшую жену и улыбалась…

Я уже говорил, что любящая своего хозяина собака готова в любой момент защитить его от врагов. Габбичка в этом отношении исключения не составляла. Нередко перед праздником Победы ко мне приезжали журналисты – корреспонденты газет, радио, телевидения, работники различных изданий, приезжали, чтобы взять интервью, послушать воспоминания фронтовика-ветерана о Великой Отечественной войне.

Одно из таких интервью состоялось вскоре после моего выхода из больницы. Приехали телевизионщики, установили свою аппаратуру, усадили меня в кресло, Габбичка тотчас же устроилась у меня на коленях, так как считала, что гости приходят прежде всего к ней. Я начал рассказ, чуть слышно зажужжала камера, бойкая журналистка засыпала меня вопросами, на которые я отвечал более-менее исчерпывающе.

Девушка рассыпала комплименты внимательно следившей за происходящим собачке, собачку же очень раздражал микрофон, который корреспондентка поминутно совала мне в лицо. Честно говоря, микрофон раздражал и меня, но я терпел, вежливо улыбался и что-то там говорил. Габбичка, усмотрев в микрофоне источник повышенной опасности, накалялась все сильнее и, дойдя до точки кипения, ринулась на наглую круглую штучку, то и дело рвущуюся к хозяйскому носу, и легонько тяпнула ее, вызвав смех всех присутствующих в комнате. Я полагал, что этот эпизод непременно уберут, но телезрителям показали все, как было…

Габбичка прожила в моей семье десять лет, пролетевших как один счастливый день. Затем, как всегда неожиданно, пришла беда, и Габбички не стало. Болезнь сожгла ее в считанные часы. Габбичка скончалась на моих руках, страдала перед смертью страшно, но держалась из последних сил. Лежала, распластанная на своем матрасике, и тихо стонала. Я гладил ее, однако не был уверен, что собака ощущает прикосновение моих рук, похоже, она была в беспамятстве, но, тем не менее, едва я касался ее исхудавшего тельца, стоны на какое-то время прекращались. Но вот Габбичка открыла кроткие свои глаза, затуманенные болью, глубоко вздохнула и улетела туда, откуда еще никто не возвращался.

А сейчас у меня живет Шерри, ласковый шустрый пуделек. Безвольная и покорная эта собачка больше всего любит, чтобы ее носили на руках. И незримое теплое облачко снова витает в моей маленькой квартирке. Шерри трудно входила в жизнь, тяжело болела, дважды чуть с ней не рассталась, но с удивительным мужеством переносила все медицинские процедуры – многочисленные вливания, болезненные уколы и ни разу не взвизгнула, не заплакала, не запротестовала.

Я очень люблю собак и, кажется, понимаю их. Это удивительные создания, достойные нашей любви. Они добры и любвеобильны, Бог вознаградил в них недостаток разума избытком чувств, хотя и разум здесь, что бы ни говорили оппоненты, безусловно, присутствует. Мало того, пусть со мною многие не согласятся, но я считаю, что у собак есть душа.

«Сомнительное все же выражение „Злой как собака“, – заметил однажды журналист Юрий Соколов. – Собака в принципе добрейшее и вернейшее существо. Злиться, кусать, терзать собак научил человек – самый крупный специалист по этой части после крокодила…»

…Не знаю, сколько рубцов оставил в моем сердце тяжелейший трансмуральный инфаркт, но четыре незаживающие зарубки есть на нем точно. Их оставили Шани и Дина, Капа и Габби. Они глубокие, эти зарубки. И они кровоточат…

Глава десятая
Любой ценой!

Мы стали какими-то толстокожими, нами овладело безразличие, нас уже не волнуют бесчисленные убийства и кровь на кино– и телеэкранах, постоянное присутствие в различных вариациях слова «смерть» в газетных сообщениях. На кровавые междоусобные вакханалии мы взираем почти бесстрастно, на повседневные грабежи и убийства не реагируем; мы привыкаем к вспышкам терроризма, к войнам, нас не пугает страшная статистика дорожно-транспортных происшествий, аварий, несчастных случаев, гибель десятков тысяч людей. Похоже, мы притерпелись ко всему этому, пообвыкли…

Осенью в светлой березовой роще повстречал я веселую компанию. Хорошенькая девушка насмешливо заглянула в полупустое лукошко:

– Не повезло, да? Идите на поляну, там найдете кое-что поинтереснее грибов.

