Текст книги "За ядовитыми змеями. Дьявольское отродье"

Автор книги: Юрий Ильинский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 23 (всего у книги 30 страниц)

Лесной пожар – страшное бедствие. В сухое, знойное лето лес вспыхивает от случайной искры, иссушенные жарой деревья горят как факелы. Рочев, сняв сапоги, полез на дерево, спустившись, вытер травой испачканные смолой руки:

– Горит вон в том направлении. Ветер гонит пламя на нас, нужно немедленно уходить.

Мне уже пришлось однажды на Дальнем Востоке пережить нечто подобное, я знал, как опасны лесные пожары: Марк и Николай сознанием опасности, похоже, еще не прониклись, не знали, что лесные пожары бывают верховые и низовые. От низового можно спастись, огонь наступает относительно медленно, верховой же (горят кроны деревьев) вихрем летит по тайге, выбрасывая вперед длинные языки пламени.

Быстро сориентировавшись по компасу, мы решили двигаться строго на север.

– Давайте, братцы, нажимать на педали, не то пропадем!

Мы шли всю ночь, к счастью, светила луна и было довольно светло. Утром лес затянуло пеленой дыма, мы кашляли, протирали слезящиеся глаза; над нами пролетали испуганные птицы. Пламя, подгоняемое ветром, продвигалось быстро, далеко позади гудело и грохотало. Промчалась сумасшедшим галопом пара обезумевших волков, удирали от огня стаи белок, некоторые обрывались с ветвей, падали и бежали по земле. Трава на открывшейся перед нами поляне пришла в движение – это спасались грызуны.

Мы помчались с ними наперегонки, порой наступая на что-то живое, мягкое. Перемешанный с горьким дымом воздух разрывал грудь, вызывал мучительный кашель.

– Огонь заходит слева, – крикнул Рочев, и мы увидели выдвинувшийся далеко вперед длинный язык пламени, грозивший перекрыть нам путь. – Надо прорываться!

Набросив куртки на голову, мы бросились в огонь. Затрещали от жара волосы, перехватило дыхание, спортивная куртка Николая, которой он так гордился (подарок ездившего в зарубежную командировку брата), вспыхнула, Марк заколотил художника по спине ладонями, а у самого бежал по плечу синеватый огонек. Впереди показалось озеро, в черной воде багровели отсветы пламени. С треском свалилась пылающая лесина, и я едва успел увернуться от удара ветвей. Грязные, закопченные, в обгоревшей, разорванной одежде мы вырвались из горящего леса и, подбежав к озеру, прыгнули в воду.

В центре озера был небольшой островок, песчаное блюдечко без малейших признаков растительности. Вплавь мы добрались до островка и черные как черти, мокрые, голодные и злые зачарованно смотрели на развернувшуюся перед нами картину лесного пожара. Стена огня прошла мимо озера, дальше тянулась прогалина шириной метров в тридцать. И тут-то мне открылась еще одна степень опасности лесного пожара, я понял, почему огонь иногда продвигается очень быстро, рвется вперед как бы скачками. Когда пламя вышло к прогалине, казалось, что пожар вот-вот утихнет – растительности здесь не было, почва каменистая, песок, – но не тут-то было! Громадный кусок огня, величиной с трехэтажный дом, подхваченный порывом ветра, пролетел по воздуху, перелетел через прогалину и с гулом ударился о стройную шеренгу стоявших на другой стороне просеки деревьев; хвойник тотчас запылал…

Мы простояли на островке несколько часов, вместе с нами находились четыре белки; на дальнем конце островка, у самой кромки воды, сидела лиса.

…Когда пламя ушло, мы переплыли на берег и побрели по черной, дымящейся пустыне.

В таежной деревушке Медвежье домов меньше десятка. Жили здесь охотники, промышлявшие соболя да белку, хозяйство вели натуральное, в ближайший городок за порохом, дробью, сахаром и солью наезжали крайне редко. Мы остановились у дальних родственников Рочева, милых, гостеприимных людей; в баньке хорошенько попарились, отдохнули. Хозяину Емельяну Сергеевичу перевалило за семьдесят, но он бодр, на здоровье не сетует и каждый раз с началом охотничьего сезона уходит в тайгу. Собирается промышлять и на этот раз, хотя год выдался плохой – грибы, ягоды, орехи не уродились и с медведями в лесу лучше не встречаться.

