Текст книги "За ядовитыми змеями. Дьявольское отродье"

Автор книги: Юрий Ильинский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 30 страниц)

Юрий Борисович Ильинский
За ядовитыми змеями

^{Рисунок на переплете С. Цылова}

^{Иллюстрации Е. Шелкун}

За ядовитыми змеями

ЖЕНЕ И ДРУГУ ЛЮДМИЛЕ ПОСВЯЩАЮ

Автор

И сказал Бог: да произведет вода пресмыкающихся, душу живую; и птицы полетят над землею по тверди небесной.

И сотворил Бог рыб, и всякую душу животных пресмыкающихся, которых произвела вода… И увидел Бог, что это хорошо.

И создал Бог зверей, и скот, и гадов. И увидел Бог, что это хорошо.

Библия. Первая книга Моисеева.

Бытие. Гл. 1. П. 20, 21, 24, 25

Вместо вступления

Родную природу я полюбил сызмальства. Я рос в Подмосковье, рубленые избы поселка стояли в лесу. Летом на солнечных полянах тихо шелестела потревоженная ветром трава, стрекотали голенастые кузнечики, басовито гудели, покачиваясь на цветах, мохнатые шмели, в теплом воздухе реяли изящные стрекозы, порхали разноцветные бабочки. На опушке леса работали дятлы, методично обрабатывая сухостой в поисках насекомых, рыжеватые, поджарые белки прыгали на раскидистых ветвях, роняя на головы грибникам сосновые шишки.

Ясными зимними ночами к дому подходили лоси: легко проносили громоздкие тела сквозь чащу, останавливались у ограды, покачивали ветвистыми рогами неошкуренные слеги, недовольно фыркали, пряли ушами, не желая отказываться от проторенных троп.

Лес отступал, люди продвигались вглубь, осушали болота, прокладывали дороги, через неширокую, быструю Македонку перекинули деревянный мостик. Днем, когда в чащобе «раздавался топор дровосека», лес затаивался, но стоило хозяйке отвлечься, как с неба камнем падал коршун, хватал железными когтями незадачливого цыпленка, вороватые сороки тащили со двора съедобное и несъедобное, жилье подвергалось разбойничьему набегу несметных полчищ маленьких муравьев, а злые, перетянутые в талии кусачие осы подвешивали к потолку террасы хрупкий пепельный конус с узким отверстием на конце, и выжить их с захваченных позиций без потерь было непросто.

Ночью лес оживал. Тьма плодила множество звуков. Звуки плавали в воздухе, таяли и рождались вновь – загадочные, таинственные и манящие. Порой они были прекрасны – заливистые, чистые трели, долетавшие из ближней рощи, дети слушали затаив дыхание, а морщинистый пегобородый дед предостерегающе грозил корявым пальцем:

– Цыть, неугомонные! Соловейко…

Непроглядными безлунными ночами лес стонал и плакал, ухал и хохотал так ужасно, что становилось не по себе. Дед, мерцая зелеными глазами, насмешливо щурился:

– Неужто страшно? А пошел бы сейчас в лес один? Не боись, паря, это филин.

Брать меня с собой в лес старик отказывался:

– Притомишься, ноги собьешь. Подрасти сначала…

Сухонький, сгорбленный дедушка десятки километров в день отмахивал играючи и всегда возвращался с гостинцами – туесок малины принесет, ежевики, корзинку, доверху набитую тугими тушками подосиновиков и боровиков. Воротившись из леса, дед садился на камень у колодца, долго мыл натруженные, отекшие, перевитые синими венами ноги с горбатыми ногтястыми пальцами и не спеша рассказывал такие истории, что ребятня слушала их, разинув рты.

Дед распалил мое воображение, и я решил изучать неведомый мир самостоятельно. Ранним утром, когда косые солнечные лучи робко пробивались сквозь пышные кроны деревьев, а над усыпанной крупнозернистой росой поляной, колыхаясь, всплывал туман, я отправился в путь. Мне было девять лет, я только что окончил второй класс и считал себя человеком бывалым и самостоятельным.

