Текст книги "За ядовитыми змеями. Дьявольское отродье"

Автор книги: Юрий Ильинский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 28 (всего у книги 30 страниц)

Глава девятая
Зарубки на сердце

Немецкие овчарки Шани и Дина – первые собаки в моей жизни – появились в нашем доме почти одновременно. Черный красавец с белым галстучком на груди Шани, добрый и ласковый, вскоре отбыл на курсы служебного собаководства и спустя полгода вернулся вполне образованным псом. Постиг он там многое – безошибочно и уверенно шел по следу, бесстрашно прыгал сквозь пламя (тренировался на пылающих обручах), быстро настигал, обезоруживал и задерживал преступников, ползал по-пластунски, был подготовлен к несению караульной службы, выполняя команды, не только поданные голосом, но и набором определенных жестов.

Сильный, смелый, смышленый Шани постоянно побеждал на различных соревнованиях, но первое место не занял ни разу, так как, по мнению специалистов, имел один весьма и весьма существенный недостаток – был незлобив. Даже задерживая облаченного в толстый ватный балахон «нарушителя», не набрасывался на него с остервенением, подобно другим собакам, а, словно понимая, что все это лишь «понарошку», аккуратно валил «нарушителя» на землю, придерживая его до появления инструктора, причем проделывал все это играючи, дружелюбно помахивая хвостом, что особенно возмущало требовательного наставника.

– Злобности ему не хватает, злобности! Что я только не делал, чтобы его разозлить, – ничего не получается. Большой недостаток. Большой!

Мнение инструктора разделяли и судьи, я же считал Шани идеальной служебной собакой, что же касается упомянутого недостатка, то он с лихвой восполнялся Диной, которая, несмотря на пробелы в образовании, а точнее, на отсутствие такого, в избытке имела все то, чего так недоставало Шани. Дина чуть ли не с первых дней своего существования поделила человечество на две неравные части: своих, то есть членов моей семьи, и чужих, к которым причислила всех остальных людей на земле. И данный принцип Дина соблюдала неукоснительно: не один мой школьный приятель, спасаясь от ее зубов, птицей взлетал на забор и, невзирая на всю стремительность этого маневра, все же терпел немалый ущерб, раздирая о частокол собственные штаны.

Повзрослев, Дина превратилась в свирепую сторожевую собаку. Большую часть суток она сидела на цепи – спускали Дину с привязи только на ночь, – тогда как Шани свободно бродил по двору и мог беспрепятственно разгуливать по всей деревне, хотя пользовался предоставленной ему свободой довольно редко, предварительно заручившись моим безмолвным согласием, которое пес выпрашивал выразительным взглядом, стоя у калитки.

О скрытых резервах Шани стало известно после его конфликта с соседским котом – злющим нахальным субъектом, возомнившим себя безраздельным властителем окрестных территорий. Кот очень любил дразнить Дину; зная, что схватить его собака не может, – сделать это ей не позволит цепь, – кот с независимым и наглым видом прогуливался по забору, притворяясь, что не слышит заливистого Дининого лая, подходил совсем близко, садился и глядел на беснующуюся собаку, и мог сидеть так довольно долго, получая, по всей вероятности, от ее неистовых прыжков, громыхания цепи и безуспешных попыток его настичь прямо-таки садистское наслаждение. А Дина, распаляясь все больше, буквально заходилась в истерике. Мне же ее лай не давал делать уроки, приходилось вмешиваться, я выходил во двор, лепил снежок покрепче, но котяра был начеку и, ловко увернувшись от пущенных в него снарядов, не спеша удалялся с видом победителя, а затем все повторялось сызнова.

Выручил нас с Диной Шани. Однажды, вернувшись с очередных соревнований, он увидел прогуливающегося по забору кота, рвущуюся с цепи Дину и, трезво оценив обстановку, поспешил на помощь. Оттолкнувшись от земли, он черным метеором пронесся над забором, широкой грудью сшиб с изгороди обезумевшего от страха кота, прогнал его по всей улице и загнал на дерево, после чего совершил вокруг ствола круг почета и вернулся домой, где был встречен мною и Диной как победитель. Я одобрительно похлопал Шани по загривку, Дина тоже сказала ему что-то приятное на своем собачьем языке, и в нашем дворе воцарились мир и тишина.

