Текст книги "За ядовитыми змеями. Дьявольское отродье"

Автор книги: Юрий Ильинский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 30 страниц)

Глава вторая
В песках Средней Азии

В конце июля наш маленький отряд снова двинулся в путь. Время было выбрано явно неудачное, летом в этих краях стоит невероятная жара, в чем нам сразу же пришлось убедиться. Однако по каким-то причинам выбрать более подходящее время нам не удалось, вот и пришлось испытать все то, что мы испытали.

Нам предстояло совершить многокилометровый марш по пустыне и выйти к Зарафшанскому хребту. Говоря откровенно, пески нам порядком надоели, мы измотаны и плетемся еле-еле. Убийственная жара, отсутствие водоемов, непрерывная погоня за пресмыкающимися, постоянная жажда – и так каждый день с утра и до ночи. Старыми караванными тропами мы преодолели зыбучие пески Сундукли, пересекли Каршинскую степь и наткнулись на нитевидный ручеек с чахлой растительностью на глинистых берегах и остановились на дневку.

Долго искали этот ручей на крупномасштабной карте и в конце концов нашли, однако вопреки всякой логике он почему-то назывался речкой Кашкадарьей. Здесь, в Туркмении, множество рек, больших и малых, имели окончание «дарья» – Санхаадарья, Кызылдарья…

Мы разбили палатку. Курбан отправился ломать черный саксаул для костра – настал его черед кашеварить. Николай устанавливал этюдник, растирал краски, а Марк и я пошли бродить по окрестностям.

Речушку перешли вброд, едва замочив ноги. Белый мелкий песок громоздился дюнами, стекал с гребней барханов. Марк внимательно приглядывался к следам на песке и указал на две нешироких полосы:

– Змеи проползли. Но куда они подевались?

Следы тянулись к кусту саксаула и обрывались. Мы тщательно осмотрели все вокруг, однако оставивших следы существ обнаружить не смогли. Но вот Марк остановился, приложил палец к губам:

– Плавают!

Зоолог указал на песчаный холмик. Его поверхность медленно перемещалась, змеи ползли под слоем песка, «плыли», песчинки шевелились на гибких телах пресмыкающихся, выдавая их путь. Впрочем, это движение песка было едва заметно.

Я шагнул вперед, ткнул рогулькой в песок, поддел извивающуюся змею, вытащил ее на поверхность. Ошеломленное пресмыкающееся лежало неподвижно. Подойти поближе я не рисковал, Марк снисходительно улыбнулся моей нерешительности:

– Это степной удавчик, существо безвредное.

Марк присел на песок, взял удавчика в руки. Удавчик почти не сопротивлялся, только как-то странно пригибал голову, словно кланялся пленившему его человеку. Я осторожно погладил змею пальцами по шероховатой шкурке, удавчик воспринял прикосновение моей руки спокойно, никаких попыток к бегству не делал. Опущенный на песок, он тотчас же окунул в него плоскую головку и застыл.

– Воображает, что спрятался от нас, – засмеялся Марк. – Змея безобидная, даже полезная – уничтожает мышей. Постой, постой! Ведь здесь должен быть второй – след-то был не один!

Правая рука зоолога, пострадавшая во время схватки с вараном, все еще была на перевязи. Марк вынул из чехла короткий узбекский нож с наборной рукояткой и принялся исследовать песок. Я рассеянно следил за действиями товарища, как вдруг совсем рядом, прямо за его спиной, песок слегка зашевелился, и вынырнула на поверхность треугольная голова. Змея, притом ядовитая – это было ясно даже мне. От подобного соседства хорошего ждать не приходилось. Змея медленно, словно нехотя, выползла из кучи песка, вытягивая толстое тело.

Гадюка! Я хотел предупредить Марка, вскочить, отбежать в сторону, но странная, необъяснимая скованность не давала возможности встать, не позволяла даже крикнуть.

Гадюка вытащила из песка кончик хвоста и стала неторопливо свертываться в кольца. В косых лучах заходящего солнца она была необыкновенно красива. Светло-серая, пепельная шкурка змеи по всему хребту от затылка до тупого кончика хвоста была разрисована черными треугольниками.