– Осень еще толком не наступила, начало сентября, а они уже шкодничают – курятники очищают, собаку соседскую утащили. Оно и понятно: летом медведи отъедаются, жир нагуливают, чтобы всю зиму в берлоге проспать, а сегодня жир не запасли – бескормица. Значит, в берлоги не залягут, будут по лесу шастать, шатунничать, а от шатунов, известно, добра не жди – истинные разбойники. И шустрые – от них не убежишь!

– А ружье на что, Емельян Сергеевич?

– Ружье сгодится, ежели ты мишку первым увидишь, а ну как первым узрит тебя он? Сначала ружье отнимет, погрызет его, покорежит, а потом и за человека возьмется: заломает! Такое у нас бывало…

Мне не однажды доводилось слышать нелестное о повадках шатунов. Словно понимая, откуда исходит опасность, повстречавшие в лесу охотника шатуны порой вымещают свою ярость прежде всего на оружии, а уж потом… Кстати, не одни медведи знают сокрушающую силу огнестрельного оружия, попробуйте подойти с ружьем к сидящим на земле воронам, и они немедленно улетят, человека же безоружного подпускают совсем близко. «Наслышаны» о ружьях и собаки, заметив направленное на них ружье, они тотчас же убегают.

Так уж повелось, что на Руси привыкли думать о медведе как о существе добродушном, эдаком безобидном увальне, который смешит нас в цирке, выступает таковым в сказках и мультфильмах. Недаром символом проходившей в Москве международной спортивной Олимпиады стал «наш ласковый мишка», именно так пелось в песне, посвященной торжественной церемонии окончания московских Олимпийских игр. Взлетевший в московское небо над стадионом резиновый «ласковый мишка» выглядел и впрямь очень симпатичным, однако попадаться где-нибудь в лесу мишке настоящему не рекомендую – порвет в лапшу.

Странствуя по Уссурийской тайге, я однажды наткнулся на истерзанную, но еще живую лошадь и по обнаруженным вокруг следам понял, что искалечил ее медведь. В тот год бескормица вынудила зверей искать себе пропитание, не считаясь ни с чем, сделала медведей способными не только опустошить курятник, но и вломиться в избу, расправиться с находящимися там людьми. На Дальнем Востоке я не раз слышал о гибели людей, растерзанных медведями, в одном из сел медведи напали на тракториста, не отпугнул хищников и рокот работающего мотора – тракторист погиб. Были отмечены случаи нападения медведей на отдыхающих автомобилистов.

Наши хозяева медведей не жаловали, по их словам, медведи в неурожайные годы сатанеют от голода, рыскают по тайге в поисках добычи, уничтожая все живое. Особенно ополчилась на медведей хозяйка:

– А наглые становятся до невозможности. В нормальные годы, бывало, с бабами по ягоды пойдем и обязательно с косолапыми повстречаемся – ягоды они очень даже уважают. Так вот, людей увидят – и бежать, только кусты трещат. А в бескормицу не приведи Господь нарваться на медведя! В нашей деревне четверых погубили – охотника да двух ребятишек.

– Вы сказали – четверых, а четвертый кто?

– Соседка, бабка Марья. Стряпала она, а медведь, не к ночи будь помянут, в избу и вломись! Марью в охапку и в тайгу уволок, она и крикнуть не успела. В соседнем дворе женщина корову доила, видела, шум подняла, мужики ружья похватали и вдогонку, да куда там – нешто его догонишь? Потом нашли горемычную, схоронили. Вот так-то! Уж вы, гостенечки дорогие, в тайге поберегитесь, год нынче голодный…

Хозяин, уложивший за свою долгую жизнь не одного медведя, обратил наше внимание на другое:

– Медведь, он и есть медведь – добра от него не жди. Но до чего же хитер, окаянец! Лося ему завалить непросто, лось зверь сторожкий, чуткий, догнать его трудно, хоть мишка бегать горазд, когда нужно, скачет как лошадь. И что делает, хитрован! Забьется подальше в чащобу и ну орать по-лосиному. А у лосей самое время драк, вызывают друг дружку на бой, сходятся и силой меряются. Услышит лось такой сигнал и бежит, чтобы другого лося встретить, прямо медведю в лапы. Тут лосю и конец, ни рога, ни копыта не спасут.