Продираясь сквозь густой малинник, я слышал странные звуки, было в них что-то тревожное, чуждое багряному лесу. Я раздвинул кусты – на толстом суку висела привязанная за ноги собака и протяжно стонала. Резанув веревку, я опустил собаку на пожухлую траву и остолбенел – во лбу несчастной торчал здоровенный гвоздь!

Трясущимися руками я пытался его выдернуть, собачка тихо всхлипывала. И тогда я горько пожалел, что нет у меня в руках автомата…

Многие наши беды начинаются с бед, обрушившихся на животных. Животные – чуткий барометр, давно уже предупреждающий нас о кризисе. Нормальное, цивилизованное, благополучное государство и к животным относится соответственно, видя в них равноправных членов общества. Если же люди начинают относиться к братьям меньшим плохо, наступают тяжелые времена, грядет кризис.

Из писем в редакцию газеты «Зов» – органа Российского общества покровительства животных:

Письмо из Москвы. «68-летняя москвичка Надежда Ивановна Ларина, отдежурив в оранжерее Лефортовского парка, возвращаясь домой, увидела сидевших у костра троих парней. Подойдя ближе, старушка ахнула: в гаснущем кострище тлела обгоревшая песья тушка – лапы стянуты проволокой, туловище непомерно вздуто. Рядом валялся велосипедный насос».

Письмо из Владивостока. «Всю ночь под окном отчаянно вопила кошка. Утром сосед-фронтовик вышел на улицу. Вернувшись – упал. Инфаркт. А кошка продолжала кричать, болтались на жилочках выдавленные глаза…»

Письмо киевлянина А. Григоренко. «Мальчишки распяли котенка, прибили лапки к дереву. Я освободил страдальца, отогнал мучителей, а те смеются: „Уйдешь, дедуля, мы его опять на место прибьем“».

Письмо без обратного адреса. «Подросток Тимохин, заманив на чердак маленького мальчика, прикончил его кирпичом. А начинал с истязания кошек и собак, потом захотелось большего».

Письмо из Подмосковья. «Истопник Бубыкин развлекался: швырял котят и щенков в топку. Затем разнообразил свой репертуар: облил бензином пуделька и чиркнул спичкой. С воем металась по улице охваченная огнем собачка, билась в истерике старуха хозяйка. Были неприятности и у Бубыкина, его штрафанули аж на 20 рублей».

И снова письмо из Москвы. «Столичный школьник Коля Хромин ловил кошек и опасной бритвой вскрывал, посмеиваясь, корчащееся в муках животное. Потом принялся за детишек, усаживал их на раскаленные калориферы парового отопления, крепко держал и довольно ржал, когда те дергались и кричали от боли…»

Письмо из Вологодской области. «В деревнях великовозрастные бездельники уводят колхозных лошадей и, загоняв до полусмерти, бросают их в лесу, предварительно выколов глаза. Шпарят крутым кипятком поросят и коз, пришибают камнями кур, гусям и уткам суют хлебный мякиш, начиненный толченым стеклом».

И таких писем – тысячи, десятки тысяч…

Однажды летом внимание прохожих на одной московской улице привлекла небольшая группа возбужденных мальчишек. Они с любопытством наблюдали за странными маневрами голубя. Сизарь и впрямь вел себя необычно: садился на крышу трехэтажного дома, затем мячиком катился по ребристому скату, срывался вниз, неуклюже барахтаясь в нагретом воздухе, но у самой земли расправлял крылья, взлетал – и все начиналось сначала.

Дети дружно подбадривали незадачливую птицу – кричали, свистели, смеялись; недоуменно улыбались и взрослые. Кто-то осведомился у одного из подростков о причинах столь непонятного поведения голубя и получил исчерпывающий ответ:

– Этот голубь – акробат. Сашка ему ножницами лапки отчекрыжил.

– Отрезал! Зачем?!