И все же, несмотря на зафиксированное арбитрами соревнований «отсутствие злобности», Шани был настоящей розыскной собакой. Каждый раз, когда в нашем поселке либо окрестных селениях совершались кража, грабеж или какое иное преступление, работники милиции одалживали нашего пса и он отправлялся в краткосрочную командировку. Чутье у Шани было отменное, работал он старательно, заинтересованно, а главное, результативно – искал, находил, задерживал и обезоруживал преступников, и потому в местных криминальных кругах кляли его на чем свет стоит, многие бывшие не в ладах с законом лица боялись Шани, неоднократно угрожали его убить, а Шани работал себе и работал – ловил воришек, отыскивал украденные ими вещи, задерживал и обезвреживал грабителей, оставаясь в то же время добрым, ласковым, послушным, исключительно дисциплинированным псом. Зимой я запрягал Шани в легкие детские саночки, и он возил меня по накатанным зимним дорогам, бежал так быстро, что ветер свистел в ушах. Отец сшил для Шани удобную упряжь и иногда, шутки ради, усаживался в санки сам, и Шани, очень довольный, – он души не чаял в отце – мчал его по поселку на потеху землякам.

Шани любил музыку, ему нравились некоторые мелодии, и когда мы заводили старенький патефон и ставили пластинки, к которым он был неравнодушен – таких было две-три, – Шани прибегал со двора, садился рядом и, склонив голову набок, внимательно слушал песню. Грустные песни нравились ему больше других, особенно пес любил «Сулико». Услышав эту песню, Шани пытался подпевать, скулил. В отличие от него, Дина к музыке оставалась равнодушной, ее гораздо больше волновало содержимое собственной миски. Мои собаки любили друг друга, иногда Дина подходила к Шани, опускала голову на его спину, и в такой позе овчарки стояли долго-долго, трогательной была эта картина.

Порой идиллия грубо нарушалась забежавшей в наш двор соседской собакой, а если же подобную вольность позволяла себе какая-нибудь кошка… В таких случаях терял голову даже дисциплинированный Шани; забывая обо всем, бросался на нее, и кошку спасали только резвость да наличие поблизости какого-нибудь дерева, на котором можно было укрыться. Однажды, заметив перебегающую дорогу кошку, везущий меня Шани устремился в погоню и, невзирая на мои окрики, гнался за кошкой по всему поселку. Погоня закончилась тем, что кошка вскочила на забор, Шани прыгнул следом за ней, санки повисли на заборе, а ездок зарылся носом в сугроб.

Шли годы, Шани все чаще убывал в командировки, становившиеся все более трудными и опасными. Не раз приходилось псу вступать в схватку с вооруженными бандитами, в него неоднократно стреляли, но Шани был удачлив и продолжал выполнять свой долг. Уголовники ненавидели Шани; о его подвигах в округе ходили легенды.

Солнечным летним днем к нам во двор, открыв калитку, вошел приземистый парень в сдвинутой на затылок кепке. Я с Марком играл в шахматы, Васька с Колей сидели рядом, ожидая своей очереди. Дина выскочила из будки, залаяла; Шани пошел незнакомцу навстречу, приветливо виляя хвостом. Неожиданно парень выхватил из-за голенища сапога нож, ударил им Шани и, сжимая в руках окровавленную финку, двинулся к нам. Мы оторопели.

Выручила мама, увидевшая эту сцену из окна. Выбежав во двор, она подбежала к беснующейся на цепи Дине и спустила ее с привязи, парень бросился наутек, но от разъяренной овчарки не убежишь. Догнав бандита, Дина сбила его с ног, тем временем Васька позвал на помощь соседей, парня, оравшего «Уберите собаку!», скрутили; Дину же успокоить было непросто, оттащить ее удалось не сразу.