Первым объектом исследования стал пруд, окруженный глинистыми холмами. У самого берега росла стройная белоснежная березка – гибкие ветки, густой зеленый шатер листвы, а над ним – промытое летним ливнем, просушенное теплым ветром синее российское небушко.

Много лет спустя я пришел сюда снова. Обмелевший, замусоренный пруд, лысые растрескавшиеся бугры с лохмами сухой, пожелтевшей травы, комковатая серая пена на поверхности воды. Поникла, склонилась к земле береза – почерневшая облупленная кора, узловатые, обломанные сучья… Тускло отсвечивают разбросанные вокруг ржавые консервные банки; повсюду мерзость и запустение. Осень.

Вот здесь, на унылом, безжизненном берегу, я решил написать эту книгу…

Пруд таил в себе немало интересного. Стоило постоять на берегу, и успокоенные обманчивой тишиной его обитатели покидали свои убежища. По гладкому зеркалу воды побежали круги, к берегу поплыли стайки головастиков. Самые маленькие плыли медленно, еле шевеля прозрачными лоскутками хвостов, неуклюжие брюханчики энергично работали лапками, напоминая детей, которые учатся плавать. Первыми, однако, финишировали миниатюрные лягушата. Они были совсем как взрослые квакуши, только не успевший атрофироваться хвостик предательски выдавал их возраст.

Над водой роились комары, по блестящей поверхности скользили на вытянутых лапах, как на коньках, водомерки, развивая большую скорость, подпрыгивали и мчались дальше, словно гонимые ветром. Время от времени со дна поднимались желудеобразные жуки-плавунцы. На поверхности они не задерживались и уходили вглубь.

Я шел по берегу, выискивая бухточку, где можно было бы поработать сачком. Возле замшелой плотины я опустил сачок в воду, прошел несколько метров. Рукоятка выгнулась, марлевый конус раздулся, зазвенела бойкая капель. Я вытряхнул сачок – пусто; подошел Васька, веселый, озорной паренек:

– Кто же так ловит? Эх ты, тютя! Дай-ка…

Ловко орудуя сачком, Васька выудил пару плавунцов, блестящего гладыша, несколько головастиков и длинноногого зеленого лягушонка.

– Ай да я! – похвалил сам себя Васька и, подмигнув подошедшим ребятам, схватил за ноги несчастного лягушонка. – А этого мы сейчас поджарим на костре!

– Только попробуй! – нахмурился Марк, вихрастый, не по летам серьезный очкарик.

– А что будет?

– Схлопочешь по шее, – поддержал друга Коля. – Устраивает?

Швырнув сачок, Васька отбежал подальше и показал нам дулю. Пока мы раздумывали, как наказать нахала за дерзость, судьба сделала это за нас. Приплясывая на мостике, строя нам гнусные рожи, Васька так увлекся, что оступился, шлепнулся в воду, вымок по пояс и с ревом бросился домой, а мы, вдохновленные принародным посрамлением рыжего насмешника, продолжали свое занятие с удвоенной энергией.

К концу дня в банке из-под варенья томились плавунцы, головастики, лягушата и пяток серебристых карасиков. Всю эту живность Марк выпустил в аквариум, приведя в смятение аборигенов – золотых рыбок и вальяжного облезлого вуалехвоста.

Головастики бестолково тыкались в стекла, лягушата плавали на поверхности, жуки, преследуя друг друга, кружили над самым дном. Пришел переодевшийся Васька, встал на всякий случай у самой двери, молча сопел и оживился только тогда, когда здоровенный черный плавунец, оседлав вуалехвоста, поволок его на песчаное дно.

Мы едва оторвали агрессивного жука от его жертвы, пораненная рыбка, слабо шевеля плавниками, завалилась на бок. Мы негодовали, а Васька сказал:

– Так и надо этой рыбехе! Нечего хвост распускать. Жаль, что плавунец ее не прикончил.

– А ты, оказывается, кровожадный, – осуждающе заметил Коля.

– Ничего подобного! Просто люблю бойких ребят.

Марк хотел выпустить плавунца в пруд, но Васька выпросил жука и унес с собой, загадочно улыбаясь.