– Для смеха. Видите, как кувыркается?

Видим. И не то еще видели. Вдосыта насмотрелись, а наслышались и того больше. Губят «братьев меньших» повсюду, уничтожают все кому не лень, истязают живые беззащитные существа, способные чувствовать, любить и страдать. Десятки лет подряд отечественные средства массовой информации сообщают нам нерадостные вести: животных бьют, калечат, убивают. Народные умельцы, занимающиеся так называемой индивидуальной трудовой деятельностью, превратили кровавые забавы в источник дохода, раздевают ласковых и доверчивых жучек, бобиков и мурок, превращая их в пышные воротники зимних пальто, модные лохматые шапки. В городах и поселках кошек и собак неутомимо и бойко отлавливают государственные служащие, получая за это зарплату. Синемордые, смердящие перегаром верзилы грубо вырывают поводки у детей и старушек, железными клещами хватают болонок, такс, добрейших спаниелей с длинными родословными и без оных, с размаху швыряют их в душегубки, невзирая на мольбы и плач осиротевших владельцев. В сельской местности за домашними животными гоняются с дубьем, с топорами, вилами, палят по ним дуплетом – не дробью – картечью. Животных умышленно сбивают и давят автомашинами не только в городах, но и на загородных трассах: расплющить в кровавый блин растерявшегося зайчишку, ослепленную фарами лису или тихохода-ежика отдельные водители почитают своеобразной доблестью.

– Однажды я ехал на автомобиле по Филадельфии, – вспоминает известный писатель Илья Штермлер, – внезапно водитель резко затормозил – по обочине скоростного шоссе, намереваясь пересечь его, шествовало семейство барсуков. Было это почти в самом центре большого современного города, движение сумасшедшее, сплошной поток машин, и тем не менее сидевший за рулем американец остановился, пропуская потешно переваливающихся с боку на бок зверьков. И никто позади не сигналил, не подгонял, шоферы терпеливо ждали, когда процессия перейдет автостраду.

Я удивился, но для американца происшедшее было естественным, он просто не представлял себе, как можно сбить автомашиной живое существо, отнять у него самое драгоценное. И животные в Америке, видя внимательное и бережное отношение населения, чувствуют себя вольготно, людей не боятся, доверчиво подходят к ним, позволяют себя погладить. Ярко окрашенные попугаи смело садятся на плечи прохожих, выпрашивая угощение. Ну как тут не вспомнить наши ухабистые дороги, на которых то и дело попадаются останки раздавленных собак, кошек и голубей?! Неужели нельзя хоть чуть-чуть снизить скорость, объехать растерявшееся живое препятствие или в крайнем случае притормозить? Печально, но почти никто этого не делает, предпочитая оставить на выщербленном, грязном асфальте густое кровавое пятно…

А скольких собак и кошек хозяева выбрасывают из теплых квартир, обрекая недавних питомцев на голод, прозябание и в конечном итоге неминуемую гибель?

В фильме Киры Муратовой «Астенический синдром» есть эпизод, бьющий прямо в душу. Женщина медленно идет вдоль шеренги приземистых клеток, с ужасом высматривая среди затравленных, полузадохнувшихся от скученности и жары, изнывающих от голода и жажды, схваченных на улицах Москвы псов свою собачку. Впихнутые в набитый до отказа решетчатый контейнер, стиснутые так, что кости трещат, в три пласта лежат они друг на дружке, терпеливо и безропотно ожидая конца.

Чьи-то любимцы и баловни, начесанные и ухоженные, с кокетливыми цветными ошейниками, которые потом сдерут с остывающих трупов и отдадут на толкучке за стакан дрянного вина, соседствуют с кудлатыми, грязными, бездомными бродягами. Разом выдернутые из привычной обстановки, внезапно оказавшиеся в смрадной духоте узилища, за толстыми прутьями ржавой решетки, они покорно ждут своей гибели, понимая, что она вот-вот грядет, что она неотвратима!

Их глаза!