Трудно сказать, сколько томительных секунд продолжалось взаимное разглядывание. Марк, который по-прежнему ничего не подозревал, продолжал возиться с удавчиком, бурча под нос какую-то студенческую песенку, безбожно коверкая мотив, проглатывая слова. Марк был, конечно, никудышным певцом, и, видимо, поэтому песня змее не понравилась. Встревоженное звуками его голоса пресмыкающееся оторвало от песка тяжелую голову, насторожилось, высунуло длинный, раздвоенный язык, похоже, что оно соображало, как ему следует поступить, а я понял, что нужно действовать, остаются считанные секунды.

Было ли так в действительности, или у страха, как говорится, глаза велики, не знаю, скорее всего, можно предположить последнее, ибо я, разумеется, мог предупредить зоолога об опасности, но почему-то этого не сделал, не предпринял ни малейшей попытки каким-либо образом привлечь его внимание.

Змеи подчас бросаются на свою жертву. Многие это оспаривают, утверждают, что змея нападает, оказавшись лишь в безвыходной ситуации, настигнутая змееловами либо человеком, потревожившим ее чисто случайно. Зная все это (теоретически), я решил пресмыкающееся опередить.

Бросок ядовитой змеи предельно быстр и точен; опасность, грозившая Марку, придала мне силы. Нащупав на поясе нож, стараясь не делать резких движений, я вытащил его из чехла, перехватил за острие. Когда-то в детстве мы играли в ножички, бросая перочинные ножи в цель. Детская игра вырабатывала глазомер, быстроту, точность, но одно дело швырять нож в фанерную мишень, другое – в змею, которая вот-вот совершит бросок. А змея тем временем сжалась, спружинила кольца. Нож со свистом рассек воздух, острое лезвие воткнулось в шею, сантиметрах в двух пониже головы, змея покатилась по песку, а в другую сторону кубарем полетел Марк, которого я сильно толкнул в спину. Через несколько мгновений мы были уже на ногах. Раненое пресмыкающееся молотило хвостом по песку, тщетно пытаясь укусить застрявшее в теле лезвие.

Марк страшно разозлился:

– Зачем ты ее убил? Мы что – приехали сюда уничтожать живые существа? Для этого?!

– Но тебе грозила опасность!

– Чепуха! И потом, в конце концов, она грозила мне, а не тебе. Ты-то находился на безопасном расстоянии.

Все мои доводы Марк отметал решительно и категорично:

– Такой крупный экземпляр! Ведь условились же ни на кого руку не поднимать. Договорились же…

– Да, да, конечно. Разумеется, ты прав, – вяло отбивался я, хотя подобного уговора не припоминал. Быть может, Марк имел в виду дедушкины наставления?

Поворчав немного, зоолог взял ружье и всадил в беснующуюся змею заряд утиной дроби.

– А это зачем, товарищ кандидат змеиных наук?

– Как – зачем? Чтобы прекратить ее мучения, а то она до утра протанцует. Змеи живучи.

Тут только мы вспомнили об удавчике, а его и след простыл. Удавчик, воспользовавшись возникшей суматохой, ввинтился в песок и «уплыл».

Мы двинулись дальше. На западе, километрах в восьми, громоздились бурые скалы. Сверив направление по компасу, мы пошли вдоль берега ручья. Жара постепенно спадала, идти становилось легче. Невдалеке, за гребнем бархана, возникла остроконечная шапка курганчика. Я не обратил на него особого внимания, но Марк остановился, протянул мне бинокль. Подкрутив рубчатое колесико, я увидел крупную взлохмаченную птицу с изогнутым клювом. Хищник вел себя странно: наскакивал на какую-то темную массу, хлопал крыльями, взлетал, планируя над бугром, и снова бросался вниз, топыря острые когти.

– Ловит какого-нибудь грызуна?

– Вряд ли. Это орел-змееяд. Он питается пресмыкающимися и постоянно на них нападает.

Я взглянул в бинокль. Змееяд – очень любопытный хищник, настоящий бич ядовитых змей. Туркмены знают эту отважную птицу и никогда не убивают ее. Орел-змееяд отваживается нападать даже на гюрзу – змею сильную, на редкость агрессивную, смертельно ядовитую.