– Учительнице в стол подкинет, – сказал Коля; мы засмеялись: от Васьки можно ждать чего угодно…

Детство тихой дымкой плыло в деревенской тишине. Каждый день мы ходили на пруд и всякий раз открывали для себя что-то новое, неизвестное. Однажды Васька поразил нас, заявив, что в пруду обитают водяные ящерицы. Мы, разумеется, ему не поверили – Васька был беззастенчивым вралем и великим выдумщиком. На всякий случай мы с Колей решили проконсультироваться у Марка, который, к нашему удивлению, Ваську поддержал, уточнив, что речь идет не о ящерице, а о тритоне. Поблескивая стеклами очков, Марк рассказал, чем питаются тритоны и каковы их привычки. Мы смотрели на товарища с большим уважением, а Васька даже присвистнул:

– Профессор!

Вскоре нам удалось изловить трех тритонов, и население аквариума увеличилось.

По словам старожилов, пруд наш был когда-то проточным, со дна его били холодные чистые родники. Весной, когда сходил снег, талые воды, переполнив чашу пруда, перехлестывали плотину, бурным ручьем сбегали по деревянному желобу в овраг. Стремительный поток нередко подхватывал лягушек и головастиков, иногда приносил зазевавшегося тритона. Обычно это были самки – изящные и медлительные. Самцы попадались редко, они великолепно плавали, энергично руля плоским, гребенчатым хвостом. Вытащенные из воды самцы напоминали миниатюрных ящеров.

Вытекавший из пруда ручей впадал в Македонку; кто дал подмосковной речке такое имя? Вода в Македонке чистая, прозрачная; днем на мелководье выходили пескари, грелись на солнце. Юркие, проворные, чрезвычайно осторожные, при малейшей опасности они ныряли в спасительную глубь. Поймать их было чрезвычайно трудно еще и потому, что пескари ловко маскировались. Отрезав путь к спасительному омуту, мы гоняли их взад и вперед. Васька, разувшись и засучив штаны, входил в речку, топая, как слон, баламутил воду, после чего мы мчались наперегонки с перепуганными пескариками вверх по течению, загоняли их в бухту.

Сачок в таком деле бесполезен, его оставляли на берегу, из рубашек и брюк мастерили импровизированные бредни, но проворные рыбки ухитрялись ускользнуть и из них, так что удавалось поймать одну-две. Зато, наблюдая их в аквариуме, мы получали истинное наслаждение: пластичные пескарики парили в голубоватой воде, подолгу зависали над песчаным дном.

Лето в разгаре, солнце палит немилосердно, а в лесу приятная прохлада; перепархивая с ветки на ветку, звонко перекликаются птицы, в дуплах, в зеленых кронах деревьев, укрывших многочисленные гнезда, не умолкает писк вечно голодных птенцов, которым трудолюбивые родители с рассвета и до заката носят поживу – мух, червячков, гусениц. Иногда птенцы вываливались из гнезда. Однажды под елкой мы обнаружили желторотого малыша, покрытого мягким пухом. Он сидел на земле, топыря слабые крылья с короткими, неотросшими перышками. При нашем приближении птенец широко открыл клюв.

– Есть просит!

Марк дал ему червяка, малыш проглотил его без труда и снова распахнул клюв.

– Обжора, – констатировал Васька.

Птенец нетерпеливо запищал, и с макушки елки плюхнулась вниз маленькая птичка. Упав в траву, заковыляла между деревьев, трепеща крыльями. Мы бросились к ней, птица, быстро-быстро семеня тонкими ножками, отбежала в сторону, забилась в кусты. Коля едва не накрыл птичку кепкой, но она неожиданно вспорхнула и, отлетев подальше, опустилась на куст.

– Заманивает, – пояснил Марк. – Отвлекает от птенца.

– Нужен он нам, – буркнул Васька и заорал: – Ящерица, ящерица! Хватайте ее!

– Погодьте, мальцы, погодьте! – К нам подошел старый пастух, волоча по траве длинный кнут. – В болотину не лезьте. Ненароком на змею наступите.

