Текст книги "За ядовитыми змеями. Дьявольское отродье"

Автор книги: Юрий Ильинский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 30 страниц)

Но Усманов, невзирая на мольбы и увещевания, все же входил, входил столько раз, сколько требовалось для того, чтобы оказать бедняге Улану первую помощь. И что это была за помощь – примитивная, варварская: с некоторых пор Эксонджон, не имея возможности каким-либо образом прекратить акции негодяев, начал носить в кармане обыкновенные пассатижи, именно этот инструмент использовался при извлечении очередных рыболовных крючьев, которые «шутники» раз за разом всаживали, используя подбрасываемые лакомства доверчивому медведю. Усманов входил в клетку, и катающийся по полу от неимоверной боли Улан не только не набрасывался на Усманова, но и сразу же ложился на пол, покорно предоставляя человеку орудовать у него в пасти железными щипцами, он словно сознавал, что человек старается как-то ему помочь, облегчить его страдания, причиненные другими людьми.

И так продолжалось все лето, до конца августа, когда чаша терпения местных властей наконец переполнилась и милиция поймала отъявленных мерзавцев. Мучения Улана прекратились. Улан поправился, окреп, шерсть к зиме отросла гуще, отливала в скупых солнечных лучах бронзой. По-прежнему медведь привлекал всеобщее внимание, вызывая удивление и восхищение своим внушительным видом. Но это был уже не тот тихий и мирный Уланчик, так любивший играть с детьми, – жестокие страдания, выпавшие на его долю, не прошли бесследно, они оставили черный осадок в медвежьем сердце. Внешне Улан остался таким же, каким и был, неповоротливым, медлительным увальнем, однако глубоко посаженные маленькие глазки зверя смотрели на людей угрюмо и все чаще и чаще загорались холодным огнем.

А возле клетки по-прежнему клубилась толпа, с утра и до вечера здесь грудились посетители, множество ребятишек разглядывали медведя, окликали его по имени; зверь равнодушно дремал. Впрочем, так только казалось, и, когда какой-то малыш протянул Улану конфету, мгновенно наступила развязка – ручонка осталась на полу, в судорожно сжатом замурзанном кулачке торчала злополучная конфета…

Рука дающего!

По городу вихрем пронеслась буря: убить медведя! Уничтожить!

Не стану рассказывать, как трудно было Усманову погасить разбушевавшиеся страсти, только убийства он не допустил. Да и виноват ли Улан?

Путешествуя по Таджикистану, я не раз слышал от разных людей рассказы о человеке, который держит у себя дома всевозможных животных. Утверждали также, что человек этот умеет разговаривать с животными, знает их язык, а они его понимают и любят. Эти рассказы я слышал в столице республики Душанбе, нечто подобное мне поведали в Кулябе, Гарме и других городах и селениях Таджикистана, в частности в высокогорном кишлаке Вешаб, расположенном в нескольких десятках километров от города Айни. Постепенно выяснилось, что интересующий меня человек живет в Ходженте. Там мне и удалось его разыскать.

Многие из тех, кто рассказывал мне об Усманове, подчеркивали, что он обладает некими особыми качествами – даром внушения, умением гипнотизировать животных, влиять на их поведение. Все эти черты придавали таинственному незнакомцу особое очарование и вызывали жгучее желание поскорее с ним встретиться.

Я гостил у Эксонджона Усманова неделю. Все это время он рассказывал о своих питомцах и очень скудно и нехотя о себе. Потом мы поехали на Чумчук-Арал, и я своими глазами увидел, какое радостное смятение и переполох вызвал своим появлением у обитателей постоянной зоовыставки Усманов.