Мы поспешили к холму. Ложбины между барханами позволили нам быстро приблизиться. Мы вползли на гребень бархана, я снова припал к биноклю, но ничего не увидел, вероятно, змееяд находился за бугром. Обшарив взглядом окрестности, я неожиданно вздрогнул – прямо передо мной стояло невиданное существо, смахивающее на миниатюрного крокодила, с круглой головой и раскрытой красной пастью. Странное создание выглядело довольно свирепым, по крайней мере, мне так показалось. Оно было так близко, что я невольно отполз назад. Марк, наблюдавший за мной, улыбнулся:

– Вот оно, твое чудовище!

Шагнув вперед, зоолог ловко накрыл сачком маленькую ящерицу, которую я только что разглядывал в бинокль.

– Ушастая круглоголовка. Обыкновенная ящерка, ничего выдающегося, разве что характер неуживчивый, драчливый.

Марк просунул в сачок мизинец. Ящерка, не раздумывая, прыгнула навстречу, обхватила крохотными лапками палец зоолога и попыталась его укусить. Марк, смеясь, выпустил ящерицу на песок, она упала на спину, тотчас же перевернулась и снова атаковала зоолога.

– Безумству храбрых поем мы песню! – Марк легонько щелкнул круглоголовку по носу, на нее это никакого впечатления не произвело, и ящерица продолжала наскакивать на мизинец столь яростно, что зоолог не выдержал и отступил. Посмеиваясь, дивясь отваге крохотного существа, мы двинулись дальше. Через несколько минут мы снова выглянули из-за гребня бархана. До холма было рукой подать, однако орел куда-то подевался.

– Быть может, он улетел, пока ты с ящерицей сражался?

– Не исключено. И все же давай зайдем с другой стороны холма, – предложил Марк. – Возможно, орел там.

Зоолог оказался прав. Не успели мы пройти и десяток метров, как послышался яростный клекот, хлопанье крыльев. Орел взлетел в небо, зажав в когтях извивающуюся змею.

Мы направились к Зеравшанскому хребту. С каждым днем пески отступали назад, менялся рельеф местности, исчезала характерная для пустыни растительность. Наш маленький отряд шел к синеющим на горизонте горам. Пески, раскаленные как сковородка, основательно надоели, нам не терпелось подняться повыше в горы, подышать прохладным, чистым воздухом. Черный и белый саксаул, серая горькая полынь, карликовые растения солончаков постепенно исчезали, уступая место зарослям акации, гребенщика, облепихи, фисташек.

После изнурительного сорокакилометрового перехода мы остановились на дневку. Палатку разбили у подножия большого холма. Поодаль лепилось несколько юрт, белели конусы палаток: здесь работала группа геологов-разведчиков.

Мы быстро перезнакомились с геологами, они оказались хорошими ребятами – веселыми, неунывающими, остроумными. Геологи с интересом слушали наши рассказы, особенно Ваську, который, заполучив внимательную аудиторию, старался вовсю и так запугал геологов, что они то и дело опасливо косились на наши мешки со змеями.

– Мы здесь змей тоже частенько встречаем, – сказал загорелый как араб, москвич Саша. – Но, в отличие от вас, не коллекционируем. До этого пока не дошло.

Марк принялся уверять геологов, что ядовитые змеи в принципе не так опасны, как принято о них думать. Просто существует множество легенд и всяких баек, в той или иной степени связанных с пресмыкающимися. Говоря это, Марк выразительно поглядел на Ваську, который принял независимый вид. Марк долго убеждал геологов в своей правоте и в конце своей импровизированной лекции пригласил их принять участие в «показательной охоте».

– Специально для вас организуем, – добавил Марк. – Ловить будем мы, а вы будете только при сем присутствовать.

Геологи вежливо отнекивались, ссылались на занятость, загруженность работой, и было ясно, что им страсть как не хочется ввязываться в сомнительное предприятие, которое еще неизвестно чем закончится. Но Васька не был бы Васькой, если бы не воспользовался сложившейся ситуацией. И он ею воспользовался: высказывался в том смысле, что геологи, конечно, выполняют очень важную для страны работу, однако лично у него сложилось впечатление, что они, ну как бы поделикатнее выразиться, не решаются, что ли. И поэтому, так сказать, в силу указанных выше причин…

– Да говори ты наконец! Что ходишь вокруг да около…

– Я и говорю, что из-за данных обстоятельств…

– Труса празднуют! – перебил Саша. – Ведь так?