А Шани лежал на земле, на шее зияла длинная глубокая рана. Служебное собаководство, где был ветеринарный пункт, находилось в четырех километрах от нашего поселка, и, как назло, не оказалось ни машин, ни повозки. Нести взрослую овчарку на руках?

– Шани пойдет сам, – сказал отец. – Он дойдет. – И Шани покорно поплелся за отцом, я и трое моих друзей сопровождали раненую собаку, я с горечью и болью видел, как подмокает повязка на шее пса; капли крови падали на песок, тянулись за Шани темной цепочкой.

Шани слабел от потери крови, шатался, – видимо, ему было очень больно, но он не визжал, не скулил, покорно шагал за отцом. Но вот и ветпункт, врач бегло оглядел рану, нахмурился и отвел нас в операционную.

– Давайте поднимем его и положим на стол…

Но поднимать Шани не пришлось, из последних сил он вспрыгнул на стол сам, после чего доктор вытурил нас из операционной и закрыл дверь.

Операция продолжалась полтора часа, доктор работал без анестезии, необходимых препаратов не оказалось, но Шани, превозмогая боль, не шевелился, отец приказал ему «лежать», и Шани лежал. Бинта доктор не пожалел, замотал почему-то псу даже один глаз, а на шею надел деревянный защитный круг, мешавший Шани сорвать повязку. Полтора месяца спустя Шани вернулся в строй и, как и прежде, снова время от времени убывал в командировки, выслеживал и ловил преступников. Несмотря на полученную ножевую рану, а впоследствии и две огнестрельные, Шани так и не озлобился и за всю свою долгую жизнь ни разу никого не укусил.

Несмотря на серьезную свою профессию, Шани очень любил людей, особенно детей, с которыми охотно играл, хоть малыши порой ему и досаждали, но пес не обижался, никогда не огрызался, не стремился уйти.

Порой Шани становился задумчивым, подходил к моему отцу, которого обожал. Маму пес любил меньше, хоть она и кормила его, ко мне, моим затеям и причудам относился снисходительно. Вечерами, когда вся семья была в сборе, Шани ложился в сторонке, так, чтобы видеть всех, и поочередно поглядывал на каждого из нас, словно пересчитывал наличие и убеждался в полном «комплекте» людей, которых любил. Но мне почему-то казалось, что Шани смотрит на нас по-разному, исходя из своей оценки каждого члена семьи.

На пятнадцатом году жизни у Шани начали сдавать задние ноги, он прихрамывал, потом стал подволакивать их – возраст и старые раны давали себя знать; одна из полученных им пуль так и осталась в его теле. Предчувствуя близкую кончину, Шани ушел из дома. Предварительно он с каждым из нас попрощался, хоть в тот момент мы, конечно, этого не поняли, подходил, опускал большую голову каждому на колени, стоял, покачиваясь, с трудом удерживая равновесие, заглядывал нам в глаза.

Двое суток спустя отец нашел его в лесу. Шани лежал под кустом, большие, помутневшие глаза его были открыты, пес смотрел в сторону дома…

Дине судьба уготовила иную кончину. В один далеко не прекрасный день я с удивлением отметил, что Дина больше не лает, более того, злая-презлая собака стала… улыбаться, хоть прежде никогда этого не делала. Улыбка, какая-то неестественная, напряженная, не сходила с ее «лица», придавала собаке странный, необычный вид. Приглядевшись, я заметил, что из неприкрытой пасти Дины тонкими струйками непрерывно течет слюна. Что такое?! Быть может, съела нечто неудобоваримое? В остальном поведение Дины не отличалось от обычного: она так же настораживалась при малейшем непонятном звуке, долетавшем из-за забора, рвалась с цепи, ласкалась ко мне, однако еда в миске оставалась нетронутой – Дина явно заболела.

Встревоженный отец поехал на велосипеде к знакомому ветеринару в собаководство, вернулся очень расстроенный, в сопровождении одного из инструкторов. Инструктор остался во дворе, отец позвал меня и маму в дом, вынул из чехла малокалиберную винтовку, зарядил ее, сунул в карман коробку с патронами и, приказав нам ни в коем случае не выходить из комнаты, вернулся во двор, передал винтовку и патроны инструктору.