Мы остановились в нерешительности.

– Змей тут много, – продолжал пастух. – Не зазря это болото Змеиным зовется. И все, промежду прочим, медянки…

Мы переглянулись, ясно представив несимпатичный клубок змей с металлическим отливом. Змеи извивались и угрожающе шипели.

– И гадюки здесь имеются, – добавил белобрысый конопатый подпасок. – Вчера обхожу болотину стороной, а навстречу она. Здоровущая, по спине загиз проходит.

– Зигзаг, – поправил Васька. – Эх ты, грамотей.

– Я и говорю, – недовольно продолжал мальчик. – Иду, значит, козу подгоняю. Она увидела меня и за мной…

– Коза?!

– Гадюка! Так припустила, насилу убег. Да все прыжками, прыжками.

Старик усмехнулся в прокуренные усы, щелкнул кнутом, и стадо побрело дальше. Подпасок, затягиваясь дымком самокрутки, прощаясь, предостерег:

– Оберегайтесь на всякий случай…

Коля поскреб затылок, мы с Марком тоже не спешили лезть в болото – сообщение пастухов породило неясную тревогу, однако Васька раздумывать не привык:

– Братцы, за мной!

– Осторожнее, – сказал Марк. – Внимательно смотрите под ноги.

Совет оказался нелишним – возле трухлявого пня была замечена пара змей. Мы собрались было задать стрекача, но Марк сказал, что это ужи, а они, как известно, безвредные. Мы запрыгали по кочкам, медленно уходившим в бурую жижу, поймали пресмыкающихся, посадили в корзинку с плотно подогнанной крышкой. Ужи тихо шипели, пытаясь высунуть наружу плоские, украшенные желтыми пятнами головки.

Успех вдохновил – мы устремились вперед с твердым намерением переловить всех окрестных ужей и наткнулись на толстую змею с трехугольной тупоносой головой. При нашем появлении змея свернулась кольцом.

– Чур, мой уж! Чур, мой! Я первый его увидел! – Васька подскочил к змее, которая в ту же секунду развернулась словно стальная пружина, прошмыгнула у ловца между ног и исчезла в высокой траве.

– Ой! – завопил Васька. – Ой, мамонька!

Мы подбежали к нему, Васька сидел на пеньке и, поддернув штанину, с удивлением разглядывал собственную ногу.

– Ты чего?

– Уколола! – Васька испуганно моргал. – Как иголкой.

Марк опустился на колени: на худой Васькиной голени темнели два пятнышка – следы укуса. Мы побледнели, вспомнив предостережение пастухов, Васька захныкал, Марк держался невозмутимо:

– Дайте платок. Быстро!

Мы с Колей, вывернув карманы, таковых не обнаружили.

– Может, у тебя есть, Василий?

– Зачем он мне? Лишний груз таскать… А ты, профессор, как без платка обходишься?

Проигнорировав насмешку, Марк повернулся к Коле:

– Снимай ремень!

– Зачем?! Штаны свалятся…

– Ну и что? Человека спасать надо, а ты о штанах беспокоишься. Снимай!

Узким ремешком мы стянули Ваське ногу повыше колена, Марк вынул из кармана перочинный нож, Васька всполошился:

– Это еще зачем? Ты что удумал?

– Помалкивай!

Марк сделал на коже небольшой разрез. Васька побелел, на лбу и щеках разом выступили все его конопушки.

– Кровь, – укоризненно сказал Васька. – Кровь пошла. Видишь?

– Естественно. Я же в очках. И не трясись, так и должно быть. Терпи…

Марк высосал из ранки яд. Васька неделю провалялся в районной больнице, а выписавшись, отправился прямиком на Змеиное болото. На вопрос, что ему там понадобилось, ухмыльнулся:

– Этих понаблюдаю. Кусачих. Занятные твари. В школу бы их принести да на уроке выпустить…

Мы с Марком жили в одном доме и постоянно пропадали друг у друга, благо в гости было идти недалеко. Васька и Коля заходили к нам ежедневно, потому и заслужили мы у окружающих прозвище Четверка Неразлучных, а сокращенно просто Четверка. Все чаще и чаще наше увлечение животными становилось предметом всеобщего внимания, вызывало бурные кухонные дискуссии. Взрослые то и дело давали нам понять, что наших исследований не одобряют, а наши эксперименты, даже самые невинные, порицают и осуждают.