Я, конечно, спросил Эксонджона, владеет ли он тайнами гипноза, Усманов усмехнулся:

– В молодости нечто подобное действительно было. Человек выполнял то, что я ему мысленно приказывал. Приказания были несложными – подойти к столу, подвинуть стул, поднять с пола упавший гвоздь и так далее. Узнав о моих способностях, друзья попросили меня пошутить над одним нашим общим приятелем. От меня потребовали внушить этому человеку, будто он находится на берегу реки, на пляже. «Пускай разденется и пройдет по улице нашего кишлака в чем мать родила». Мне это сделать было нетрудно, но стало жалко «подопытного»: что скажут его жена и дети, если глава семейства будет выставлен на всеобщее осмеяние? И я свою задачу упростил – оставил испытуемому трусы и майку. Затея удалась, но, видя растерянность разыгранного товарища, я поклялся никогда не пользоваться этими своими способностями и применяю их только по отношению к животным. Возможно, мне удается иной раз что-то им внушать, именно поэтому они меня понимают и слушаются. А быть может, во мне давно, как говорится, перегорело и никакой я не гипнотизер, не экстрасенс, просто занимаюсь всю жизнь животными, вот и приспособился к ним, а они в свою очередь ко мне. Животные, возможно, поддаются внушению, а быть может, это мне только кажется, просто животные меня любят, привыкают, привязываются ко мне, я же люблю их всех. Всех…

…История Эксонджона Усманова и его Улана вспомнилась мне, когда у меня возникли серьезные проблемы с моим сорванцом Мишкой.

А проблемы и впрямь были серьезными, собственно, одна-единственная проблема – куда девать медвежонка? Поначалу я отнесся к ней довольно легкомысленно, полагая, что стоит мне только заикнуться о том, что хочу презентовать какому-либо человеку или организации моего Мишку, так у меня его тут же с руками оторвут, да еще сто раз поблагодарят за столь необычный подарок.

Но не тут-то было! Оказалось, я жестоко ошибся в наивных своих расчетах и медвежонка, как впоследствии выяснилось, забирать у меня не спешили. Я же, пребывая в блаженном неведении, развил бурную деятельность, обратившись прежде всего к различным организациям, справедливо считая, что у них возможностей гораздо больше, чем у частных лиц. Кроме того, они, надо полагать, владеют какими-то подходящими помещениями и смогут приютить моего Мишку, создадут ему относительно сносные условия… Увы, все было иначе, совсем не так, как я себе представлял, – встречали меня холодно, иной раз сурово, а иногда, что называется, в штыки.

В первой же организации, куда я обратился, ошеломленные моей неслыханной наглостью и дерзостью сотрудники хорошенько отчитали меня, затем снисходительно выслушали мои пространные оправдания, бессвязные, похожие на жалкий детский лепет, одновременно с интересом разглядывая меня, словно неведомое, странное насекомое, невесть как залетевшее сюда чуть ли не с другой планеты, и в конце концов снизошли до объяснений, из которых выяснилось, что оценивают они мои умственные способности весьма и весьма невысоко:

– Подумать только! Предложить нам медвежонка!

После этого я был отфутболен к одной из ответственных сотрудниц, которой предстояло со мной окончательно разобраться.

Куда бы вы, уважаемый читатель, обратились, возникни у вас проблема, аналогичная моей? Ну, правильно, в зоопарк! То же самое, ничтоже сумняшеся, сделал и я, изложив строгой молодящейся даме в очках, к которой меня препроводили, свою просьбу. Уяснив суть проблемы, строгая дама, сдвинув очки на самый кончик внушительного носа, молчала, критически оглядывая меня, в то время как я, в свою очередь, поспешно оглядывал свой костюм, думая, что в чем-то испачкался, что-то разорвал, иначе почему она так смотрит – в чем, собственно, дело?

Пауза затягивалась, и я уже собирался ее нарушить, спросить даму, почему она вдруг онемела и что означает ее испепеляющий взгляд, но строгая дама внезапно хихикнула, как смешливая студентка:

– Знаете, есть такой анекдот. Приходит клиент в похоронное бюро, делает заказ на гроб, платит деньги. Приходит через три дня и заявляет, что этот гроб его не устраивает: «Сделайте мне квадратный гроб». Платит деньги, уходит, приходит снова, и опять увиденное его не устраивает: «Сделайте мне треугольный гроб». Платит деньги, уходит, приходит снова и опять бракует продукцию гробовщиков, и так еще несколько раз, затем заявляет: «Сделайте мне круглый гроб». У гробовщиков терпение лопнуло: «Гражданин, вы случайно не сумасшедший?» – «Да. А что?»

Я вежливо улыбнулся, намек был более чем прозрачен.

– Очень смешно. Но какое, собственно, отношение это имеет к моему медвежонку? Он у меня здоровенький, помирать не собирается…

– Какое отношение? Да самое что ни на есть прямое! Вы когда к нам пришли?