Мы слушали хозяев с интересом, полагая в душе, что они подчас преувеличивают, особенно насчет бабки Марьи. Рочев, выросший в тайге, в услышанном не сомневался, мы с Николаем поглядывали на Марка, однако зоолог дипломатично помалкивал – ничего не опровергал, но и не подтверждал. Впрочем, неудивительно, что мы воспринимали рассказы хозяев с немалой долей скептицизма: всем известна истина, гласящая, что покуда сам не увидишь да не прочувствуешь – не поверишь. К сожалению, очень скоро всем нам пришлось изменить свое мнение о медведях; произошло событие, заставившее нас это сделать…

Все явственнее ощущалось приближение осени. Пожелтели листва и трава, ночи стали холодными, воздух – прозрачным. Хорошо отдохнув, набравшись сил и новых впечатлений, мы готовились вернуться в город – отпуска наши заканчивались. Николай, вольный художник, не стесненный рамками служебной дисциплины, уговаривал нас повременить с отъездом, сам он решил на неделю задержаться, чтобы закончить картину, мы же вступать в конфликт с трудовым законодательством и собственной совестью не хотели и не могли. Понимая это, Николай смирился, целыми днями пропадал в тайге, работал от зари до зари, постоянно отбиваясь от Марка, заставлявшего художника брать с собой ружье, что Николай считал совершенно излишним. На все наши доводы художник отвечал, что не знает ни одного случая нападения медведей на служителей муз, поэтому тащить ружье и патронташ ни к чему, и так вещей полно, один этюдник чего стоит.

То утро, как и предыдущие, началось очередной перепалкой: Коля, по обыкновению, уверял, что далеко уходить не собирается, будет работать метрах в двухстах от деревни, на опушке леса, однако Марк все же настоял на своем и заставил художника взять двустволку.

– Какой же ты все-таки зануда, Маркуша! Пристал как банный лист к…

– Можешь считать меня кем угодно, но без ружья я тебя в тайгу не отпущу; уговаривать меня бесполезно.

– Ладно. Ладно, изверг рода человеческого! Будь по-твоему. Но помни, если сегодня не придет ко мне вдохновение, повинен в этом будешь ты.

– Придет, не волнуйся. А если и не придет, то человечество переживет как-нибудь. Шедевром больше, шедевром меньше…

После долгого препирательства, ставшего в последнее время своего рода традицией, Николай отправился творить, Марк засел за свой дневник, Рочев помогал хозяину чинить прохудившуюся крышу сарая, я же решил посидеть дома: накануне немного простудился. Незадолго до полудня стук топоров у сарая умолк и все мужское население нашего дома устроило во дворе перекур. В этот момент вдалеке грянул выстрел.

Что такое? Николай был противником охоты и очень гордился тем, что никого из четвероногих или пернатых не убил, хотя, как ни парадоксально, стрелять любил и даже какое-то время занимался в спортивном обществе, участвовал в соревнованиях по стрельбе из малокалиберной винтовки. Он и с Марком спорил лишь потому, что боялся угодить в ситуацию, когда волей-неволей будет вынужден применить оружие против каких-либо обитателей тайги; поэтому было ясно – если уж Николай стреляет, значит, ему грозит опасность.

Схватив ружья, мы выбежали за околицу деревни и остановились, пытаясь определить нужное направление. Рочев указал на тропу, ведущую к поляне, которую Николай облюбовал, написав там два этюда. С поляны открывался великолепный вид на небольшое озеро, к которому вплотную подступала тайга.

Первым, что мы увидели, был валявшийся на земле этюдник, подбежав к озеру, мы наткнулись и на художника, он лежал на спине, глаза закрыты, лицо окровавлено. Кровь лилась из рваных ран на щеке и подбородке. Неподалеку в траве тускло поблескивала двустволка с разбитым в щепы прикладом.