Тем не менее интерес к живому у нас не остывал. Марк выпросил у знакомого старшеклассника учебник зоологии, и мы его тайком почитывали. Кое-что, однако, не понимали. Однажды Марк спросил мою бабушку (почему не свою – понятия не имею), что такое гермафродит. Старушка, закончившая в допотопные времена церковноприходскую школу, как она сама впоследствии рассказывала, «шибко осерчала»:

– И не совестно тебе такие слова говорить? Ах ты, охальник едакий!

– Почему, бабушка?! Так в учебнике написано: «Дождевой червь гермафродит».

– Червяк, что ль? Нашел, о чем спрашивать! На шута он тебе сдался?

В столь сложном вопросе мы так и не разобрались…

Террариум мы соорудили во дворе. Здесь жили лягушки, черепахи, ужи, улитки. В сарае обитали кролики, чердак был предоставлен в полновластное владение голубям. В саду мы развесили скворечни, их немедленно заселили воробьи. Весной прилетали законные хозяева и без промедления решали непростую жилищную проблему. Длинным клювом иссиня-черный скворец хватал нахала за шиворот и вышвыривал вон. Короткая возня, обиженный протестующий писк, и, роняя пестрые перышки, воробушки убирались восвояси. Вслед им скворцы брезгливо выбрасывали немудрящий воробьиный скарб и долго возились в гнезде, наводя чистоту и порядок.

В комнатах под потолком висели клетки с канарейками, на подоконнике стояли аквариумы, на высокой тумбочке в большой клетке целыми днями крутилась в колесе белка. Белогрудая, с пепельными кисточками на ушах, она без устали неслась наперегонки со стремительно мчащимся временем.

Все живое, пойманное в лесу и на речке, приносимое домой, иногда разбегалось, разлеталось, расползалось, неожиданно возникая в самых неподходящих местах, к великому неудовольствию жильцов. Им и впрямь порой приходилось несладко. Кого-то сильно покусали вырвавшиеся из банки бурые болотные муравьи, невоспитанный ежик Федька ночами плодотворно трудился над оставленной в коридоре обувью, беспощадно обгрызая то, без чего людям, увы, обойтись невозможно. Выпорхнувшая из клетки синица разбила старинную вазочку, пойманный накануне вороненок с перебитым крылом в полночь страшно заорал, переполошив весь дом.

Весной Васька с Колей натрясли с берез целую наволочку майских жуков. Возиться с ними было недосуг, и мы с Марком запихнули мешок под кровать одной из бабушек. Едва стемнело, жуки вырвались из заточения, всю ночь сердито гудели под потолком, натыкались на стены, горохом сыпались вниз. Разъяренная бабка призывала на наши головы Божью кару. Всевышний внял мольбам старушки, и нам задали основательную взбучку.

– Ничего, – утешал утром Марк, держась за обожженный крапивой зад. – Наука требует жертв.

И «жертвы» были. Вскоре произошло событие, вызвавшее долговременную устойчивую неприязнь к нам у всей женской половины дома. Повинны в случившемся были ужи, которые почему-то не захотели жить в террариуме и изловчились из него удрать. Мы с Марком расстроились, зато обе наши бабки радовались и веселились, как дети.

– Вот и молодцы, что уползли! Скорей бы весь ваш зверинец разбежался, житья никакого нет…

Впрочем, торжествовали бабки недолго. Вечером в кухне что-то грохнуло, с треском разлетелась тарелка – и раздался истошный крик. Сбежавшимся жильцам одна из бабушек поведала, как из дырки в полу выползла черная змея и едва не уволокла ее в подпол.

– Большущая! Встала и качается. Ох, страсти!

Мы с Марком довольно искусно разыграли недоумение, старушки ахали, скорбно поджимали сухие губы – что же теперь будет?

