Текст книги "За ядовитыми змеями. Дьявольское отродье"

Автор книги: Юрий Ильинский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 30 страниц)

Отныне с пальцетерапией было покончено раз и навсегда.

Много лет спустя, вспоминая все эти события, я пришел к выводу, что соседи мои по коммунальной квартире, включая самых ненавистных, вроде пресловутого Застенщика и горластой мадам Аграфены, были все же людьми неплохими, во всяком случае, на удивление терпеливыми и довольно покладистыми. Потомственные горожане, видевшие лес только в кино, а его обитателей в зоопарке, да и то в незапамятные времена детства, неожиданно сталкиваясь с моими четвероногими, крылатыми и ползающими питомцами в коридоре, кухне и прочих «местах общественного пользования», вполне естественно, чувствовали себя неуютно. Но так было лишь поначалу, потом жильцы быстро приходили в себя, с любопытством разглядывали новых необычных квартирантов, быстро привыкали к ним, а к иным даже привязывались…

Привык к людям и Мишка, которого подчас стали величать, намекая на наше близкое родство, Михаилом Юрьевичем, он перестал дичиться, царапаться и кусаться, однако шкодничал все больше и больше, и постепенно от его выходок нам просто не стало житья. Иные проделки медвежонка вызывали справедливый гнев (например, когда он жевал и дырявил постельное белье), другие созерцались с мистическим ужасом (когда он неведомым образом ухитрился пробраться в сервант и с важным видом разгуливал среди китайского фарфора и хрусталя). Проблемой номер один оставалась санитария, которая для медвежонка была понятием абстрактным. Его стараниями лакированный и некогда блестящий паркет стал выщербленным и пятнистым, как леопардовая шкура. С этим можно было еще кое-как мириться, если бы медвежонок для отправления своих естественных потребностей нашел какое-то одно определенное место, но выбором такового Михаил Юрьевич себя не утруждал, неоднократно используя для столь неблаговидных целей сапоги, боты и галоши наших гостей. В конце концов кому-то из домашних пришла в голову безумная мысль прогуливать Мишку на поводке подобно тому, как это делают многочисленные владельцы собак. К сожалению, проделать это удалось лишь один-единственный раз.

Однажды, возвращаясь с работы, я увидел в нашем переулке большую толпу. Толпа клубилась на мостовой между рестораном «Урал» и кондитерским магазином. Жил я тогда в самом центре города, в Столешниковом переулке. Москвичи – народ любопытный и обладают способностью моментально собираться вокруг чего-либо интересного: будь то распродаваемый книготорговцами бестселлер или сверкающий никелем автомобиль последней модели. На сей раз, судя по репликам, доносившимся из эпицентра, людей привлекло нечто иное.

Автор этих строк страдал (и страдает) теми же слабостями, что и его земляки. Основательно поработав локтями, я с трудом пробрался вперед и увидел… Ваську. Он стоял, окруженный со всех сторон улыбающимися прохожими, держа на цепочке нашего бурого Мишку, и что-то снисходительно объяснял удивленным людям. Как всегда, Васька оставался верен себе, и поэтому рассказ его изобиловал фантастическими подробностями. Толпа внимала Василию, разинув рот, лишь отдельные слушатели скептически ухмылялись: заливает Рыжий, лапшу на уши вешает. Перед медвежонком лежала груда пряников, ванильных сухарей, печенья и конфет, какая-то девушка угощала его недоеденным пирожным. Мальчишки взирали на медвежонка с завистью, уж очень, видимо, хотелось им заполучить живую игрушку.

– Ты что тут делаешь? – с тревогой спросил я приятеля. Васька, конечно, давно меня заприметил, но притворялся, что мы с ним незнакомы. Ответил холодно и надменно:

– Прогуливаю животное. Разве не видите?

И продолжал как ни в чем не бывало что-то объяснять столпившимся зевакам. Пространную лекцию довольно невежливо прервал постовой милиционер, возмущенный затором в переулке, предложив собравшимся немедленно разойтись и не мешать нормальной работе транспорта.

– А хозяина придется штрафануть…

– Правильно, – насмешливо поддержали из толпы. – Пусть не засоряет транспортные артерии столицы медведями.

Едва только дело начало принимать неприятный оборот, Васька тотчас же меня узнал:

– Я, товарищ старшина, тут совершенно ни при чем. Владелец медведя вот этот гражданин…

Старшина уставился на меня, расстегнул планшет, вынул блокнот и авторучку. Я взял Мишку на руки и, невзирая на протесты окружающих, которым хотелось пообщаться с гостем из тайги побольше, понес домой. Милиционер шел впереди, предупредительно расчищая нам путь, шагал, пристально поглядывая на Ваську.