– Когда?! – Пожав плечами, я взглянул на часы. – Сегодня понедельник, двадцать первое июля, одиннадцать тридцать…

– Я имею в виду время года. Сейчас какое время года, по-вашему?

– Лето. И по-вашему, думаю, не зима.

– Лето! Вот то-то и оно! Да у нас этой весной семь медведиц окотились, мы своих медвежат не знаем куда девать, чем их кормить. Ведь корма нормированы, а вы нам еще одного объедалу подсовываете! Не можем, к сожалению, не можем мы его взять, вы уж нас извините.

Наверное, работники зоопарка были правы, но я уходил расстроенный и больше всего ошарашенный тем, что медведицы, оказывается, окотились! Словно кошки! Это надо же…

Тем не менее не все потеряно, есть же в столичных парках, детских домах, дворцах пионеров всякие зооуголки, туда и придется направить свои стопы. Увы, и в районных, и в Центральном Доме пионеров мне дали от ворот поворот в основном по тем же объективным причинам. Но попыток пристроить медвежонка я не оставил и обошел множество учреждений. Действовал я в общем примитивно, не надеясь на телефон, так как мои предложения, изложенные с помощью телефона, воспринимались повсюду как розыгрыши, в искренность моих намерений никто не верил, попытки объясниться подробнее вызывали раздражение: не мешайте работать!

И вдруг, о чудо, объявилась организация, занявшая диаметрально противоположную позицию. Мало того, один из ее сотрудников сам любезно позвонил мне, похвалил за бескорыстную помощь и даже пообещал прислать за нами машину, чтобы я со своим медвежонком не испытывал «транспортных затруднений».

Не перевелись же добрые люди на свете! Обрадованный, я назвал свой адрес, и часа через полтора передо мной предстал бравый разбитной старшина, крест-накрест перетянутый ремнями, за спиной старшины маячили два солдата, а у подъезда стоял зеленый военный вездеход, за рулем которого сидел водитель в лихо сбитой на затылок пилотке.

Мы с Мишкой удобно устроились на заднем сиденье, тут же разместились и солдаты, посматривая на медвежонка с опаской, старшина сел рядом с водителем – и вездеход покатил по шумным улицам Москвы. Дорога предстояла дальняя, так как организация, меня облагодетельствовавшая, именуемая Военно-охотничьим обществом, находилась километрах в тридцати от столицы.

Слово «охотничье» меня несколько насторожило, зачем охотникам, да еще военным, понадобился медвежонок? Но расспрашивать старшину я не стал, тем более что, как только мы тронулись с места, говорливый старшина принялся травить мне разные охотничьи байки и не умолкал всю дорогу, которая, возможно, поэтому пролетела незаметно.

Встретивший нас молодой краснощекий лейтенант сразу же предложил перекусить в столовой, предложение было с благодарностью принято, так как я успел основательно проголодаться и рассчитывал, что Мишутке тоже что-нибудь от солдатского котла перепадет. По пути в столовую я спросил офицера, зачем, собственно, его ведомству понадобился медвежонок, и получил лаконичный армейский ответ – бесхитростный и исчерпывающий:

– Будем его собаками притравливать!

– Как притравливать? Зачем?

– Собачек обучать – тренировать. Чтобы знали, как медведей брать – на охоте пригодится.

Остановившись, я подтащил Мишку, укорачивая поводковую цепочку; лейтенант простодушно улыбался.

– У меня сейчас только одно желание, одно-единственное – врезать тебе промеж глаз! И как следует!

Лейтенант обескураженно заморгал – часто-часто, не мог понять, какая муха меня укусила, я же стоял, пораженный не столько его бессердечностью, сколько неспособностью офицера это понять. Повернувшись, я направился к выходу, волоча за собой упирающегося Мишку. Как теперь добираться домой – денег на такси у меня нет, а везти годовалого медвежонка в автобусе, да еще с двумя пересадками, это испытание не только для моих нервов, но и для всех угодивших вместе с нами в один автобус пассажиров. А Мишка мой вдруг заупрямился, явно не желая возвращаться в Москву, упирался, возможно взволнованный запахами, долетавшими из зеленеющего за высоким забором леса.