– Ничего. – Марк поставил в угол блюдечко с молоком. – Они смирные…

Ужи выползали ночью, выпивали молоко, бесшумно скользили по крашеному полу, повергая в панику злющего одноглазого кота, ранее безраздельно властвовавшего в доме. Кот выгибал спину дугой, ерошил облезлый хвост и, подвывая от страха, опрометью мчался прочь.

Постепенно все жильцы к ужам привыкли и больше не пугались, замечая их порой на рассвете: днем «новоселы» предпочитали на глаза не показываться. Тем не менее «ползучие» изредка о себе напоминали, так сказать уже в масштабах поселка. Летом сосед приподнял вилами копну прелого сена и отпрянул назад – в разворошенном гнездовье копошились десятки змеенышей. Змеи поселились вблизи домов! Жителей данное обстоятельство, естественно, не обрадовало, запахло новыми нареканиями – додумались, такие-сякие, змей развели! Впрочем, проблема разрешилась просто – обосновавшаяся в саду ежиная семья извела ползучее племя начисто.

Сказочно красив зимний лес! Снеговые шапки на мохнатых лапах хвойника, отлакированные изморозью стволы мачтовых сосен, розовеющие под утренним солнцем. На полянах разбросаны гигантские снежки – бугрятся укутанные толстым снежным покрывалом кусты. Клубится стылый воздух, потрескивают от мороза деревья.

Морозец приличный, но лес полон жизни – стрекочут сороки, покачиваются на кустах шиповника пепельные, багряногрудые снегири, перекликаются в чаще невидимые птахи. Лыжи скользят легко и бесшумно. Метель замела тропы, и идти приходится целиной. Снег испещрен загадочными знаками. Дед легко читает мудреные письмена, хотя за всю свою жизнь не прочел ни одной книги: дедка неграмотный, темный.

– Эвот сорочья стежка. Парой шли. А здеся, – дед указал на прерывистую, еле заметную цепочку следов, – мышь шел.

Лыжники пересекли поле и снова углубились в лес. Дед заметно оживился – несколько дней назад он поставил в овраге капкан: пойдет лиса мышковать и угадает в ловушку. Овраг косо врубался в лес, рассекал его надвое. На дне оврага пульсировал незамерзающий родник. Дедушка спустился вниз, побродил вокруг родника, оскользаясь на голубой наледи, и плюнул с досады: капкана как не бывало! Снег вокруг изрыт, истоптан, в круглой ямке, где был укреплен капкан, копилась синяя тень. Рядом чьи-то следы, клок рыжей шерсти.

– Оказия, – озадаченно бормотал дедушка, обшаривая ближайшие кусты в поисках пропавшего капкана. – Не черт же его с кашей слопал!

Марк отошел подальше и подозвал старика – на снегу алели капли крови.

– Уволок капкан, окаянец, – констатировал дед. – Матерущий попался лисовин.

Перебравшись на противоположную сторону оврага, мы пересекли большую поляну и услышали, как в густом ельнике звякнуло железо.

– Вот он где! – обрадовался дедка. – Сейчас мы его, соколика…

К вековой заснеженной ели прижался крупный седоватый лис. Капкан завяз между стволами деревьев. Испуганный зверь рвался, стараясь освободиться, прижимал уши, яростно грыз цепь.

– Сейчас я его приласкаю. – Дед, сбросив лыжи, закултыхал по сугробам, сжимая в руке увесистую палку.

– Живьем возьмем! – крикнул Марк. – Не бейте!

Лис рвался все сильнее, фыркал, но вдруг, опустив узкую морду к земле, споро задвигал челюстями. Я сбросил куртку, чтобы накинуть ее на зверя, но лис слабо пискнул и… помчался по снежному полю.

– Стой! – Марк перехватил взлетевший к плечу приклад. – Не стреляй, Васька!

– Верно, не надо, – согласился дед. – Хрен с им, пущай бежит. Ить он лапу себе напрочь отхватил. Эн она в капкане торчит…

Домой мы возвращались хмурые, молчаливые, свинцовой кладью легло на плечи тяжелое чувство вины.