– Ну… Не совсем… Но… Вроде этого…

Геологи заговорили все разом – горячо заспорили, Васька с невинным видом ковырял на ладони мозоль, а в душе его все пело: рыбки проглотили наживку, дело сделано.

Согласие геологов было, конечно, получено.

На рассвете мы вышли из лагеря. В «показательной охоте» приняла участие вся наша экспедиция. Курбан, Марк и бородатый Саша шли в авангарде, мы с Николаем замыкали шествие, а в центре, окруженный кучкой геологов, шагал Васька и, продолжая просвещать своих слушателей, запугивал их самым бессовестным образом.

Вскоре мы добрались до невысокого плато. Тщательно осматриваясь вокруг, мы лавировали между обломками скал, из-под ног то и дело выскакивали и удирали в расселины ящерицы, крупные черные жуки неторопливо ковыляли мимо, на плоском камне нежился на солнце рыжеватый скорпион. Васька на ходу вытянул его прутом, смахнув возмущенного скорпиона прямо под ноги одного из геологов, который окинул Ваську испепеляющим взглядом:

– А если бы ты эту тварь мне на голову сбросил?

– Если бы да кабы, – невозмутимо ответил Васька. – В нашем деле с опасностью, да еще проблематичной, считаться не приходится.

– Давно ли ты стал таким храбрым? – усмехнулся Марк.

– Очень давно. Еще в детском саду.

Часа через полтора мы поймали несколько желтопузиков, пару степных удавчиков и тоненькую стрелу-змею. Саша принимал в охоте самое активное участие, проявляя при этом такую ретивость и несдержанность, что осторожный Курбан только головой покачивал да цокал языком. Несмотря на то что место по всем признакам обещало быть «урожайным», змей не было видно, возможно, они попрятались в трещинах, под обломками скал.

– Надо камни переворачивать, – посоветовал Васька. – Под камнями всегда всякая нечисть водится.

Курбан, судя по его физиономии, был Васькиным предложением очень недоволен, однако промолчал. Васька с Сашей опрокинули большой камень, но, кроме небольшого жука и стайки мокриц, под ним ничего не оказалось…

– Не везет нам, – заметил Саша. – Это я такой невезучий.

– Повезет, не хнычь, – успокаивал Васька.

Курбан, усевшись на корточки, стал набивать свою трубочку. Николай достал блокнот и карандаш, готовясь сделать несколько зарисовок. Я возился с фотоаппаратом, прикидывая, какую выдержку нужно дать на таком ослепительном солнце, только Васька и Саша все еще неутомимо прыгали по камням в поисках пресмыкающихся.

Николай повертел в пальцах карандаш и сунул блокнот в полевую сумку.

– Не получается что-то сегодня. Рука не идет.

– Лишь бы ноги шли! – крикнул Васька. – Не унывай, Коля, лучше присоединяйся к нам, вместе ловить веселее.

– Иду!

Они отошли на порядочное расстояние. Мы с Курбаном следили за плавным полетом орлов. Восемь громадных птиц кружили неподалеку, не делая ни одного взмаха могучими крыльями, планировали в незримых воздушных потоках.

– Это грифы, – определил Марк.

– Над падалью кружат, – задумчиво проговорил Курбан.

Я лег на скалу и навел бинокль на грифов, парящих в бездонной голубизне. Какие великаны! Какой размах крыльев! Сильный полевой бинокль позволил разглядывать изогнутые клювы хищников, пестроту маховых и хвостовых перьев.

– Курбан, добудем птенца, а?

Курбан не успел ответить, раздался выстрел. Мы встали, всматриваясь в даль.

– Васька в кого-то стрельнул. Что за человек неугомонный! Придется с ним серьезно поговорить…

– Подожди, Марк, похоже, у ребят что-то случилось. Смотри, кто-то бежит сюда.

