Текст книги "За ядовитыми змеями. Дьявольское отродье"

Автор книги: Юрий Ильинский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 30 страниц)

После долгих уговоров хозяева скрепя сердце согласились оставить гостей в покое, с непременным условием, чтобы каждый из нас лег подле юрты.

Ночь прошла спокойно. Весь следующий день мы провели в степи. Вернулись усталые и после обеда завалились спать. Проснулись, только когда солнце стало садиться.

– Шали! – позвал Марк. – Шали! Где ты?

– Шали! – тотчас подхватил Васька хрипловатым спросонья голосом. – Ты, Шали, давай не шали, вылезай, зачем спрятался?

Мы долго звали проводника, но он куда-то запропастился. Хозяева не понимали нас и недоуменно улыбались. Наконец одна девушка, сообразив, в чем дело, потянула Ваську за рукав к глинобитному сараю и показала на плоскую крышу.

– Там спит? – изумился Васька. – Ай да Шали, видать, поспать мастер. Ну, сейчас я его подниму. По тревоге, как в армии. Шали, по-одъ-ем!

Васька схватил комок глины и метнул на крышу сарая. Потом еще и еще. Бомбардировка продолжалась с минуту, но Шали не откликался.

– Вот это сон! Богатырский… Ничего, я его сейчас подниму. – Васька схватил узкогорлый кувшин с водой, поднялся по приставной лесенке на крышу, как вдруг, выронив кувшин, стремительно спрыгнул вниз. – Там… Там…

Треск разбившейся посуды всполошил туркмен. Они повыскакивали из юрт, окружили Ваську, зашумели. Воспользовавшись возникшей суматохой, я поднялся по шатающейся лесенке и оцепенел: Шали лежал на спине. Его расширенные глаза смотрели на меня в упор, в них копился страх, дрожали слезы, вызванные длительным напряжением. На голой груди проводника мирно грелась на утреннем солнышке огромная мохнатая фаланга! Несчастный Шали боялся шевельнуться и молча смотрел на меня, умоляя о помощи.

Осторожно, стараясь не шуметь, чтобы не спугнуть фалангу, я спустился вниз. Пока я соображал, как прогнать фалангу, чтобы она не укусила Шали, Васька пришел в себя, схватил гусиное крыло, которым подметали мусор, взлетел по лесенке – и не успели мы крикнуть, как он крылом смахнул фалангу едва мне не на голову.

Фалангу тут же прикончили. Николай с омерзением положил на труп пылающую головню, а Шали, бледный, мокрый от пота, кое-как сполз с крыши и бессильно повалился на землю – сказалось нервное напряжение.

Добрый глоток коньяку из медицинский фляжки Марка привел проводника в чувство. Шали рассказал, что проснулся, почувствовав на груди покалывание, и увидел фалангу. Некоторое время страшное существо шевелилось, разгуливая по замершему от страха человеку, выбирало подходящее местечко, а выбрав, заснуло прямо на сердце.

– Сердце у меня колотилось, как бараний хвост. Я боялся, что она услышит стук сердца и вопьется. Несколько часов как мертвый лежал, даже спину судорогой свело, но не шелохнулся. Аллах – свидетель!

Мы боялись, что неприятное происшествие выбьет проводника из колеи – не каждый способен перенести подобное потрясение, но Шали после еще двух-трех глотков «медицинского» напитка стал веселее прежнего и даже подмигнул Марку:

– А ты, Научный, продержишь фалангу на сердце столько времени? А?

– Шали, ты наивный человек. Руководитель нашей группы уже четыре года около себя терпит такую фалангу, что твоей не чета. И…

– Ладно, ладно, Вася. Убедительно прошу тебя на эту тему не распространяться, – рассердился Марк, совершенно не выносивший шуточек друзей относительно осложнений в своей семье. У нашего зоолога не сложились, мягко говоря, отношения с тещей.

Оторопевший Шали недоуменно умолк, размышляя над прозрачным Васькиным намеком весь день, но ни к какому выводу так и не пришел. Спрашивать же Научного постеснялся…

А мы снова в пути. Шали уже оправился от пережитых треволнений и подтрунивает над Васькой, которому сегодня предстоит дежурить на кухне. Василий кашеварить не любит и посему не на шутку расстроен.

Идти легко, несмотря на сорокаградусную жару. Пустыня с раскаленными добела, пышущими зноем песками осталась позади. Чахлые обломанные кустики на солонцах, косматую, седую полынь и подвижные комки перекати-поля сменила буйная зелень. Травянистые холмы покрыты желтыми, синими, белыми цветами.