Мы перенесли художника домой, он уже пришел в себя и негромко стонал. Когда промыли и перевязали раны – кровь удалось остановить с трудом, – Николай немного успокоился и рассказал, что с ним произошло.

Художник увлеченно работал, когда неожиданно перед ним возник здоровенный медведь. Приближения зверя Николай не слышал, медведь подкрадывался бесшумно. Художник схватил ружье, но оно тотчас же было выбито из рук, а художник, получив удар по голове когтистой лапой, упал. Ошеломленный, он тут же вскочил на ноги, не зная, что предпринять, а тем временем мишка расправлялся с ружьем, с силой хватил его об пенек, в результате чего произошел выстрел.

Взревев, медведь бросил ружье, сгреб художника в охапку, стиснул и поволок по берегу. Страха не было, говорил Николай, лишь ощущение чего-то нереального, зловонное дыхание да утробный рык разъяренного зверя. Больше Николай не помнил ничего. Как медведь его выпустил и почему оставил в покое, объяснить не смог не только все еще пребывающий в шоке от испытанного потрясения художник, но и никто из нас. Молчал даже наш хозяин, только головой покачивал: ну и дела…

Николаю досталось основательно: помимо раны на голове у него было прокушено плечо, болела грудь, помятая медведем, и Марк подозревал, что повреждены ребра. Хозяйка принесла три домотканых полотенца, сшила их вместе, и мы с Марком туго перебинтовали художнику грудь. Впоследствии выяснилось, что ребра, к счастью, остались целы, просто объятия медведя были слишком уж крепкими.

Долечивался Николай в Москве. Между прочим, охотой он так и не соблазнился, продолжая утверждать, что ружья путешественникам не нужны – лишний груз.

– Без этого груза медведи тебя в другой раз не помилуют. Разве можно ходить в лес без оружия? Безоружный в лесу – все равно что голый! – возмущался Васька.

– Можно, можно…

– Тоже мне гуманист выискался! Небось была бы возможность, мишку, который хотел тебя похитить и слопать, уложил бы не задумываясь!

– Ошибаешься, Вася. Пальнул бы в воздух, этого достаточно, чтобы отпугнуть зверя. Кроме того, я принципиальный противник охоты…

– Знаю, знаю. Но принципы для того и существуют, чтобы их нарушать. Лично мне это доставляет большое удовольствие…

Глава шестая
Обезьянка Фока

В детстве я очень хотел иметь обезьянку. Как ни странно, о том же всю жизнь мечтала моя мама. Чем привлекало экзотическое животное скромную сельскую библиотекаршу, сказать затрудняюсь. К большинству моих питомцев мама относилась доброжелательно, к другим была равнодушна, иные вызывали у нее отвращение, а некоторых она панически боялась; обезьянка же была ее розовой, несбыточной мечтой. Я рос, с годами утверждаясь в своем желании, однако не надеялся, что оно когда-либо сможет осуществиться – не было для этого, как говорится, никаких предпосылок. Ни малейших.

Впервые обезьянку я увидел в подмосковной электричке. В вагон вошел, покачиваясь, изрядно подвыпивший мужик, неся на плече странное создание в голубом платьице с похожим на печеное яблоко личиком и грустными глазами.

– Кто желает узнать свою судьбу, уважаемые пассажиры? Подходите, сейчас Фока вам ее расскажет.

Обезьянка вытаскивала из ящичка сложенные конвертиком бумажки, протягивала улыбающимся людям, а в потрепанный картуз ее хозяина дождем сыпались, звеня, мелкие монеты.

– А теперь мы всех поблагодарим, поклонимся и немножко потанцуем. – Мужик подергал прикрепленный к туловищу маленькой гадалки поводок, обезьянка затопталась на его плече, мужик тоже приплясывал, сипел пропитым голосом:

 
Обезьянка Фока
Прыгает высоко…
 

Обезьяны мне с тех пор не встречались, но детская мечта не выветрилась с годами, не исчезла, хранилась в загадочных тайниках памяти, изредка о себе напоминая, однако я всякий раз был вынужден себя одергивать – нечего витать в облаках, достать обезьянку невозможно, даже если очень этого захотеть: в московских зоомагазинах только золотые рыбки, канарейки да попугайчики-неразлучники; на знаменитом Птичьем рынке обезьянами не торгуют; знакомых дипломатов, которые могли бы привезти обезьянку из Индии, Африки или Южной Америки, у меня нет; да и стоят эти животные бешеные деньги.