Мы побежали навстречу. Запыхавшийся Саша еще издали, едва переведя дух, крикнул:

– Скорее! Змея укусила вашего художника!

Похолодев от страха, мы помчались вперед. Николай лежал навзничь на песке с почерневшим от нестерпимой боли лицом. Изредка сквозь сжатые губы прорывался стон.

– В ногу его, – испуганным шепотом докладывал Васька. – Наступил он на змею, не видел ее, проклятущую. Она и цапнула.

Курбан деловито достал нож, вспорол штанину. На колене темнели два пятнышка – следы укуса. Марк наложил товарищу жгут повыше колена, связав воедино два носовых платка и пропустив через них винтовочный шомпол, я торопливо протирал шприц, озабоченный Васька открыл ампулы с противозмеиной сывороткой. Покуда мы готовили лекарство, Курбан кривым туркменским кинжалом сделал на коже глубокий крестообразный разрез. Николай застонал громче, потекла кровь.

– Ничего, потерпи, – успокаивал Курбан. – А на кровь внимания не обращай, пожалуйста. Пусть течет, пусть яд вытекает.

Я сделал Николаю укол, и он потерял сознание.

– Умрет? – Саша с ужасом смотрел на пострадавшего. – Он не дышит.

– Не каркай! – необычайно сурово цыкнул на геолога Васька. – Ну, чего рассопливился? Дышит он, дышит. И не наводи панику – такие мальчики всяким гадам ползучим не поддаются. Дышит наш Колька!

Отойдя в сторону, мы посовещались. По совести говоря, было над чем призадуматься. Нашему товарищу грозила смерть. Противозмеиная сыворотка «Антигюрза» в то время еще широко не применялась, особенно в республиках Средней Азии. Кое-кто из медиков, не имея возможности проверить сыворотку в действии, относился к ней скептически, не верил в удачный исход. Позднее появились новые лекарственные препараты, в Узбекистане был создан так называемый «Ядоцентр» – специализированное научно-исследовательское учреждение, где получали змеиный яд и приготавливали различные лекарственные средства, в том числе и противозмеиную сыворотку, которая сегодня имеется в любой больнице или амбулатории. Мы же в прихваченных из Москвы лекарствах не были полностью уверены, так как доставали нам их по знакомству из разных источников.

Прежде всего нужно было точно определить, что за пресмыкающееся укусило Николая. Пришли к выводу – художника ударила ядовитыми зубами степная гадюка, что-что, а обитающих в Средней Азии ядовитых змей мы научились отличать от всех прочих – не зря Марк нас так долго тренировал.

Условно змеиный яд можно подразделить на две основные категории, два вида: яд, поражающий центральную нервную систему (например, яд кобры), и яд, действующий на кровь, разрушающий кровяные тельца (яд гюрзы, гадюки).

Врачи, наблюдавшие пациентов, укушенных коброй, утверждают, что боль от укуса невелика, а пострадавший подчас погибает от паралича, возникающего в результате поражения центральной нервной системы.

Люди, укушенные гюрзой или гадюкой, испытывают острейшую, невыносимую боль, ткани отмирают мгновенно. Раны, нанесенные ядовитыми зубами, долго не заживают, гноятся, периодически воспаляются. Молодой советский ученый Илья Сергеевич Даревский рассказывал мне, что, когда его укусила, или, как он выразился, «ударила», в руку гюрза, у него создалось впечатление, словно он опустил палец в крутой кипяток. Сильнейшая боль свалила его с ног, и только мужество спасло Даревского – он сумел сам впрыснуть себе сыворотку. Правда, сустав на мизинце ученому сохранить не удалось…

Мы соорудили носилки и доставили художника в лагерь. Начальник группы вызвал по радио помощь, и вскоре Николая увез самолет санитарной авиации. Наш друг пролежал в больнице несколько недель и выздоровел, но боль в укушенной ноге у него осталась и по сей день.

Прощаясь с гостеприимными геологами, Васька совершил настоящий подвиг – честно признался Саше, что морочил ему голову, стараясь нагнать на него и его коллег побольше страха.

– Из озорства я, ребята. Ей-богу, из озорства. Для смеха…

– Представь себе, Вася, мы это знали. Не хотелось тебя разочаровывать, потому и притворялись, делали вид, что уши развесили.