Шали радостно приплясывает, кричит, что впереди река. Набежавший ветерок приносит запах воды – самого ценного сокровища пустыни.

Весело перекликаемся, ускоряем шаг. Марк ворчит, что при такой скорости он не может наблюдать за «окружающей средой». Васька не выдерживает, догоняет Шали, и оба скрываются в густейших тугаях. Тихо. В лесу перекликаются птицы. И вдруг – крик:

– Бей! Бей!

Выстрел… Другой… Треск сучьев и топот. Мгновение – и мы мчимся через заросли с такой скоростью, какую позволяет развить тяжелая кладь.

Васька с карабином в руках стоит в эффектной позе африканского охотника на носорогов. Даже ногу поставил на свой трофей. А «трофей» являет собой жалкое зрелище. Бурый полугодовалый кабаненок, тонкий мышиный хвостик, розовый «пятачок». Шали брезгливо сплевывает, отходит подальше. Наш проводник, хотя и очень далек от соблюдения требований Корана, свинину не ест и ни за что не дотронется до «нечистого животного». На одной из дневок Васька зло подшутил над Шали, сказав, что похлебка, которую он только что сварил, приготовлена из свиных консервов. Это сообщение повергло проводника в панический страх, вызвало у него судороги, и Василий, пожалев беднягу, тут же признался в обмане, а вечером получил от нас такое «внушение», что запомнил его надолго. Теперь же Василий снова нарушил наш неписаный закон – ни в коем случае не убивать живое без крайней необходимости. По лицу Марка я понял, что сейчас грянет гром.

Марк мельком оглядел кабанчика, подошел к Ваське и, с трудом сдерживаясь, сказал:

– Невелика доблесть подбить беззащитного поросенка! Героем себя чувствуешь, да?

– Беззащитного?! – возмутился Васька. – Да знаешь, как этот беззащитный на меня набросился! На третьей скорости летел, чуть клыками меня не запорол…

Шали пробормотал что-то невнятное, Васька метнул в его сторону яростный взгляд. Марку надоело спорить, он поманил Василия пальцем:

– Иди-ка сюда. Нагибайся, ищи у поросенка клыки. Где они?

Васька порозовел, вытер мокрую шею цветным платком.

– А ты не придирайся! Ну, может быть, и нет клыков… Когда зверь бежит, я ему в зубы смотреть не обязан. Я не зоолог со степенью.

Назревала ссора, а это по нашим неписаным, но сформировавшимся правилам запрещалось категорически. Я счел необходимым залить вспыхнувший огонь.

– Друзья! Распри нам, как вы понимаете, совершенно ни к чему. Но ты, Василий, запомни раз и навсегда – оружие нам дано, так сказать, на всякий случай, а вовсе не для того, чтобы пускать его в ход по любому поводу или без оного. Еще раз напоминаю тебе о наших принципах, которые ты, похоже, подзабыл. И если еще раз повторится…

– Не повторится! Честное пионерское, не повторится! – На Ваську сердиться долго было совершенно невозможно. Он скорчил такую рожу, что мы захохотали, не удержался даже Шали.

– Да я и не думал ссориться, – оправдывался Марк. – Но ведь этот горе-охотник стрелял в слепого зверя.

– Как так?

– Смотрите. У него на веках колонии клещей.

Мы склонились над убитым животным, даже Шали, поборов свое отвращение, приблизился и из-за наших спин с любопытством взглянул на кабанчика. Действительно, на веках поросенка угнездились отвратительные существа: жирненькие тельца паразитов, раздувшихся от высосанной кабаньей крови, наглухо закрыли зрачки, мешая животному видеть. Клещи производили гнуснейшее впечатление. Художник, трепетавший перед любым многоногим, начиная от скорпиона и кончая мирным подмосковным комаришкой, вздрогнул и поспешно отошел, осматривая свою одежду: не прицепился ли случайно клещ.

Молча мы двинулись вниз по течению неширокой речушки, только Марк остался наедине с убитым кабаном, пинцетом оторвал клеща с насиженного места и долго рассматривал его сквозь выпуклые стекла очков.