Как подчас в жизни бывает, помог Его Величество Случай. Кто-то сказал мне, что вроде бы Уголок Дурова собирается расстаться с одной из своих обезьян. Узнав по справочной номер телефона, я позвонил в любимую всей столичной детворой организацию, где информацию подтвердили, – действительно, руководство намерено пристроить в добрые руки одно из животных.

– Отлично! Но… простите, сколько стоит ваша обезьяна?

– Мы отдаем ее бесплатно. Если желаете, дадим и клетку.

Бесплатно! Я ушам своим не поверил: отдают обезьянку бесплатно, еще и клетку предлагают! Собственно, а нужна ли клетка? Я живу один, пусть обезьянка бегает по квартире, незачем ее стеснять. Однако чем кормить животное, как его содержать? Я же ничего толком об обезьянах не знаю…

Позвонив Марку, я, задыхаясь от волнения, рассказал ему о своей фантастической удаче.

– Ты действительно считаешь, что тебе повезло? Ты в этом твердо уверен? Если так, нужно хорошенько все продумать. Главное, не торопиться… – Марк бубнил еще что-то, но я его не слушал: обезьяна! У меня будет обезьянка!

В Уголке имени Дурова, ныне всемирно известном Театре зверей, меня встретила очаровательная молодая женщина, представительница знаменитой династии цирковых артистов Наталия Юрьевна Дурова. Похвалив за принятое мною решение, которое Наташа почему-то назвала благородным, она продемонстрировала мне своих питомцев. Наиболее запомнился огромный медведь. Заинтересовавшись моей шляпой, он попытался ее схватить, когда же я попятился назад, общительный мишка протянул мне когтистую лапу, но я уже имел некоторый опыт общения с его сородичами, поэтому от лапопожатия уклонился. Полюбовавшись на пеликана, павлинов и других пернатых и четвероногих артистов, я осторожно осведомился насчет обезьянки – где же она, моя желанная?

– Мы поместили ее в самом конце зала, позади клеток с хищниками, подальше от посетителей.

И вот я увидел то, ради чего приехал, – обезьяна производила неизгладимое впечатление. Большая, сжавшаяся в комок, взъерошенная, она сидела на полу, злобно ощерившись, а когда мы приблизились, бешено рванулась вперед, ухватила решетку и так ее затрясла, что громоздкая клетка заходила ходуном. На оскаленную пасть страшно было смотреть. Потом обезьяна заметалась вдоль решетки, испуская воинственные крики, пыталась до нас дотянуться.

– Она немного нервничает, – пояснила Наташа. – Вообще это на нее не похоже, характер у обезьянки чудесный.

– Это видно. А почему вы ее отдаете? К тому же бесплатно?

– Знаете ли, – Наталия Юрьевна вздохнула, – животное оказалось бесперспективным, дрессировке не поддается. Мы много работали с этой обезьяной, но, к сожалению, безуспешно, поэтому вынуждены с ней расстаться.

«Хорошенькое дело, – подумал я, – у всемирно известных дрессировщиков ничего не получается, а у меня, выходит, получиться должно?» Много лет спустя, встретившись с Наталией Юрьевной на одном из заседаний Союза писателей, членами которого мы оба являлись, я напомнил ей о своем неудачном «обезьяньем» визите.

– Ах, как вы меня тогда огорчили! – воскликнула Наталия Юрьевна. – Мы так и не смогли эту обезьянку пристроить. Почему-то никто не захотел взять нашу лапочку. Пришлось отдать ее в зоопарк…

– Действительно, странно. Такая миленькая, такая миленькая…

Наталия Юрьевна погрозила мне пальцем и рассмеялась.