Жалкие, слезящиеся, они оставляют безучастными лишь осипших от водки ловцов с проволочными удавками, подвешенными к потертым ремням гирьками, которыми «охотники» с маху глушат «дичь», да шипастыми клещами-ухватами – орудиями лова. Невозможно без содрогания встречать полные боли и мольбы взгляды обреченных животных, многие из них пребывают в каком-то трансе, похоже, что они уже там, в запредельном… Жертвам не дано говорить, но это и не нужно жалкими, лишними будут слова…

Тусклые, заплаканные глаза взывают к нам из-за решетки.

Что же мы делаем, люди! На что и за что обрекаем беспомощных? Кто же у нас в конце концов вершит судьбы домашних животных? Вправе ли называться человеком бездушная тварь, не внемлющая несущемуся из клеток воплю? Способно ли это двуногое сочувствовать существу столь же ранимому, как мы, могущему подобно нам любить и страдать, не устающему на протяжении всей истории рода человеческого восхищать нас беспредельностью своей дружбы, беззащитной преданностью и постоянной готовностью к подвигу, к самопожертвованию ради нашего блага?

Губим несчастных, не способных себя защитить, убиваем бескорыстных и преданных друзей, которым мы стольким обязаны. Благодарное человечество собакам памятники ставит, а мы в их умные головы гвозди заколачиваем! «Животные, – писал Генри Бестон, – иные народы, вместе с нами угодившие в сеть жизни… Такие же, как и мы, пленники земного великолепия и земных страданий».

У многих людей отношение к животным (прежде всего к домашним) исключительно потребительское, собаки и кошки для них никакой ценности не представляют: шашлычок из такой животины не приготовишь, опять же она, стерва, не доится и на колбасу ее не пустишь, а ежели животные в пищу не употребляются, они просто не нужны, ибо являются паразитирующими дармоедами и посему подлежат поголовному уничтожению. Именно подобными воззрениями некоторых представителей властей предержащих и оправдывается систематическое преследование и истребление домашних животных во многих градах и весях.

«Трудно живется в России и другим домашним животным. „Государство, где жестоко относятся к своей скотине, обречено быть вечно нищим“, – говорил Лев Толстой. А мы давно забыли, что коровы, овцы – наши кормильцы, уничтожили само это доброе понятие…

В грязных, с провалившимися потолками и разрушенными, открытыми всем ветрам стенами сотнями стоят некормленые и непоеные стада животных. Или просто кормить нечем, или „работяги“ – пьяницы. И стоят по грудь в навозной жиже, подвешенные на многокилограммовой железной цепи – страдающие в нечеловеческих мучениях живые существа, былая слава России.

Не раз сообщала наша печать о печальной участи коров, предназначенных на убой. По пути на мясокомбинаты – а крупный рогатый скот зачастую отправляют туда своим ходом, и перегон занимает несколько суток – животных не кормят. Голодными остаются они и на мясокомбинате, где, находясь в „камере предварительного заключения“ энное количество времени, покорно ожидают своей очереди к забойщику. В результате слабые погибают, так и не добравшись до пункта назначения, а остальные теряют в весе едва ли не половину.

Бойня! Свою кончину животные чувствуют загодя. Когда их выводят из коровника, на глазах слезы. Убитое страхом животное думает только о своей предстоящей смерти. В этот момент в его организме происходят мощные химические процессы. Вырабатывается так называемый гормон страха, ужаса. Все это остается в будущем мясе и попадает на стол к человеку.

Ну, что нам животное, ведь не нас же режут и убивают, выращивая на грандиозных „фабриках смерти“! Мы не хотим лишний раз подумать, позаботиться о том, чтобы избавить животных от мучительной пытки смертью. Наша страна единственная в Европе, не подписавшая Страсбургскую конвенцию 1959 года о безболезненном забое домашних животных.

Идите на бойню. Там вы физически ощутите ужас и боль, и вам станет страшно. Ведь недаром человек работает на бойне два, ну от силы три года. Больше не выдерживает – невозможно смотреть в глаза животным»<sup>[8]8
  Из доклада первого вице-президента Российского общества покровительства животным В. И. Максимовой.


[Закрыть]</sup>.