К вечеру мы вошли в рабочий поселок. Неподалеку располагался небольшой рудник. Это обстоятельство повлияло на национальный состав населения: туркмены, узбеки, киргизы, русские, каракалпаки трудились на руднике, пасли скот, рыбачили, разводили изумительной красоты и резвости коней. Мы остановились недалеко от коневодческого хозяйства, разбили в лесу палатку и легли отдыхать. Шали ушел на ферму, где у него работал двоюродный брат, а Васька развел костер и, проклиная постылые обязанности повара, стал готовить обед. Спать нам, однако, долго не пришлось. Разбудили выстрелы. Выйдя из палатки, мы увидели странную картину. Васька восседал у костра в торжественно-строгой позе восточного владыки. В левой руке он держал ложку, помешивая булькавшую кашу, правой сжимал малокалиберный карабин. Время от времени, не выпуская ложки, он прицеливался и стрелял в трухлявый пень, выглядывавший из травы метрах в двадцати от палатки.

– Гречневая каша с шумовым оформлением? – осведомился Николай, стараясь напускным спокойствием скрыть обуревавшие его чувства: художник, как и многие другие люди, не любил, когда его попусту будили.

– Не угадал, о мастер кисти и этюдника! Обыкновенная спортивная стрельба – ос стреляю.

Только тут мы услышали басовитое гудение крохотных моторчиков. Здоровенные полосатые шершни вились над пнем, ползали по земле у круглого отверстия в потрескавшейся коре. Один из них сунулся в кашу, Васька отогнал его ложкой. Обиженный шершень улетел, громко негодуя.

– Ты бы поосторожней, – мягко проговорил Николай. – Что, если они из гнезд повыскакивают – и на нас. А?

– Чихал я на этих ос с присвистом. Смотри!

Василий бросил ложку в кашу, прицелился. Пуля разорвала шершня на части, высоко взлетело полосатое брюшко.

– Видал?! То-то. Рраз – и ваших нет! И потом, должен же я как-нибудь развлечься, чтобы не заснуть над этой окаянной кашей.

Стрелял Василий и впрямь виртуозно, любую цель разил без промаха. Возразить ему было нечего, а главное, бесполезно – собственное желание Васька считал законом, не считаясь при этом ни с кем и ни с чем. Мы вернулись в палатку. Выстрелы продолжали греметь с разными интервалами, и в конце концов на переговоры с Василием отправился Марк. Зоолог долго о чем-то беседовал с Васькой, но в палатку влез хмурый.

– Похоже, твоя миссия закончилась провалом?

– Не смешно. Грустно, дети мои. Помяните мое слово – навлечет на нас рыжая бестия беду!

Очередной выстрел прервал зоолога, и он безнадежно махнул рукой. Мы задремали, но ненадолго: Марк оказался прав. Тысячекрылая беда ворвалась в палатку как смерч. Пули разбили гнездо шершней, и разъяренные твари, смекнув, откуда им грозит опасность, ринулись в атаку.

Крупный шершень с лета ударил меня в лоб, второй вонзил ядовитое острие в шею, третий вцепился колючими лапками в ухо. Я вскочил, кинулся к выходу, сбив с ног Марка, который упал прямо на Николая. Художник, не питавший особой любви к насекомым, спокойно спал, поэтому передовая эскадрилья шершней благополучно его миновала. Выведенный из блаженного состояния падением пятипудового тела зоолога, художник повалил палатку и, рухнув на землю, забился в брезенте. Вторая волна крылатых чертенят набросилась на очередную жертву и облепила ее, как мухи мед. Отчаянные крики вперемежку с проклятиями еще доносились из-под брезента. Я сдернул брезент, и вся троица, выдирая на бегу из волос завязнувших там шершней, пустилась бежать к спасительным домикам конефермы.

Кросс по сильно пересеченной местности закончился у самой конюшни. Шершни отстали – мы драпали столь резво, что угнаться за нами полосатые злюки не смогли. Здесь нас радушно встретили брат Шали, Берды, приятный черноглазый юноша с родинкой на щеке, сам Шали и… Васька. Наш кашевар, оказывается, первым покинул поле сражения. Мы хотели как следует отчитать безалаберного озорника, но, искусанный, распухший, с заплывшим глазом, он был так жалок, что злость наша мигом улетучилась.

– Хорошо повоевал, – растерянно проговорил Васька, взглянув в карманное зеркальце, и от жалости к себе шмыгнул красным, как свекла, носом. – Ну и личико!

– Да, Вася, – поучительно заметил Шали. – Оса маленький-маленький, но злой-злой. Аллах – свидетель!