– Лицо мне ваше знакомо. Где-то я вас видел…

– Так я же из шестого автопарка! Неделю назад вы оштрафовали меня за превышение скорости.

– А! Помню, помню… Значит, продолжаете нарушать?

– Больше не буду, честное пионерское. Надеюсь, права у меня за медведя не отберете?

– За топтыгина вашего – нет. А за что другое… Лучше не нарушайте – и все будет в порядке.

Постовой проводил нас до самой квартиры, породив у соседей всевозможные объяснения этому необычному факту.

– Милиция к нашему зверолову приходила, – таинственным шепотом сообщал на кухне Застенщик. – Не иначе выселять будут. И правильно – нечего в столице мирового социализма медведей разводить!

– Не бреши! – вступился закадычный Мишкин друг красноносый слесарь Епишкин. – Милиционер-то из ОБХСС, так что не медвежонку надо опасаться, а некоторым подпольным капиталистам…

От прогулок по городу мы все же не отказывались, хотя это было довольно рискованно, можно было запросто нарваться на штраф или, в лучшем случае, подолгу объясняться с блюстителями порядка. Выводили Мишку поздно вечером: маленький дворик, заваленный аппетитно пахнущими коробками из-под бисквитов, служил медвежонку своеобразным манежем.

Дома Мишка в общем-то вел себя прилично, тем не менее нередко его, что называется, заносило, и он выкидывал какой-либо фокус, порождавший споры среди домашних. Почти всегда Мишкины проказы сопровождались порчей вещей, что, естественно, сильно накаляло обстановку и обрушивало на голову озорника проклятия раздосадованных владельцев разорванного, изгрызенного либо иным способом приведенного в полную негодность имущества. Особое внимание Мишка почему-то уделял обуви, лихо расправляясь с неосмотрительно оставленными на полу ботинками и тапочками, что же касается женских туфель, то с ними медвежонок почему-то расправлялся с особой жестокостью, превращая их в кучку изжеванных лохмотьев.

Мало того, медвежонок рыскал по всей квартире, выискивая ненавистные туфли. Приметив подходящий объект, Мишка долго подкрадывался к ним, прячась за стульями, а последний метр, отделявший его от вожделенной цели, проползал, периодически поднимая голову и поглядывая, не удрала ли ценная дичь. Но туфли были на редкость инертны и, на свою беду, не делали никаких попыток спастись. Это обстоятельство вызывало у Мишки лютую ярость, и он, рывком преодолев оставшееся расстояние, с ревом бросался на несчастные «лодочки» и драл их нещадно.

Потерпев значительный ущерб, мы пришли к запоздалому выводу, что обувь необходимо прятать от медвежонка подальше, иначе вся семья, во всяком случае лучшая ее часть, будет ходить босиком.

Лишившись желанного объекта охоты, Мишка отправился на поиски, долгое время шарил по комнате и, убедившись, что «дичь» бесследно исчезла, сосредоточил свое внимание на мебели. У медвежонка были очень белые и очень острые зубы, сделанные, по мнению Васьки, из высококачественной стали, во что мы почти поверили, когда старинный дубовый обеденный стол неожиданно охромел, внезапно накренившись так, что едва удалось спасти стоявшую на нем посуду.

Экстренно был созван семейный совет – стол не ботинки, его в тумбочку не спрячешь. Заседание было длительным и бурным, но закончилось, можно сказать, безрезультатно, рефреном на нем повторялись бесконечные призывы к постоянной бдительности, которые сам возмутитель спокойствия хотя и слышал, так как вертелся тут же, тем не менее полностью игнорировал, я же с горечью сознавал, что приближается грустный час расставания и что он не за горами…

А жизнь между тем текла своим чередом.

Наблюдать за медвежонком – а это удавалось не часто, лишь когда я оставался дома один и Мишку никто не отвлекал, – было интересно. Мишка очень любил играть, воображая себя охотником, выслеживал неведомую добычу. Чаще всего это была какая-нибудь вещь, легкомысленно оставленная без присмотра, несмотря на постоянные призывы тещи к бдительности. Едва такая вещь попадала в поле зрения медвежонка, он тотчас же уделял ей повышенное внимание.