– Вот и молодцы! А то б меня совесть замучила.

Тут уже мы с Марком не выдержали, расхохотались так, что слезы выступили: совесть для Василия была понятием абстрактным…

Глава третья
По Южной Туркмении

Стоял август – месяц невероятной, одуряющей жары. Раскаленный воздух обжигал легкие. Жара выводила из себя, терзала всех ужасно. Однажды в полдень, когда термометр показывал совершенно немыслимую температуру, точнее, ничего не показывал, так как рассчитан был отнюдь не на пустыню, взбунтовался Васька:

– Хватит! Попутешествовали! С меня уже семь шкур сошло. К Аллаху эту затею, давайте возвращаться, пока мы тут не засохли.

– Шофер, а нервничаешь, – прохрипел, еле ворочая языком, Марк.

– Да, водитель! – взъерошился Васька. – Шофер первого класса, а не змеелов какой-нибудь. Сматываться нужно отсюда на третьей скорости. И так всю пустыню исходили, всех змей переловили, будь они трижды прокляты!

– Правильно, – поддержал приятеля отдохнувший в больнице Николай. – Впечатлений у нас предостаточно, но работать здесь невозможно: краски сохнут, ничего писать не могу, а вчера по мольберту каракурты шмыгали, того и гляди – цапнут. В такой обстановке сам Рафаэль ничего путного не создал бы.

К полудню солнце палило так, что исчезло желание разговаривать. Багроволицые, мокрые от пота, забились мы в палатку и сердито молчали.

Но Марк не завершил своих нескончаемых изысканий, а чувство товарищества превыше всего. Это чувство и вело нас через пески Чильмамедкуля к озеру Карателек. Каждое утро Марк и наш новый проводник Шали, сухощавый смуглый красавец в белой лохматой папахе, тыкались носами в потрепанную карту, намечая трассу движения, глубокомысленно мыкали, кряхтели, ругали картографов на двух языках. Шали неважно владел русской речью, но когда волновался (а в состоянии покоя мы его ни разу не видели), виртуозно изъяснялся по-русски.

Николай на коротких стоянках работал карандашом и подчас так увлекался, что забывал посматривать вокруг. Когда я снял с его плеча жирную самку каракурта, Николай побелел, как высушенная солнцем пустыни кость, однако этюд мужественно закончил.

– Попробовал бы Тициан работать в таких условиях…

– Вредное производство, что и говорить, – подшучивал Васька.

Пески. Серо-бурые, унылые. Чахлые кустики, скудная растительность, ослепительно белые, смахивающие на перевернутые блюдца солончаки. Я бродил по окрестностям, надеясь найти нечто необыкновенное, но, кроме маленьких черепах и проворных ящериц, никого не встречал. Над головой в желтом небе постоянно висели орлы. Мне нравились эти гордые смелые птицы и очень хотелось понаблюдать их вблизи, однако орлы мне такого удовольствия не доставляли и держались на внушительном расстоянии. Однообразие пустыни действовало угнетающе, жара выводила из себя, один лишь зоолог считал себя счастливым в этом пекле.

Будучи натурой непостоянной, Марк нередко менял свои привязанности. На этот раз он увлекся насекомыми, целыми днями ползал по окрестным холмам с лупой в руке, глубокомысленно разглядывал пойманную добычу. Как-то днем, когда термометр показывал совершенно немыслимую температуру, мы были поражены невиданным зрелищем: зоолог в полном одиночестве плясал на холме нелепый танец, воплотивший в себе лихие русские коленца, умопомрачительные телодвижения негров Замбези и основные элементы нанайской национальной борьбы.

– Наше-ел! – пел во все горло зоолог. – Обнаружил! – И он протянул нам какое-то шевелящееся создание самого отталкивающего вида. – Термит!

Николай, подбежавший к зоологу первым, отпрыгнул:

– Какая мерзость!

– Что?! Что ты сказал, несчастный… Да я…

– Успокойся, Марк, – вмешался я. – Аллах с ним, с этим термитом. Когда мы дальше пойдем?