И все же – бывают же чудеса на свете! – мне принесли обезьянку. Вот так просто взяли и принесли! Обезьянку доставила незнакомая женщина в кошелке, накрытой старым клетчатым платком. Предварительно дама сообщила по телефону, что должна передать мне небольшую посылочку. От кого именно, она не знает, так как ее попросил об этой любезности один знакомый, которого в свою очередь тоже об этом кто-то попросил.

Дама опаздывала на поезд; поставив кошелку на тумбочку в прихожей, поспешила уйти, пожелав мне всяческих благ и прежде всего не скучать. Мне показалось, что, произнося последние слова, она с трудом удерживалась от смеха. Дама упорхнула, я взял сумку и отнес ее в комнату.

Видимо, кто-то из земляков, вспомнив о моем существовании, воспользовавшись оказией, прислал деревенские гостинцы – ягоды, маринованные грибы, варенье. Наверное, в сумке есть письмо или записка, нужно поблагодарить заботливого человека. Я склонился над сумкой, чтобы достать продукты и положить их в холодильник, в этот момент платок вдруг сдвинулся и из сумки вынырнула потешная мордочка, круглая, с лукавинкой, глазки с любопытством уставились на меня. Мать честная, обезьянка!

Трудно передать мое состояние в эти минуты! Радость, безмерная радость охватила меня – сбылась, сбылась давнишняя мечта. Но вскоре радость сменилась тревогой – чем кормить обезьянку? Как уберечь ее от простуды? Как создать ей более-менее сносные условия в наших отнюдь не тропических широтах? И где, наконец, держать обезьянку – клетки у меня нет, а оставлять ее одну, когда я уйду на работу, рискованно – расколотит, чего доброго, окна, упадет с восьмого этажа, разобьется. Да и ручная ли она или только что из леса?

Вопросов возникло много, и все они требовали незамедлительного ответа, но ответить на них мог только Марк, а он сейчас на работе и очень не любит, когда его беспокоят. Тем не менее потревожить ученого мужа придется. Но прежде чем звонить Марку, следует поближе познакомиться с моим новым питомцем, получить хоть какое-то представление о его характере и наклонностях, и получить необходимые данные с наименьшими потерями – не стерлось еще в памяти мое посещение Уголка Дурова и зубастое страшилище, свирепо рвущее решетку. Брать обезьянку в руки было боязно, однако опасался я совершенно напрасно. Едва только я бережно, словно грудного младенца, взял обезьянку, крохотные пальчики легли на мой подбородок, головка доверчиво прижалась к моей груди, и я понял, что присланная мне неизвестным доброжелателем обезьянка еще совсем маленькая, детеныш.

И это действительно было так; однако, считая обезьянку несмышленышем, я жестоко ошибался, – дальнейшее показало, что младенчик был более чем самостоятельным, любопытным, на редкость озорным, и скучать его приемному папочке, безусловно, не пришлось. А покуда я укачивал малыша, он блаженно щурился, притворялся, что дремлет, и делал это лишь для того, чтобы притупить мою бдительность. Воспользовавшись тем, что я немного расслабился, обезьянка вытащила из внутреннего кармана моего пиджака китайскую авторучку – подарок шефа, попробовала ее на зубах, раскусила, залив чернилами свежую сорочку, чего я, изнывая под бременем обрушившихся на меня проблем, конечно же не заметил.

Сняв трубку, я набрал номер телефона института, где работал Марк, умолил подошедшую к аппарату сотрудницу извлечь Марка с какого-то проходившего здесь симпозиума – чего это стоило! И, услышав в трубке раздраженный голос друга, не нашел ничего лучшего, как спросить, знает ли он, кто сейчас прильнул к моей груди.

Молодой ученый задохнулся от возмущения:

– Ты позвал меня к телефону только затем, чтобы задавать идиотские вопросы?

– Но, Маркуша, войди в мое положение. Мне принесли обезьянку!

– Не морочь голову! Игрушечную, что ли?

– Настоящую. Живую!

– Не врешь? Ну, тогда я тебе не завидую. – И Марк, забыв о симпозиуме, обрушился на меня, упрекая в поразительном легкомыслии и прочих смертных грехах.

– Прости, тебе, кажется, некогда?

– Конечно, некогда, черт тебя задери!