– Какие уж тут свидетели, – горестно вздохнул Васька. – Тут и без свидетелей все ясно.

Догорает август, мы собираемся домой. Время – неумолимый распорядитель – предупреждает: пора. Все чаще вспоминаю суматошную свою редакцию, студентов Редакционно-издательского техникума, в котором вечерами я читаю лекции.

Друзья тоже стали излишне задумчивы. Васька беспокоится, ругает какого-то Трофимова, который заменил его на время отпуска. Гоняет небось, а у нее пора задний мост подправить и свечи поменять не мешало бы. «Она» – это черная «Волга», предмет Васькиной гордости.

Николай сделал массу этюдов, его рюкзак набит блокнотами до отказа. Пора засесть в мастерской и писать. Марку тоже хватит работы на всю зиму.

К отъезду готовимся так деятельно и рьяно, что Шали, который пытается уговорить нас принять участие в охоте на кабанов, к вящему удивлению, сочувствия не встречает.

– Надо ехать, друг. Пора! А кабанью охоту мы уже видели – вот он, бесстрашный кабаний истребитель, перед тобой.

Васька сделал вид, что сказанное не имеет к нему ровным счетом никакого отношения. Единственное, чего Шали достиг – буквально вырвал у зоолога согласие отдохнуть здесь еще три дня. Отдыха, как такового, конечно же не было и в помине. Николай с утра уходил на площадку, где объезжали коней, возвращался затемно с ворохом набросков, Марк заперся в комнате Берды, обрабатывал собранный материал. Шали хлопотал по хозяйству, Васька внезапно «заболел» и несколько раз в день бегал на консультации к хорошенькой фельдшерице Лене.

Мне хотелось побыть одному, подумать. Главный редактор перед отъездом попросил меня сделать серию очерков о республиках Средней Азии, я же совершенно не представлял, о чем буду писать.

Я бродил по окрестностям, слушал мелодичные «переговоры» горлиц, думал о своем. Над головой синело небо, ярко светило солнце, на душе было легко и спокойно. После полудня в самом радужном настроении я шагал по холмам, сопровождаемый десятилетним сынишкой Шали, приехавшим в гости к родственникам, – проворным мальчишкой с копной курчавых волос и смышленой, хитрой мордашкой.

Шли, болтая Бог знает о чем, мальчик задавал множество вопросов о Москве, и, казалось, любопытство его было неисчерпаемым. И вдруг игра в вопросы-ответы прервалась, безмятежное шествие неожиданно закончилось – я провалился в пустой колодец, замаскированный сухой травой и кустарником, и тяжело рухнул вниз.

Ружье, с которым я не расставался, стукнувшись стволом и прикладом о края колодца, вырвалось из рук и каким-то чудом осталось наверху. Я сильно ушиб колено и локоть, до крови расцарапал кисть, вдобавок несколько колючек впились в лоб, рассекли щеку.

Секунда – и от мирного настроения осталось одно лишь воспоминание. Боль от ушибов и нелепое положение, в котором я очутился, буквально взбесили меня. Бегло осмотревшись, я увидел, что колодец имеет в глубину метров шесть, в диаметре чуть больше метра, а стенки его настолько гладки, что выбраться без посторонней помощи абсолютно невозможно. С досады я прикусил распухшую губу.

Сейчас мальчик увидит, что я провалился, пошлю его за веревкой на конеферму, он приведет друзей, они меня мигом вызволят. До фермы отсюда километра три, значит, сидеть мне в этой тюрьме часа полтора, не больше.

Несколько минут я молча смотрел вверх, ожидая увидеть мальчика, но он почему-то не показывался. Под ногами тихо шуршал песок, хрустела облетевшая сухая листва. Присмотревшись, я понял, что стенки колодца не такие уж гладкие, как это сперва показалось, кое-где чернели глубокие, молниеобразные трещины. Водой здесь и не пахло. Но где же мальчишка, куда он мог подеваться? Пора бы ему меня обнаружить, не пошел же он дальше в одиночестве…

Как выяснилось позже, ребенок настолько растерялся, что опрометью бросился домой и поднял тревогу, заявив, что на его глазах московский гость провалился сквозь землю.

Я свистнул – тишина. Негромко крикнул – никто не откликался. Слегка удивленный, не понимая, в чем дело, я выждал еще несколько минут, потом терпение лопнуло, я вынул из кожаного чехольчика, висящего на поясе, нож и начал вырубать в твердой глине подобие ступенек.