Выслеживая добычу в естественных условиях – в лесу, медведи больше, чем на зрение, кстати сказать довольно острое, и на слух, полагаются на обоняние. Нос помогает медведю безошибочно найти съедобное, всегда приводит его в нужное место. Не знаю, что подсказал носишко, только медвежонок шмыгнул за кресло, спрятался, лег на живот и прямо-таки по-пластунски, старым казачьим способом пополз к заинтересовавшему его предмету. Им оказалась картонная коробка, кокетливо перевязанная розовой атласной ленточкой, – подарок внучке приятельницы, к которой вечером собиралась теща. До вечера, однако, было достаточно далеко, завлекательная коробка находилась рядом, сама же потенциальная дарительница ненадолго отлучилась по каким-то неотложным делам, скорее всего отправилась потолковать о том о сем с соседками на кухне. Покуда я, не ведая о промахе тещи, преспокойно брился в ванной, медвежонок метеором выскочил из-за кресла, схватил коробку, разодрал ее железными когтями, извлек симпатичную куколку с наивными голубенькими глазками и в одно мгновение выпотрошил ее. Розовые ручки-ножки разлетелись в стороны, а отделенная от туловища голова безмятежно воззрилась на меня незабудочными глазками, когда я вернулся в комнату.

– Мишка! Что же ты наделал, негодник! Знаешь, что теперь будет?!

Однако то, что произошло позднее, не мог представить себе не только юный разбойник, но даже и я. Возвратившаяся теща застала страшную картину – я сметал веничком в совок опилки, коими была набита павшая ужасной смертью кудрявая красавица, руки-ноги лежали в кучке отдельно, превращенную в обслюнявленные клочки картонную коробку Васька – он, как всегда, появлялся либо в самую неподходящую, либо в самую нужную минуту – успел до тещиного прихода вышвырнуть в форточку, второпях заодно отправив туда и розовую ленту.

– Бог ты мой! Что это значит?! – возопила теща, уставившись на жалкие кукольные останки. – Что это, скажите на милость?

– Видите ли… – замялся я, не зная, что ответить, однако у Васьки таких проблем никогда не было, за словом он, как говорится, в карман не лез и посему авторитетно заявил, нахально щуря зеленые кошачьи глаза:

– В наших магазинах и не такое можно приобрести. Вы проверяли покупку? Ну, правильно, вы пошли в кассу денежки платить, а вам тем временем и подложили…

– Какое похабство! – Теща пустила в ход любимое словечко, не сходившее с ее сахарных уст. – Какое невероятное похабство!

– Похабство?! Гм… Впрочем, можно и так сказать… Невероятное похабство. Вчера покупаю кружку пива, а там…

– Подождите, подождите, – прервала Ваську теща. – А где же коробка?

– Коробка?! – Васька покосился на меня: вопрос, а главное тон, каким он был задан, поверг его в замешательство. Впрочем, Васька не был бы Васькой, если б не смог на него ответить. – Ах, коробка! А ее просто не было. Была оберточная бумага какая-то, так я ее выкинул.

– То есть как – не было?! Я же ее сама принесла из магазина!

– Не было, – стараясь не покраснеть, подтвердил я. – И естественно, что не было – с тарой в стране напряженка.

Хлопая короткими ресницами, женщина пристально глядела на нас, строящих невинные рожи, и закончила излюбленным – нашла наше поведение невероятно похабным.

Очередное «похабство», совершенное бурым озорником и не заставившее себя ждать, породило у женской половины семьи искреннее недоумение и длительные тягучие размышления, ничем, впрочем, так и не закончившиеся, ибо ни к какому выводу прекрасная половина так и не пришла. Мы с тестем происшедшего не видели, хотя и догадывались, что именно произошло и кто сыграл в случившемся далеко не последнюю роль. Утвердились же мы в своем предположении значительно позже, когда вывезли Мишку на природу и увидели, как ловко и умело он ловит в крохотной безымянной речушке юрких пескариков, выхватывая их когтистой лапой из воды и швыряя через себя на прибрежный песок.