А что творится в науке, какие, с позволения сказать, опыты проводят некоторые ученые? Куда там инквизиции с ее примитивным средневековым арсеналом! Страшны и наши виварии, где 90 % опытов над животными делается не ради науки, а ради диссертации, диплома, звания. Иные «опыты» длятся годами, пока смерть не избавит страдальцев от мучений.

Собак, кошек, кроликов, морских свинок садисты в белых халатах не обезболивают, никакой анестезии не производится: их распинают на операционных столах, прибивают гвоздями к доскам, ошпаривают кипятком, обливают различными кислотами, травят ядами, а затем приводят в чувство и продолжают «исследования».

Собаки от сумасшедшей боли съедают себе лапы, кошки в конвульсиях когтями вскрывают себе животы, обезьяны изгрызают собственное тело, убивают друг друга.

«Бессловесное существо способно страдать так же, как и мы, – говорил выдающийся гуманист Альберт Швейцер. – Истинная глубокая человечность не позволяет нам равнодушно относиться к их страданиям».

Прекрасные слова!

Сегодня наши военные базы, сверхсекретные оборонные заводы и космодромы, куда еще вчера иностранцам, равно как и большинству наших соотечественников, вход категорически воспрещался, открыты для средств массовой информации. Однако попробуйте посетить наши виварии в институтах, лабораториях, академиях – ничего не выйдет: не пустят. Спрашивается – почему?

Да потому, что пилим, дробим, раскалываем молотком живую кость, проламываем черепа с живыми глазами, копошимся в мозгу, костях, мышцах, во внутренних органах, рвем, удаляем, ломаем, обжигаем огнем, холодом, поражаем током, а чтобы несчастные мученики не дергались и не мешали своим палачам, вместо анестезии животным вводится нервно-парализующий яд, надолго сохраняющий ощущение боли. А чтобы вопли терзаемых животных не мешали «ученым» работать, перерезаем несчастным голосовые связки.

Жестокость уличная, жестокость «научная»… Стоит ли сетовать на жестокость уголовников, на многократно возросшую и продолжающую возрастать преступность в стране? А между прочим, 90 % преступников, осужденных за убийство – самое страшное преступление против человека, начинали свои ужасные деяния с истязаний и убийств животных.

Вносят свой «вклад», подливают масла в огонь и телевидение и кино. 8 ноября 1981 года Центральное телевидение в рубрике «Впервые на телеэкране» побаловало нас художественным кинофильмом «Псы». Авторы сценария Аркадий Красильщиков, Дмитрий Светозаров, режиссер Д. Светозаров, студия «Панорама», Ленинградское отделение кинофонда СССР. Жестокость, презрение к чужой жизни, к живому продемонстрировал этот кинофильм, сделанный умелыми руками профессионалов, явил зрителям не только хорошую игру актеров, но и смакование изощренного изуверства, апофеоза жестокости.

Один за другим сменяются мерзкие натуралистические эпизоды. Выясняя сложные отношения между собой, герои фильма на протяжении длительного времени уничтожают собак. Гремят дружные залпы, свистят пули, вспарывает горячий воздух пустыни крупная картечь, палит многозарядный карабин, строчит и строчит автомат, обливаясь кровью, кричат, визжат, скулят и корчатся в предсмертных судорогах наши четвероногие друзья – отвратительный парад смерти, гимн уничтожению, варварскому истреблению живых существ, повинных лишь в том, что хозяева бросили их в мертвом городе на произвол судьбы.

Я прошел всю Великую Отечественную, воевал, как говорится, от звонка до звонка и сам выполнял постылую солдатскую работу, однако и мне, повидавшему более чем предостаточно, тяжко было смотреть на творившееся на экране. Создатели фильма с каким-то дьявольским наслаждением смаковали кровавые сцены, вакханалия истребления животных подавалась не единожды, на это палачество и изуверство было затрачено немало пленки и – соответственно – экранного времени. Авторы то и дело возвращались к любимым своим сюжетам, демонстрируя крупным планом мечущихся в предсмертных судорогах, истекающих кровью лучших друзей человека, показывали вороха содранных с них окровавленных шкур, видимо совершенно не понимая, что их фильм нацелен прежде всего против человека, причем угрожает не столько его человеческому достоинству, сколько непосредственно самой его жизни.