Но тут в разговор вмешался Шали:

– Зачем Аллах? Аллах ни при чем. А этот зверь – тьфу! Вредитель, диверсант, вот он кто.

Местное население ненавидит термитов, хорошо зная повадки этих маленьких разбойников. Туркменские термиты устраивают свои жилища в глинистых и лёссовых почвах под землей: прокладывают длинные коридоры, соединяя с их помощью свои гнезда. Термиты совершают опустошительные набеги на соседние селения, они способны уничтожить все, кроме рельсов, утверждал Шали. Ранее он работал на железной дороге и всякие железнодорожные термины пускал в ход в спорах, используя их как довесок к выдвигаемым аргументам.

– Дерево грызут, шпалы, телеграфные столбы, даже кирпичи, клянусь мамой, не вру. Дома падают, подточенные этими насекомыми. Лет сорок назад они даже целую станцию съели – Ахча-Куйму. Дедушка мой там работал, клянусь предками, не вру!

Уловив в наших глазах сомнение, а в Васькиных кошачьих, торчмя поставленных зрачках полускрытый смешок. Шали горячится, доказывает, посматривает на главу экспедиции. Марк солидно кивает, но молчит.

Ночью набегает прохладный ветерок. Мы лежим, с наслаждением вдыхая чистый воздух. Над нами нависло черное небо с золотыми искорками звезд. Отыскиваю среди них Большую Медведицу. Знакомый ковш опрокинулся на самом краю неба. Шорохи, неясные звуки, плач шакалов на далеких холмах. Ночь…

Утром Марк копается в термитнике, улыбка не сходит с его заросшей физиономии. Шали зашивает порванные шаровары, я брожу по холмам, спугивая проворных гекконов, каких-то неизвестных мне длиннохвостых, узкотелых ящериц, натыкаюсь за гребнем бархана на птиц, терзающих падаль. Хищники неторопливо взмывают в поднебесье, оставив полуобглоданную тушку корсака. Пройдет несколько часов, и от тушки почти ничего не останется, похоронная команда закончит свою работу.

Я возвращаюсь в лагерь. Здесь перепалка. Николай и Васька обрушились на Марка, упрекая его в черствости и эгоизме. Зоолога взяли в оборот основательно: достается ему за задержку в пустыне и за многое другое. Вспоминаются различные допотопные промахи и грехи. Шали, натура экспансивная, горячая, к моему удивлению, в споре не участвует, сосредоточенно поворачивает над огнем шампуры с шашлыком. Тихонько осведомляюсь у Шали, что произошло. Заговорщически подмигивая и поглаживая бородку, Шали шепчет:

– Научный термитов в палатку принес. Целый рой. Много-много. Изучать будет Научный. А эти недовольны и бунтуют. Мятежный дух вселился в их сердца. Кричат. Клянусь Аллахом, добром это не кончится.

Марк действительно поступил более чем неосмотрительно. Натаскал в палатку термитов и намерен их наблюдать под брезентовым тентом.

– Не могу же я на солнце сидеть часами, – оправдывался Марк. – Я и так весь обгорел.

– Тебе загар к лицу, – нахально щурит зеленые глаза Васька. – Девушки любить будут. А термитов убери, сделай милость.

И тут происходит нечто несуразное: обычно сговорчивый, покладистый Марк усматривает в предложении товарищей если не открытое покушение на его инициативу, то, во всяком случае, попытку оказать на него давление и отказывается категорически, доказывая, что ради науки можно пару дней потерпеть у себя под боком таких симпатичных существ, какими являются термиты.

Возмущенные, мы демонстративно покидаем палатку, захватив спальные мешки. Шали нейтрален. Он всеми силами старается поддержать затухающий огонь мира и не знает, как поступить, колеблется. Забравшийся за шиворот термит заставляет Шали принять решение незамедлительно:

– О, Аллах! Что за проклятый зверь!

Шали выкатывается из палатки, на ходу смягчая свое ренегатство медоточивой речью:

– Я ненадолго, Научный. Тебе надо сидеть и думать, а я тебе мешаю. Я буду тут, неподалеку. И если понадоблюсь, ты меня сразу же позови. Я здесь, я всегда рядом с тобой, Научный.