Вернемся, однако, к событию, этому предшествующему. В доме по случаю юбилея тестя ожидались гости, и женщины, подискутировав по поводу праздничного меню, решили порадовать юбиляра жареной рыбкой, отправились за оной в магазин и принесли несколько жирных карпов. Не успевшие уснуть рыбины трепыхались, кошелка ходила ходуном, и Бог знает из каких соображений, быть может, даже из гуманных – пусть бедная рыбка поживет еще немножко, прежде чем сплясать свой прощальный танец на раскаленной сковородке, карпы были пущены в наполненный водой таз, где тотчас же начали бесконечное движение по кругу, без устали кружа по ограниченному пространству, напоминая своеобразный вечный двигатель. Но последнее плавание, увы, оказалось недолгим: стоило женщинам отлучиться на кухню, где они тотчас же зацепились язычками со словоохотливыми соседками, медвежонок, который до этого сладко спал в своем устланном куском моей фронтовой шинели ящике, мгновенно пробудился – верный дружок нос уведомил его, что дрыхнуть в столь ответственный момент просто преступно. Раздразнив Мишку заманчивым запахом, нос безошибочно указал ему верное направление и привел медвежонка к тазу, который простодушные кулинарки почему-то оставили на полу, значительно облегчив Мишке задачу, с которой он справился блестяще, причем в предельно сжатые сроки. Не знаю, как долго продолжались разговоры на кухне, но когда обе дамы вернулись в комнату, то были озадачены чрезвычайно. Удивлению женщин не было предела – таз оказался пустым, карпы исчезли бесследно, именно бесследно – капли воды, оставшиеся после того как Мишка выловил злосчастных рыб, уже высохли, разделывал добычу и с наслаждением уписывал ее Мишка, благоразумно забившись под тахту, а насытившись, тотчас же снова улегся в свой ящик и к моменту возвращения поварих уже спал сном праведника и даже слегка посапывал во сне.

Куда же подевались рыбины? Ломая голову над этой загадкой, но так ее и не решив, теща повернулась к дочери, та, в свою очередь поразмышляв над проблемой, почему-то пристально поглядела на меня:

– Это, конечно, твои с Васькой штучки? Ну, пошутил, а теперь отдай рыбу, мама же не успеет ее приготовить!

Я-то сразу смекнул, о чем идет речь, – приметил на потешной Мишкиной мордочке несколько блеклых чешуек – все, что осталось от злосчастных рыбех. Но выдавать друзей не в моих правилах, поэтому пришлось наводить тень на плетень, как-то выкручиваться, но в конце концов признаться. Теща закатила истерику, обрушивая на мою и Мишкину голову страшные проклятия, истерика грозила затянуться, но ее прекратил вернувшийся домой юбиляр. Узнав, в чем дело, он расхохотался и успокоил взбесившуюся супругу трогательными словами сочувствия, произнесенными проникновенным голосом:

– Проворонила рыбку, дорогая? Сама виновата – не хлопай ушами.

Теща ничего не ответила, но с этой минуты завела своеобразный дневник, куда каллиграфическим почерком подробно заносились все бандитские деяния медвежонка и соответственно давалась оценка преступному бездействию его неразумного хозяина. Дневник заполнялся быстро, и рано или поздно мне должен был быть предъявлен серьезный счет. Учитывая диалектический закон перехода незначительных и скрытых количественных изменений в качественные, мне следовало поразмыслить, и как можно скорее, о радикальном решении проблемы – куда девать медвежонка. Время работало против нас с Мишкой, так как рос он не по дням, а по часам, к осени основательно вымахал, и становилось ясно, что оставлять его в коммунальной квартире, в комнате, где жили четверо взрослых людей, абсолютно несовместимых по сотне разных параметров друг с дружкой, совершенно невозможно, тем более что медвежонок, взрослея, практически неуправляемый и раньше, становился просто невыносимым.

К счастью, нашлось все-таки одно средство, оказывавшее на медвежонка совершенно потрясающее воздействие, которого он боялся как огня и которое, будучи совершенно безобидным и безболезненным, всегда давало положительный эффект.

Настоящие дрессировщики, разумеется, знают, как следует обращаться с дикими, неожиданно выхваченными из лона родной природы животными, по стечению обстоятельств оказавшимися в неволе. Но как быть непрофессионалу, пребывающему в своем доме, что называется, лицом к лицу с диким существом, которое если и не предпринимает в данный момент против своего хозяина каких-либо агрессивных действий, тем не менее абсолютно непредсказуемо, и никому не известно, что придет этому существу в его головку в следующую минуту.

Поведение моего медвежонка постоянно навевало подобные мысли, его неисчислимые проделки давали окружающим обильную пищу для размышлений, вынуждали искать какие-то пути и способы обуздания Мишкиного неукротимого нрава. С моей точки зрения, медвежонок был существом очаровательным, по мнению членов моей семьи он был отъявленным хулиганом и сущим разбойником, совершенно не умеющим себя вести, не поддающимся ни на какие увещевания, укоры и угрозы, живущим по принципу «что хочу, то и сворочу», а сворачивал и крушил звереныш все, что попадало под его тяжелую лапу.