Позади послышался топот, обернувшись, я увидел подбегающего лейтенанта.

– Извините… Не знаю, чем я вас обидел, но лучше бы вам поговорить с нашим начальником, майором…

– Не о чем мне с ним говорить, и так все яснее ясного!

Уходил я разочарованный, раздосадованный напрасно потерянным временем, уходил, испытывая неловкость: машину за нами с Мишкой гоняли, даже угостить собирались, а мы, неблагодарные, взяли и отказались. Однако, живо представив себе то, от чего мы отказались, я понял, что поступил абсолютно правильно, прав был на все сто процентов – обрекать бедное животное на такое может только законченный подлец.

Вопреки опасениям, до Москвы мы добрались без осложнений, ехали на попутной легковушке, остановившейся сразу же, едва я «проголосовал». Пожилой водитель, четверть века проживший на Севере, слушал Мишкину одиссею вплоть до самого нашего дома, куда любезно подвез нас, сделав изрядный крюк, изменив свой первоначальный маршрут. Поднимаясь по лестнице, я твердо решил отныне ни в какие организации больше не обращаться, а предложить медвежонка каким-нибудь частным лицам.

Начал, естественно, со своих знакомых, встретив с их стороны понимание, горячее сочувствие и пылкие заверения в поддержке и помощи, которая, впрочем, не потребовалась, поскольку живший неподалеку приятель тотчас же дал согласие и, не откладывая дела в долгий ящик, вскоре приехал Мишку забирать. Меня подобная поспешность одновременно обрадовала, расстроила и встревожила. Обрадовала потому, что сложная проблема наконец-то решится, расстроила тем, что предстоит расставание, а я к медвежонку привык, да и он ко мне сильно привязался, встревожила же поспешность – очень уж быстро приятель согласился, не подумал, наверное, где и как медвежонка устроить, и уж конечно не поставил в известность родных, с которыми жил. Жил он, правда, в очень неплохих условиях, в просторной двухкомнатной квартире, следовательно, жилплощадью для размещения медвежонка располагал, но главное было в том, что сестренка приятеля, Машка, была сущим исчадием ада, и страдали от нее не только семья и школа, но и все ближайшие окрестности. Утешался я тем, что Мишка повзрослел и в обиду себя не даст, и, если Машенька захочет на нем погарцевать, она очень скоро поймет, что медведи для верховой езды не предназначены. Обдумывая сложившуюся ситуацию, я не удивился телефонному звонку приятеля, пожелавшего узнать, сколько времени я еще побуду дома. После моего ответа, долгого хождения вокруг да около выяснилось, что медвежонка приятель с тысячью извинений хочет вернуть.

– Сестричка, конечно! Знаю, она у тебя девочка с характером!

– Ты прав, Машка настоящая разбойница, но она ни при чем – просто мы протекли на нижних соседей, а у них лепные потолки. А Машка ревет, не хочет с медведем расставаться…

«Первый блин комом», – утешился я известной пословицей и успокоился, узнав, что другой мой знакомый сразу же согласился приютить «несчастного медвежонка». Он явился за ним с базарной кошелкой, предназначение которой меня заинтересовало. Знакомый смущенно объяснил, что рассчитывал унести в этой кошелке медведя. Увидев, что тот не только значительно больше кошелки, но чуть ли не больше его самого, знакомый скис. Я милостиво отпустил его с миром, и он немедленно удалился, быть может, боялся, что я буду уговаривать его медвежонка все-таки забрать.

Потянулись дни, удивительно похожие один на другой. Вечерами я обзванивал всех знакомых, без каких-либо предисловий предлагал им Мишутку, все, совершенно не думая о последствиях, немедленно соглашались, горячо меня благодарили и хотели побыстрее медвежонка заполучить. Утром человек, с которым я накануне условился, влетал ко мне, радостно потирая руки, обшаривал взглядом комнату и, увидев предмет своих вожделений, нервно хихикал, смущенный его внушительными размерами, но тем не менее от задуманного не отказывался и уводил медвежонка, с которым я, умудренный опытом предыдущих расставаний, уже не прощался, втайне уверенный, что рано или поздно Мишка ко мне вернется.