Марк молча кивает головой. Шали к нам не подходит (зачем обижать Научного?), располагается со своей кошмой неподалеку и бормочет в темно-синюю бороду:

– Нехорошо, Аллах – свидетель!

Васька толкает меня в бок, кричит:

– Эй, Научный, спокойной ночи! Смотри термитов не обижай!

Зоолог стоически выдерживает насмешку. Молчит. Шали, кряхтя, возится на своей кошме.

– Друзья ссорятся. Добром это не кончится. Аллах – свидетель!

Пророчество Шали отчасти сбылось.

Мы проснулись от яростных криков. Солнце только что взошло. На земле распласталась причудливая косая крылатая тень палатки, а сама палатка ходила ходуном. По доносившимся изнутри невероятным проклятиям можно было судить о том, что Марк попал в беду. Зоолог, всегда вежливый, был на редкость корректен и даже в экспедиции, где его окружали лишь мужчины, змеи и ишаки, не позволял себе крепких выражений. Сейчас же Марк превзошел нас всех, вместе взятых, и каждого в отдельности. Призывая погибель на всех термитов, Марк бесновался, и было отчего: ночью термиты вырвались из банки, куда их опрометчиво поместил зоолог, и, на радостях, устроили пир. Не удовлетворившись остатками ужина, насекомые изгрызли тяжелые ботинки Марка, испортили его брезентовые ковбойские штаны, оставив, должно быть из сострадания к их владельцу, лишь кучу лохмотьев, горсть металлических пуговиц и две пряжки. Другой одежды у Марка не было, и он в отчаянии пытался прикрыть наготу старой овечьей шкурой.

Узнав, в чем дело, мы с Николаем расхохотались, а Васька повалился на землю и минут пять стонал от неудержимого смеха.

Один Шали серьезно отнесся к случившемуся. Бросив беглый взгляд на Марка, Шали отобрал у него овечью шкуру (в нее мы завертывали хрупкие вещи), отошел в сторону и в полчаса сшил зоологу брюки, вроде тех, в которых ходят на курорте «стильные» девушки с прической «конский хвост». Брючки едва покрывали хрящеватые колени зоолога, рельефно обтягивали стан. Кривоватые, заросшие буйным глянцевитым волосом нижние конечности Марка, выглядывающие из импровизированных шортов, выглядели дико и смешно.

– Экзотика! – ржал Васька. – Эй ты, Робинзон Крузо, подбери пузо!

Марк скрипел зубами, Шали утешал его как мог:

– Ничего, Научный, не грусти. Брюки – первый сорт. Аллах – свидетель!

Наконец мы двинулись в путь. То ли Марку надоели постоянные наши просьбы, то ли на него повлияло слишком тесное общение с любезными его душе термитами – неизвестно, только мы уже третий день быстрым маршем продвигаемся к спасительной зелени долины. Пустыня остается позади, пески отступают.

Появились зеленые островки, кустарники, на горизонте далеко-далеко чернела узкая полоска непроходимых лесов – тугаев. Вода близко, и мысль о прозрачных прохладных волнах гонит нас вперед.

Но сколько можно пройти пешком по раскаленной степи с двухпудовым грузом за ноющими плечами?! И мы снова останавливаемся в небольшом туркменском кишлаке. Он невелик – всего несколько юрт. Скотоводы радушно принимают нас.

Спускается вечер, девушки-подростки пригоняют стадо коз. Тихо мемекают козлята, блеют козы, покачивая тугим выменем, слышен перестук маленьких копытцев. Девчонки посматривают в нашу сторону, перешептываются, поправляют десятки тоненьких, туго заплетенных косичек. Мелодично позванивают браслеты на смуглых руках.

Николай уже достал свой походный альбом и поспешно делает наброски, стараясь запечатлеть юных туркменок, которые, заметив, что сделались объектом пристального наблюдения художника, оживленно переговариваются, смеются, улыбаются нам, явно этим польщенные.

Спать в юртах не хотелось – после стольких ночей, проведенных под открытым небом, юрта кажется тесной и душной. Привычка. Еле уговорили хозяев отпустить нас – туркмены недовольно разводят руками, недоуменно качают головами. Как? Гостя положить спать на улице? Вы и в Москве так делаете?