А попадало, к сожалению, многое, причем значительная часть попавшего, несмотря на принимаемые нами меры, после жарких Мишкиных объятий имело жалкий, истерзанный вид либо просто приходило в полную негодность. Как уже говорилось, с предметами домашнего обихода Мишка расправлялся яростно и быстро отгрызал ножки стульев, измочаливал веники, рвал на мелкие кусочки половики, а уж если случалось ему вскочить на тахту, домашние скопом бросались на медвежонка, силясь спасти то, что на тахте лежало, невзирая на опасность быть укушенным либо поцарапанным (к счастью, когти у Мишки были тупыми), сгребали его в охапку и спускали на пол.

Уходя из дома, мы теперь были вынуждены привязывать его к батарее центрального отопления, и всякий раз при этом содрогались от мысли, что Мишка, поднатужившись, ее разломает, лишит наше жилище тепла, зальет его кипятком. Нужно было что-то делать, искать способы убеждения, воздействия на косолапого безобразника, причем они должны быть прежде всего безопасными, безболезненными, а главное, эффективными.

Поскольку все испробованные до этого способы никаких результатов не дали, а тещино «хорошенько отдубасить», высказанное в сердцах после скорбного созерцания изжеванной продырявленной кофты, было с негодованием отвергнуто, с рационализаторским предложением выступил тесть, после продолжительного молчания глубокомысленно изрекший:

– Неплохо бы выстрелить у него над ухом, когда он спит. Мы в армии своего старшину так воспитывали.

– Дельно, – оживился навестивший меня Васька. – Двустволка у вас имеется, тащите ее сюда, сейчас устроим салют наций. Картечью! Дуплетом!

Тесть с грохотом отодвинул стул, я нарочно не вмешивался, желая посмотреть, как поведет себя в этой ситуации теща. Я был уверен, что хитрющий Васька поддержал предложение главы семейства исключительно из озорства, чтобы увидеть, что будет дальше. Уж кто-кто, а Рыжий прекрасно понимал, что палить из охотничьего ружья в московской квартире немыслимо. Но, видимо, понимал это не только он один – теща с недоумением воззрилась на поглаживающего свою мефистофельскую бородку супруга. Недоумение сменилось негодованием:

– Но вы же повредите потолок! Медведь ваш, слава Богу, по потолку еще не бегает, только пол испортил, а вы теперь на потолок замахнулись. Что же это такое в самом деле! Мы что, в берлоге живем?

– В потолок мы стрелять не будем, не беспокойтесь. В стену жахнем. Заодно и дырку пробьем, будете с соседкой, не выходя из комнаты, общаться, – невозмутимо успокоил Васька. Тесть, задумчиво пощипывая бородку, сел и замолчал – юмор он воспринимал с трудом.

Разговор закончился ничем; стоящих предложений обсуждалось немало, но все они по тем либо иным причинам были отвергнуты. Так ничего и не придумав, мы разошлись, очень недовольные друг другом, мысленно упрекая всех в недомыслии, неспособности мыслить конструктивно, чтобы каким-то образом решить сложную проблему. Упрекали всех, кроме себя.

И все же проблема была решена, к великому счастью, нашлась и на Мишку управа. И как это ни удивительно, управа являла собой обыкновенную газету, хотя, стоп-стоп, похоже, написав так, я слегка погрешил против истины, ибо не совсем точно выразил свою мысль. Не о любых газетах идет речь, а о газете вполне определенной…

Впрочем, расскажу все по порядку. Как-то раз выведенная из себя теща – медвежонок зачем-то отгрыз каблук у ее туфли, – стремясь дать выход охватившим ее чувствам, взяла со стола газету и хлопнула Мишку по загривку. И, хотя удара проказник даже не почувствовал, шелест газетных листов его встревожил, похоже, даже испугал. Помахав свернутой в трубку газетой, женщина немного успокоилась, медвежонок спрятался под стол и просидел там довольно долго, меня же его необычное поведение, а главное, странная неадекватная реакция на наказание озадачили, и я решил на досуге, когда домашние уберутся по своим делам, немного поэкспериментировать.