И он возвращался, а я вычеркивал из отпечатанного на машинке списка знакомых человека если не окончательно павшего в моих глазах, то, во всяком случае, основательно разочаровавшего меня своей нерешительностью, неспособностью настоять на своем, словом, полным отсутствием мужского начала: будь я в то время более самокритичен, столь сурового осуждения ближних я бы избегал.

Когда мой список подошел к концу, а затем и вовсе закончился, был отпечатан новый, составленный на основании сведений, предоставленных мне вычеркнутыми из прежнего списка знакомыми и состоящий из знакомых моих знакомых. Особых надежд на «золотую рыбку», которую удастся выловить из этого списка, я не питал, постоянное общение с предыдущими кандидатами в медвежевладельцы основательно подорвало у меня веру в человечество. И вдруг я вспомнил о человеке на редкость интересном, большом друге моего отца и облегченно вздохнул: уж он-то Мишку обязательно возьмет! Иначе и быть не может – отцовский дружок личность незаурядная.

Известный кинодраматург Александр Р., автор многих сценариев художественных фильмов, создал нашумевший в свое время сценарий «Бежин луг», знаменитый тем, что сильно прогневал чуть ли не самого Сталина. Р. отделался легко, попал в длительную опалу и, имея кучу детей, едва сводил концы с концами, страшно бедствовал. Однако, будучи большим жизнелюбом и неисправимым оптимистом, держался так, словно ровным счетом ничего не произошло, своим устоявшимся за долгие годы благополучия привычкам не изменял, постоянно бывал на людях. Общительный, шумный, очень веселый, он привлекал к себе всеобщее внимание, старался быть в центре всех литературных и киношных событий. Широкоплечий, плотный, респектабельный, обладающий густым протодьяконским басом, Р., увидев меня на одном литературном вечере, ткнул в меня пухлым пальцем, провозгласив на весь зал с присущей ему непосредственностью:

– О люди! Взгляните на этого молодого господина. У него есть медведь. Живой, настоящий медведь. Представляете? И этого медведя он отдает мне. Поблагодарим же молодого человека за его щедрое сердце!

Раздались аплодисменты, «молодой господин» обрадовался, но Васька, постоянно таскавшийся со мной на различные мероприятия в Центральный Дом журналиста или Дом кино, толкнул меня локтем в бок:

– Только не вздумай возражать! Теперь Мишку никуда пристраивать не нужно, не надо бегать по городу, висеть на телефоне, умолять – возьмите, пожалуйста, медвежонка, возьмите. Тебе же счастье привалило, а ты стоишь столбом!

– Но Р. многодетный папаша, и живется ему очень трудно…

– Ничего, проживет как-нибудь. А детишкам развлечение…

Маститый Р., выйдя на сцену, принимал поздравления, раскланивался; спустившись в зал, вытер клетчатым платком багровое лицо, хлопнул меня по плечу:

– Не сердись, старик, за весь этот спектакль. Мои сорванцы, узнав про медвежонка, покоя мне не дают: привези да привези…

– Что ж, – сказал я. – Если так – берите…

Я честно предупредил Р. об ожидавших его трудностях, однако почтенный мэтр, очень довольный, что меня так легко удалось уломать, ни о чем не хотел слышать, мысленно уже представляя себе, как привозит медведя домой и как отреагируют на появление зверя жена и дети. Эффектное будет зрелище, настоящее кино! В тот же вечер Р. увез Мишку на дачу, которую снимал в небольшом подмосковном поселке. О том, что скажут по поводу появления медведя хозяева дачи, Р. не думал – стоит ли беспокоиться о таких мелочах? И, как выяснилось, не думал совершенно напрасно – хозяева держали дойных коз и испугались, что при виде медведя у них пропадет молоко, поэтому проблемы у Р. возникли сразу же после приезда.

Тем не менее Р. нашел общий язык с хозяевами дачи, и съезжать с нее ему не предложили. Недели две Р. мне не звонил, хотя и обещал, я не сетовал, полагая, что мэтр, по всей вероятности, засел за работу. Сочиняет очередной шедевр. И все-таки мне было тревожно, надо бы проведать Мишку, выяснить, не натворил ли он чего неподобающего.