– Покалечили зверинку, – сокрушался дед. – Каково, бедолаге, на трех лапах чикилять…

– Добить бы надо, – заметил Коля. – Будет теперь мучиться.

– Добивать нельзя, – горячо возразил дед, забыв, что минуту назад атаковал беспомощного лиса с палкой. – Охотники не добивают, они добывают. Так-то!

Усталые, мы сняли лыжи, счистили налипший снег: лишними, ненужными были слова.

– Вы чего примолчались? – стаскивая валенки, спросил дед. – Оклемается лисовин этот, еще до старости доживет. Но в капкан больше не сунется, ученый теперь.

Дед понес валенки на кухню – сушить. Марк проговорил решительно:

– Нет, ребята, это все не по мне – капканы, стрельба… Живое должно жить! Только так и не иначе…

Мы переглянулись, но никто товарищу не возразил. Даже Васька. С тех пор охота для нас перестала существовать.

Когда весной у Васькиной матери лиса передушила всех кур, а у нас уволокла жирнущего гусака, дедушка, ткнув обожженный морозами и спиртом вислый нос в оставшиеся на месте преступления следы, восторженно крякнул:

– Безногий орудует, не иначе. Его заделье, его. Ах, язви тя в селезенку!

В словах старика слышалось скрытое одобрение.

Последняя декада июня. Лето полыхает буйными всходами. Сочная зелень листвы, воздух пропитан горьковатым, терпким запахом хвои, распускающейся желтой акации. Щедро льет на землю горячие лучи полуденное солнце, галдит в гнездах подросшая грачиная молодь. Жизнь прекрасна! Сдан последний экзамен, впереди каникулы, и мы всем классом едем на Волгу. Нам предстоит увлекательное путешествие – на лодках спустимся вниз по реке до седого Каспия.

В школьном саду мы ждали учителя, который должен был возглавить нашу группу. Он пришел растерянный, бледный, непослушными губами выдавил короткое слово «война»!

Не сговариваясь, мы сели в электричку, поехали в военкомат и всем классом записались в народное ополчение.

Горькие дни и ночи отступления. Пыль вполнеба, лязг танковых гусениц, грохот орудий, надрывный вой самолетов, едкий дым пожарищ. Ржавыми клубками огня полыхают избы, ржавая болотная вода, ржавая засохшая кровь на грязных бинтах. За плечом русская винтовка-трехлинейка с длинным граненым штыком, в брезентовом вещмешке полторы сотни масленых патронов, пара гранат у пояса, сорванный голос ротного. Руины, пепел, смерть…

Наша дружная четверка, провоевав всю войну от звонка до звонка, вернулась домой. Продолжая дружить, мы шагали по жизни и, хотя специальности у нас были разные, общий язык находили всегда. Нас объединяла и роднила любовь к природе, страсть к путешествиям. Мы побывали в Сибири и на Дальнем Востоке, в Карпатах и Средней Азии, путешествовали по Индии, побережьям Черного, Каспийского и Адриатического морей.

Один из нас был зоологом, и это придавало нашим поездкам особое направление, делало их более интересными и целенаправленными. Позднее, поступив в аспирантуру, Марк посвятил себя изучению змей. Его знакомые удивлялись: возня с пресмыкающимися, да еще ядовитыми, добром не кончится. Мы же восприняли выбор друга спокойно и, хотя по его милости нам пришлось испытать немало неприятных минут, никогда не сетовали, не ворчали. Во время странствий по лесам, бескрайним степям, горам и знойным пустыням нам подчас приходилось нелегко, но мы понимали, что работа Марка и наша посильная помощь ему приносят пользу людям.

Мы ловили ядовитых змей. Честно говоря, поначалу ловил их Марк, а мы только при сем присутствовали, но потом, расхрабрившись, стали ему помогать, а освоившись, начали работать в полную силу.

Змеи были нужны различным научным учреждениям страны: из змеиного яда приготавливают ценные лекарства.

Мы не извлекали из этого каких-либо материальных выгод, столь модный ныне дух коммерции над нами не витал, зато беспокойный дух странствий и познаний нового не покидал нас ни на минуту.