«Выберусь сам», – подумал я. Слой глины оказался плотным, работа спорилась. Я вырезал ступеньку, ставил ногу, подтягивался, вырубал небольшую ямку для того, чтобы держаться одной рукой, и продолжал работу. Постепенно я проделал половину пути наверх, добрался до глубокой, разветвленной трещины. Обрадованный тем, что теперь не нужно долбить ямку для руки, я подтянулся на носках и тут же обнаружил, что радовался преждевременно – от кончика пальцев до трещины было всего сантиметров двадцать, но как я ни пытался дотянуться до расселины, ничего не получалось. Я даже решил рискнуть, оттолкнуться от последней ступеньки и подпрыгнуть, но, немного подумав, от этой затеи отказался: может обрушиться стенка, не выдержать ступенька, и все пойдет прахом. Пришлось долбить новое углубление. Проклиная эти злополучные два десятка сантиметров, я не подозревал, что именно это ничтожное расстояние спасло мне жизнь.

Несколько ударов ножом – и новая лунка готова. Перехватив нож левой рукой, я вложил правую в только что выдолбленное отверстие под трещиной. Сверху послышался какой-то шорох, скорее шелест, и прямо надо мной в неясном сумраке закачалась страшная треугольная голова, украшенная капюшоном.

Кобра! Тот, кто хоть однажды видел эту опаснейшую тварь, запомнит ее на всю жизнь. Сколько людей на земном шаре загублено коброй, сколько гибнет ежегодно от разящих ударов смертоносной гадины! Змея, по-видимому, была не менее меня удивлена и испугана встречей. Она ритмично раскачивалась, капюшон раздувался, как детский шарик. Холодные, защищенные тусклой пленкой глаза смотрели не мигая.

Кобра грациозно изогнулась: сейчас последует бросок с раскрытой пастью, удар ядовитыми зубами. Бросок молниеносный – 0,24 секунды, и яд проникнет в мое тело, а у меня нет никакой возможности для маневра, уклониться, отскочить невозможно, увернуться немыслимо. Я отшатнулся и, сорвавшись, тяжело грохнулся вниз. Однако в тот момент никакой боли не почувствовал и тотчас оказался на ногах.

Сердце колотилось в груди, как пойманная муха в кулаке. Змея находилась на прежнем месте, я ясно представлял, что получится, если она последует за мной. Затаив дыхание, я смотрел на кобру, застывшую, как изваяние. Глядя на кобру, я вспомнил слова знакомого зоолога, специализирующегося по пресмыкающимся: «Змея – символ вечности, мудрости, быстроты, вероломства, хитрости и коварства».

Обоюдное созерцание продолжалось недолго. Родились новые звуки: за спиной что-то зашуршало, зашелестело. Вообразив, что в колодец спускается целое полчище кобр, я прыгнул вперед и уткнулся разгоряченным лицом в сырую глину. Не обращая внимания на боль, я тотчас обернулся и вздохнул с облегчением. На стенке, противоположной той, где в трещине сидела кобра, слой влажной глины кончался примерно в полуметре от поверхности. Дальше шел сухой суглинок и песок. Теперь песок, вероятно от сотрясения, вызванного моим падением, медленно заструился вниз и, осыпаясь, мелодично шуршал.

Удостоверившись, что кобра продолжает оставаться на старой позиции, я немного успокоился, но на всякий случай отодвинулся подальше. Ко мне вернулось самообладание; маловероятно, чтобы змея, даже оказавшись в столь непростой ситуации, отважилась преследовать человека. Правда, она могла выпасть из трещины и соскользнуть вниз, – но я зорко следил за каждым движением пресмыкающегося и сумел бы переместиться от опасного соседства подальше.

Но почему же никто не приходит мне на выручку? Куда подевался мой маленький спутник? А может, и он провалился в такой же колодец? Но размышлять над этой проблемой долго не пришлось, судьба уготовила мне новое испытание.

Струйки сухого песка нескончаемыми ручейками текли сверху, засыпая мои ботинки; ручейки сливались в поток песчинок. С возрастающим волнением следил я за сухим водопадом.

– Черт! Да ведь это севун!

Мне стало не по себе: движущиеся, льющиеся массы песка невозможно остановить. Они будут стремиться вниз, пока не заполнят колодец доверху. Известны случаи гибели людей в сыпучих песках (зыбунах).