В раздумьях об этом прошла еще неделя, а в понедельник рано утром меня позвали к телефону. Сотрясая трубку рокочущим басом, Р. осведомился, как я себя чувствую, поинтересовался, чем занимаюсь, поведал о своих творческих планах, долго ругал газетную статью известного критика, я же, томимый недобрыми предчувствиями, рассеянно поддакивал, нетерпеливо ожидая, когда Р. приступит наконец к делу, побудившему его поднять меня в шесть утра. Поговорив еще немного о том о сем, Р. неожиданно попрощался и повесил трубку, видимо так и не решившись затронуть тему, ради которой приехал в районный переговорный пункт и больше часа ждал, пока его соединят с Москвой. Впрочем, мне было и так все ясно, в тот же день я поехал к Р. и забрал Мишку, который так обрадовался моему появлению, что носился по двору потешным галопом, к великому ужасу пасущихся за оградой коз и их владельцев.

– Ты уж извини, старикашка, – пророкотал Р. – Очень жаль отдавать. Одно сознание того, что я единственный сценарист в нашей стране, а быть может (чем черт не шутит?) и во всем мире, который держит у себя настоящего медведя. Наши киношники от зависти лопаются, узнав об этом. И вот приходится отдавать… Счастье мимолетно, как сказал поэт, не помню уже, кто именно. Но главное не в этом, это все пустяки, главное, что от сердца, можно сказать, отрываю – полюбил, привязался. Из-за детей отдаю – паршивцы мои книжки совсем забросили, читать, писать перестали, а у двоих осенью переэкзаменовка. Скоро в школу…

Дома, как ни странно, нас встретили тепло – соскучились по Мишке, соседи, прослышав о его возвращении, приходили поздравить. Все было прекрасно, но я знал, что эйфория продлится недолго.

Так оно и было, проклятая проблема сызнова стала во весь рост, но мир, как говорится, не без добрых людей. Таковым оказался редактор одной из моих книг, встреченный мною случайно на улице. Наслышанный о моих злоключениях, он первым делом спросил, пристроил ли я наконец своего медвежонка. Вздохнув, я сокрушенно развел руками, и глаза редакторского спутника – высокого, импозантного мужчины заблестели. Незнакомец, оказавшийся личным секретарем одного из литературных столпов страны, стал упрашивать отдать медведя ему.

– Ты меня осчастливишь! Всю жизнь мечтал завести медвежонка, и вот появляешься ты. Это судьба так распорядилась, судьба! Соглашайся, дорогой, и я сегодня же увезу топтыгина. У меня под Рязанью двухэтажный особняк, большой участок, рядом озеро…

– Я согласен. Но как вы Мишку повезете? В поезд вас с таким спутником наверняка не пустят.

– О чем речь, дорогой? У меня машина!

Личный секретарь живого классика приехал за медведем на шикарном лимузине. В те годы иномарок в Москве было немного, секретарская машина поражала не только слепящим блеском хромированных деталей, но и внушительными размерами, в нее можно было загрузить добрый десяток медвежат. Мишка, угнездившись в просторной машине, на меня и не взглянул, привык к постоянным отъездам, быть может, усматривая в них своеобразные развлечения. Я же почему-то был уверен, что расстаюсь с медвежонком навсегда, что этот его отъезд – последний. Убеждал в этом и весь облик нового Мишкиного хозяина, его манера держаться, немного высокомерный, покровительственный тон.

– Прощай, дорогой, весьма тебе признателен, – пожал мне руку личсек. – Будет жене сюрприз. Вот уж она обрадуется. Поистине царский подарок! – Произнося это, личный секретарь прославленного классика весь светился, мысленно представляя торжественную церемонию вручения царского подарка, восторженные ахи и охи потрясенной супруги.

На следующий вечер личсек вернулся.

– Выгнала, стерва! Бедного медвежонка не пожалела! – О себе секретарь классика скромно умолчал, но и без слов все было ясно – под глазом личсека красовался внушительный синяк…

И все же наши с Мишкой мытарства однажды закончились, друзья мои Марк и Николай сумели благодаря помощнику одного министра встретиться с его шефом, слывшим большим любителем живой природы, умело разожгли его любопытство, и министр благосклонно согласился медвежонка приютить. Я не возражал, выставив одно-единственное условие – держать мое имя в секрете. Друзья, а затем и министр, посмеявшись, мои условия приняли, и Мишка прожил на министерской даче много лет.