Сознавая, что понравится их уродливое детище, безусловно, не всем, авторы фильма, рассчитывая на полный кретинизм зрителей, беззастенчиво снабдили фильм «разъяснительными» титрами, утверждавшими, что во время съемок «ни одно животное не пострадало». Даже если поверить этой небылице, то как оправдать разнузданную пропаганду насилия, обрушенную на нас с телеэкрана? И где гарантия, что миллионы детей, увидевших этот фильм, не вырастут живодерами, бандитами и убийцами?

Кризисная ситуация в стране, бешеный разгул преступности, война в Чечне, всплески терроризма – неплохой фон для человеконенавистнической картины, показанной нам Центральным телевидением. Удручающее состояние экономики, падение нравственных устоев, величайший моральный кризис, переживаемый народами России, – все это непосредственным образом отразилось на судьбах ВСЕХ без исключения животных, обитающих на нашей территории, – домашних и диких.

Что мы с ними только не выделываем, а они любят и продолжают нас любить… Они верят нам беспредельно, тянутся к нам в трудную минуту, причем не только домашние животные, но и дикие. Немало известно фактов, свидетельствующих об этом, – подбитые, израненные птицы и звери идут к человеку за помощью, это общеизвестно: сам я был свидетелем того, как получивший несколько ранений дельфин подплыл к пляжу, где его нашли и оказали ему помощь отдыхающие, после чего дельфин приплывал к этому пляжу регулярно, и местные медики смазывали ему раны зеленкой и даже наложили несколько швов, причем без всякой анестезии, а дельфин терпеливо вынес эти болезненные процедуры. Когда раны затянулись и дельфин поправился, он все лето подплывал к знакомому пляжу, радостно провожал и встречал яхты и прогулочные шлюпки, выражая благодарность спасшим его людям.

А вот еще одна история, происшедшая с животным, обитающим на суше.

В пригородной электричке чего только не услышишь! Но такое…

Читать не хотелось, и я бездумно провожал взглядом проплывающие за немытым окном перелески, голубые блюдца озер, потемневшие от дождя и снега дачи, узкие станционные платформы, а сидящий напротив меня пожилой крестьянин с изрытым глубокими морщинами лицом и короткой седой бородкой неспешно разматывал нить рассказа, постоянно прерываемого его спутником, плечистым лохматым парнем в яркой футболке и потертых залатанных джинсах.

– Весной к моему соседу племянник приехал погостить, врач. Наши деревенские, конечно, обрадовались и потянулись к нему – каждый со своей хворью. Приезжий, мужик хороший, никому не отказывал и чем мог помогал. Однажды утром и я к нему заскочил, фронтовая рана заныла.

Захожу, поздоровался, а доктор в избе один, хозяева накануне в город укатили. Начал я было выкладывать, зачем явился, да вижу – приезжий вроде бы не в себе, волнуется. Потом малость успокоился, поглядел мою ногу, кое-что присоветовал и говорит: «Я вас слушал, теперь вы меня послушайте…»

На рассвете поскреблись в дверь – громко так, настырно.

Приезжий пошел отворять, думал, кошка. Коты по весне, известно, дуреют, ночами концерты закатывают, а притомившись, домой бегут. Откинул доктор щеколду, а у крылечка собака большущая – соседская или приблудилась откуда-то. Доктор двери распахнул – заходи, коли пришла, а та не идет, уставилась на него, смотрит… «Ну, не хочешь – как хочешь». Доктор притворил дверку и пошел досыпать. Только лег, а собака в дверь обратно скребется.

Снова доктор встал, вышел в сенцы, собака на другом месте стоит, отбежала, значит, когда он дверь открывал. Отбежала она еще метров на пять, остановилась и оглядывается. И так до трех разов. Похоже, зовет куда-то, решил приезжий, вернулся в избу, оделся, снова вышел – псина ждет. Потом потрусила к лесу, то и дело останавливалась, глядела – идет человек за ней или нет. Кличет, подумал доктор, похоже, беда стряслась, кто-то ногу подвернул или с сердцем плохо. Слыхать ему приходилось, что собаки людей выручали – раненых солдат на войне, в лесу заплутавшихся.