Рывками я освободил ноги из песка. Песок покрывал дно колодца неровным слоем; поминутно вытаскивая то одну, то другую ногу из песка, я заметил, что постепенно ветви надо мной нависают все ниже и ниже: по мере того как песок заполнял колодец, я поднимался все выше и выше, это происходило медленно, почти незаметно, но это происходило! Значит, рано или поздно мне предстоит встреча с коброй, как говорится, лицом к лицу. Открытие не радовало – кобра по-прежнему толстой плетью чернела в глубокой трещине. Еще полчаса – и свидание состоится, если, конечно, до этого меня не засосет песок.

Я не обманулся в предположениях: песок стал жиже, мельче и лился вниз, засасывая, как густой ил. С огромным напряжением, изломав ногти, я вскарабкался на стенку, вырвал ноги из сыпучего месива. От рывка лопнули шнурки ботинка, сорванный с ноги, он остался на дне колодца. Вдобавок я обронил нож, который тотчас же скрылся под слоем песка.

До расселины оставалось менее метра. Следовало долбить лунки на противоположной стороне колодца, но чем – ножа не было, а руками много не нароешь – грунт слежавшийся, твердый. Лихорадочно тасуя мысли, я смотрел вверх, где, покачиваясь, меня ожидала кобра. Не думаю, что она принимала меня за некий экзотический объект охоты, однако было совершенно ясно, что змея видит во мне врага и готовится пустить в ход свое отравленное оружие.

Вблизи кобра казалась мне огромной, вырастая по мере приближения к ней, впрочем, у страха, как известно, глаза велики. Естественно, в создавшейся безвыходной ситуации пресмыкающееся выглядело настоящим чудовищем.

А проклятый севун, продолжая струиться, загонял меня все выше и выше; развязка приближалась. Куда ни кинь – все клин, встречи не миновать. Внизу меня удушит неумолимый песок, наверху поджидает кобра. «Вот где настигла смерть! – мелькнуло в голове. – Обидно! Пройти всю войну от начала до конца и умереть тут так нелепо, на дне заброшенного колодца. Впрочем, все смерти нелепы…»

Неожиданно для самого себя я страшно разозлился, сознание неизбежной гибели буквально взбесило меня. Злость изгнала страх, возникло сумасшедшее желание хватить кобру кулаком – будь что будет, помирать, так с треском! И вдруг…

– Здесь он, здесь! – отчаянно заорали наверху. – Сюда, ребята!

Топот бегущих ног, крики, радостные возгласы.

– Здесь я! – гаркнул я что есть силы. – Здесь, в колодце!

Наверху потемнело, и к ногам упала бухта тонкого каната.

– Юрка, жив? Хватай веревку!

– Жив, жив… Бросьте скорее ружье, тут змея!

Наверху возник короткий спор, полился поток непонятных восточных слов. По интонации догадываюсь, что кого-то сильно ругают. А вот и голос Шали:

– Какой змей? Кипчи-баш?

– Нет, не эфа.

– Кок-лорх?

– Не гюрза. Кобра! Скорее ружье!

Спускается на веревке моя ижевка. Оба ствола заряжены бекасинником. Порядок! Теперь я вооружен, и шансы наши с коброй вроде бы уравнены. А что происходит в трещине, как там моя приятельница кобра? Ага, шум наверху ее встревожил, она втягивается в расселину, но щель слишком узка для крупного пресмыкающегося. Вскидываю ружье и стреляю почти в упор, отгоняя мысль о возможности рикошета.

Оглушительный грохот, дым, фонтан земли, к ногам падает изрешеченный дробью, судорожно подергивающийся хвост пресмыкающегося. Лавина песка, хлынувшего в колодец, тотчас же засыпает его. Хватаюсь за веревку. Рывок, подтягивание, и я на твердой земле, среди друзей.

– Ну вот… – бормочу я, виновато улыбаясь. – Ну все… – И бессильно опускаюсь на камень. – Устал…

Заходящее солнце золотит кроны деревьев. Слитком червонного золота горит в его лучах Васькина шевелюра; легкий ветерок приятно холодит разгоряченное лицо.

– Порядок, – скалит мелкие белые зубы Васька. – Жить будешь, парень. А ну-ка, глотни для профилактики!

Пью обжигающую жидкость, обнимаю друзей…

…Тем, кто, прочитав эти строки, скептически улыбнется, советую побыть с полчасика между двумя смертями, а потом посмотреть в зеркало на выражение своего лица – вряд ли оно будет одухотворенным…