– В таком случае посоветуй хотя бы, чем ее кормить?

– Ничем! Слышишь, ничем! Пусть немного поголодает. Вечером я тебя проинструктирую, а предварительно сам посоветуюсь относительно твоей кикиморы кое с кем. А сейчас ты ее напои, да смотри сам на радостях не напейся!

Добросовестно выполнив указания друга, я наконец получил возможность получше рассмотреть доставшееся мне сокровище. Конечно же мне подарили не гориллу или шимпанзе, не орангутана, а, скорее всего, рядовую мартышку. Впрочем, возможно, я ошибался и обезьянка принадлежала к другой породе. Маленькая, личико больше похоже на карнавальную маску, чем на печеное яблочко, как поначалу мне показалось, выразительные глазки-пуговки, непомерно длинный хвост. Обезьянка то и дело путалась в нем, спотыкалась, иногда просто не знала, куда его деть. Брюшко у нее было светлым, шкурка пепельная, бросались в глаза некоторые отличительные признаки, свидетельствующие о том, что передо мной ярко выраженный представитель сильного пола.

Не дожидаясь звонка Марка, я на свой страх и риск предложил малышу сладкую булочку, несколько виноградин. Угощение было принято благосклонно, видно было, что обезьянка проголодалась. Тем не менее на пищу она жадно не набросилась, откусывала от виноградин по маленькому кусочку и с наслаждением жевала, разламывая булку тонкими пальчиками.

Насытившись, обезьянка прошлась по комнате – дверь в кухню я затворил, водворив туда предварительно на всякий случай кота и собаку, чем последние остались очень недовольны. Обследовав комнату, обезьянка прыгнула мне на плечо, сползла на руки и прижалась к груди. Достав из шкафа старый свитер, я бросил его на тахту, посадил на свитер обезьянку, но она тут же вновь оказалась на моем плече. Я повторил свой маневр, но с тем же результатом – то ли ложе обезьянке не понравилось, то ли спать она не хотела. «Ладно, – подумал я, – спать захочет, найдет, где прилечь». И был совершенно прав, так как убедился, что обезьянка жила в режиме большинства людей – спала ночью, а днем бодрствовала.

Видя, что я оставил ее в покое, обезьянка забегала вокруг стола, поглядывая на меня, словно приглашая принять участие в этом увлекательном занятии. Убедившись, что составить ей компанию я не собираюсь, обезьянка заскакала по полу, но не прельстила меня и этим, приступила к выполнению упражнения, которое можно было назвать прыжки на месте, причем подпрыгивала так высоко, что я диву давался, прыгала как мячик, легко отрываясь от пола, прыгала все выше и выше, словно вознамерилась допрыгнуть до потолка. Я смотрел на обезьянку, а в памяти всплывала услышанная в далеком детстве забавная песенка:

 
Обезьянка Фока
Прыгает высоко.
 

Так новый питомец подсказал мне, как его назвать.

Марк позвонил поздно вечером, инструктировал меня больше часа, выдав все необходимые рекомендации. Поблагодарив друга, я повесил трубку, тщательно записал все указания и хотел накормить изголодавшегося Фоку, но он мирно спал на тахте, сбросив свитер на пол, спал так сладко, что я не стал его будить, улегся рядом и заснул.

Утром мягкая лапка ухватила меня за нос, пробуждение было не из приятных. Увидев, что я проснулся, Фока очень обрадовался, уселся мне на грудь и начал старательно разглаживать мне усы. Странное было ощущение…

Поднявшись, я начал было делать зарядку, но увидел нечто, заставившее меня бросить все, бежать за тряпкой и заняться уборкой того, что я увидел. Фока поставил передо мной еще одну проблему, требующую безотлагательного решения. Научить обезьянку пользоваться туалетом, очевидно, вряд ли удастся, значит, нужно как-то приспосабливаться. Позднее выход из положения был найден, но задача оказалась не из легких, а пока же Фока выбором какого-либо одного местечка утруждать себя не желал и освобождался от ненужностей, когда чувствовал в этом необходимость, где попало.