Результаты эксперимента превзошли все ожидания, медвежонок газетной дубинки явно побаивался, на удар свернутой в трубку газетой он конечно же не реагировал, но, испуганный звуком хлопка, прижимал уши. Я хлопнул Мишку газетой еще и еще, медвежонок оставил мяч, с которым играл, и заковылял под стол. Но самое удивительное было впереди. Продолжая экспериментировать, я развернул газету, взял ее за края и резко встряхнул – газетные листы зашелестели, Мишка сжался в комок, кинулся к своему ящику, залез в него и затаился – шелест газетного листа привел его в ужас.

Злорадно улыбаясь, еще не веря своей удаче, я снова затряс газетой, заставив Мишку выскочить из ящика и заметаться по комнате. Но я повсюду его настигал. Мишка сжался в комок, обхватил голову лапами, но нужно довести начатое до конца, а быть может, во мне проснулись садистские наклонности? Нет, разумеется, но эксперимент следует закончить во что бы то ни стало, и я снова зашелестел газетными листами, повергнув бедного медвежонка в смятение. Он заметался по комнате, прыгнул в ящик, выскочил оттуда, в панике нырнул под стол, но я достал его и там, тогда он забегал кругами, причем бежал так, что угнаться за ним было невозможно, я даже представить себе не мог, что неуклюжие косолапые топтыгины способны развивать такую скорость. Уморительные шараханья и метания медвежонка были удивительно смешны; гоняясь за несчастным страдальцем по комнате, потрясая газетой, я ликовал – нашлось, нашлось наконец средство воздействия на Мишку, причем средство совершенно безобидное, доступное каждому, члены нашей семьи теперь будут способны себя защитить.

Впрочем, как выяснилось, кое в чем я все-таки ошибся: средство оказалось не столь уж безобидным. Отрабатывая методы и приемы бескровного воздействия, осуществляемого без применения физического насилия, я довел запуганного медвежонка до того, что с ним случилась медвежья болезнь… Это остудило меня, но, моя и протирая пол, я все-таки радовался – теперь жизнь у нас наладится и грозные тучи, нависшие над буйной Мишкиной головой, рассеются.

В общем, так и произошло, на какое-то время напряжение удалось снять, и вопрос о том, что делать с медвежонком, больше не возникал. Увы, недолго. Но о том, что было впоследствии, я расскажу несколько позже, а сейчас же замечу, что, как это ни удивительно, средством воздействия на медвежонка могла стать не всякая газета, а только газета «Правда», орган Центрального Комитета Коммунистической партии Советского Союза, главная газета страны, что, впрочем, и неудивительно, ибо не зря наши вожди называли ее силой, организующей и направляющей. Прочие же газеты, повторяю, на Мишку никакого влияния не оказывали, совершенно его не трогали, ими можно было шуршать и шелестеть сколько угодно, но медвежонок на них никакого внимания не обращал.

– Вот что значит сила печатного слова, – заметил по этому поводу Марк, когда я ему наглядно все продемонстрировал: до этой минуты Марк мне не верил, полагая, что я его разыгрываю.

– Ну и как ты это все объяснишь?

– Честно говоря, не знаю. Возможно, шелест газетных листов напоминает медвежонку какие-нибудь лесные шорохи, связанные с неприятными ощущениями, с какой-то опасностью. Впрочем, не убежден…

Заданную нам Михаилом Юрьевичем и всесоюзной газетой загадку выяснить так и не удалось, знакомый наборщик одной из московских типографий высказал предположение, что все зависит от сорта и качества газетной бумаги. Вряд ли с этим утверждением можно согласиться…

И все же вопрос о том, что мне делать с медведем, хоть его и удалось временно отодвинуть, окончательно с повестки дня снят не был и периодически возникал, порождая споры и недовольство домашних. И естественно – Мишка рос как на дрожжах и соседство с ним в тесной комнатке становилось все более и более малоприятным, не говоря уже о том, что в нашем коммунальном муравейнике было немало детей, которые любили с Мишкой играть, возиться, причем обе стороны так увлекались, особенно когда устраивали борцовские схватки на ковре, что одна из сторон подвергалась серьезной опасности: в пылу «сражения» Мишка, наделенный чудовищной силой, мог кого-то основательно помять, а то и поранить. Я, конечно, понимал, что медвежонка надо куда-то пристраивать, что необходимо позаботиться о его дальнейшей жизни, и занимался я этой проблемой активно, частенько вспоминая моего таджикского друга Эксонджона Усманова, страстного любителя животных, у которого дома был целый зоопарк…