По пути на работу я купил детский горшочек, вызвав в редакции дружный смех, стойко выдержал шуточки коллег, всевозможные высказывания по поводу покупки и различные предположения, за которые я готов был их растерзать. А Фоке горшочек понравился настолько, что он включил этот сугубо определенного предназначения предмет в реестр своих любимых игрушек и в самые неподходящие моменты, например когда у меня были гости, таскал его по всей квартире с грохотом и звоном, а однажды, к ужасу присутствующих, водрузил его прямо на стол. По прямому назначению горшочек так и не использовался, вместо него для этой цели пришлось приспособить маленькое пластмассовое корытце.

Первая неделя была сплошным кошмаром, к концу ее я впервые понял, что у меня, оказывается, есть нервы. И неудивительно – поселившийся в квартире маленький негодяй мотал мне их с утра до позднего вечера. И хотя нередко, глядя на его уморительные ужимки и прыжки, я смеялся до слез, однако, возвращаясь с работы и обозревая содеянное Фокой за время моего отсутствия, мне хотелось его задушить. Щупленький, тщедушный Фока был просто неутомим по части всяческих проказ, постоянно находил все новые и новые объекты для своих разрушительных исследований, после чего большинство этих объектов превращалось в ничто. Начал он с того, что скрупулезно и последовательно изучил все находящееся в комнате, в кухню я Фоку не пускал, боясь, что он откроет газ, спички убирал подальше, в ящик кухонного стола, приладив к нему навесной замочек. В комнате же не было вещи, которую Фока бы не потрогал, не попытался приспособить для своих игр. С письменного стола, постоянно заваленного всякой мелочью, пришлось убрать все, если же я что-либо убирать забывал, Фока забытое ломал. Справедливости ради замечу, что портил он не все, иной раз поступал по-другому – брал заинтересовавший его предмет и прятал так, что можно было перерыть всю квартиру, найти что угодно, но только не то, что ищешь. Всякие карандаши, ластики, перочинный ножичек, разные побрякушки, фигурки животных, которые я много лет коллекционировал, – все это было мелочью по сравнению с вещами, крайне необходимыми. Однажды мне понадобилось заменить изношенную ленту пишущей машинки. Вынув старую, я выбросил ее в мусоропровод – и поступил в высшей степени неосмотрительно. Новые ленты стопочкой лежали на полке – пять или шесть красных картонных коробочек. Встав на стул, я пошарил на полке и не нашел ни одной – ленты исчезли. А на столе лежал готовый очерк, который нужно было срочно перепечатать и утром отнести редактору. Что делать? Поиски ленты ни к чему не привели, хотя я носился по квартире как безумный и перерыл буквально все. Искал я ленту до поздней ночи, кляня себя за то, что не сообразил съездить к знакомой машинистке, которая отстукала бы мне рукопись за полчаса. В результате очерк был сдан с опозданием, в очередной номер газеты пошел другой материал, мне же пришлось выслушать нотацию редактора, возмущенного моей недисциплинированностью. Месяца через полтора я обнаружил пропажу – все коробки с лентами оказались в кармане моего полушубка, висевшего в шкафу! И подобных фактов было немало. Чтобы обезопасить себя от неприятностей, пришлось все мало-мальски нужное прятать либо выносить в кухню.

Не принимая во внимание профессию своего хозяина, Фока весьма своеобразно относился к его книгам. Некоторые просто сбрасывал на пол, как ненужный хлам, другие перелистывал, не спеша разглядывал иллюстрации и фотографии, иные – таких, к счастью, было немного – немилосердно рвал в клочки. Спасая свою библиотеку, я перенес все ценное на антресоли, а часть книг убрал в стенной шкаф. Все находившиеся в квартире вещи, за исключением мебели, Фока поделил на несколько категорий: некоторые старался упорно не замечать, другие перекладывал с места на место, к третьим, особенно к венику, проникался лютой ненавистью и использовал малейшую возможность, чтобы на них напасть. Злосчастный веник он ломал и даже грыз. Чем бедняжка веник провинился? Больно было смотреть, с каким остервенением Фока его терзал. У меня руки чесались, хотелось веник отобрать и обломать то, что от него осталось, о зарвавшегося Фоку.