Дина настороженно смотрела на чужого человека, стоя возле своей будки, лаять она не могла, цепь натянула до предела; я, несмотря на запрет мамы, прилип к окну и запомнил происходившее во дворе на всю свою жизнь.

Дина увидела в руках чужака винтовку; хорошо зная страшную силу оружия – не раз видела сбитых пулями ворон, охотившихся на наших цыплят, – Дина смотрела на нацеленную на нее винтовку, и как смотрела! Потом поглядела на отца, моля о защите, понимая, что обречена; некоторое время назад Шани и Дина прогнали случайно забежавшую в наш двор бродячую собаку, закатив ей хорошую трепку. Шани в стычке уцелел, а Дина не убереглась, получила укус, а бродячая собака оказалась бешеной!

Первая пуля ударила Дину в грудь, сотрудник собаководства волновался, руки ходили ходуном. Дина пошатнулась, но на ногах устояла и вновь поглядела на отца, и не только поглядела – потянулась к нему… Выстрел. Еще выстрел. Дина вошла в будку, неспешно улеглась в любимой своей позе, свесив переднюю лапу наружу, положив на другую остроухую голову. Выстрел. Лапа дернулась…

Вечером отец с инструктором, вернувшись из леса, где закопали Дину, молча пили водку, курили; я не плакал, я в тот день впервые понял, что все в жизни преходяще, а хорошее очень быстро проходит.

Фотографии Дины у нас не оказалось, ее никогда не снимали, «фотогеничным» считался Шани. Динин поводок, ошейник, подстилка и даже сама будка были сожжены, но память сжечь невозможно, и я не забыл Дину и по сей день.

Шани страдал молча (Дину мы потеряли первой). Несколько дней он отказывался от пищи, с утра и до вечера пропадал в лесу. В конце концов Шани отыскал могилку своей подруги; пес ложился рядом, положив на неприметный холмик голову. Каждый вечер отец ходил за ним, приводил пса домой, Шани покорно шел за отцом – команды он всегда выполнял неукоснительно, независимо от того, что творилось в его добром сердце, а утром снова убегал в лес. Кончилось тем, что отец стал его привязывать – впервые в жизни – и держал на привязи все лето…

Много лет спустя в нашу жизнь вошла Капа – черно-белый кареглазый спаниель. Увидели ее мы с женой на знаменитом Птичьем рынке, где приобрести можно все что угодно, кроме разве что африканского слона, и откуда почти никто не уходит без покупки. Мы хотели завести маленьких попугайчиков-неразлучников, однако до птичьих рядов так и не дошли, завороженные обилием всевозможных собак: от крохотных пекинесов до громадных догов.

Восхищенные, с горящими глазами мы шли сквозь шеренгу продавцов и собак и, не сговариваясь, остановились возле девушки, держащей в руках очаровательного ушастика. Попугаи были тотчас забыты, ушастика, расплатившись с девушкой, я сунул за пазуху, затянул «молнию» на куртке, и теплый мягкий комочек, доверчиво прижавшись, примостился у меня на груди.

Звали собачку Капой, пряча деньги, юная хозяйка смахнула набежавшие слезинки, мы не удивились: собака в семье – это не только беспредельная радость общения, счастье, к которому привыкаешь, как к чему-то само собой разумеющемуся, но и горечь разлук, и тяжкая боль безвозвратных потерь.

Капа была обычным веселым щенком – любила играть, была очень ласкова, скулила, оставаясь дома одна, но быстро утешалась, испытывая крепость своих зубов на чем попало, прежде всего на обуви, вводя нас в расходы; в результате туфли, тапочки и ботинки перекочевали с обычного места в коридоре на полу на верхнюю полку стеллажа, для чего пришлось потеснить некоторых русских и иностранных классиков.

Книгам Капа уделяла не меньшее внимание, трепала их, рвала в мелкие клочки, усеивая ими пол. Расправлялась она и с веником, и с прочими предметами домашнего обихода, предпринимая эти и другие разрушительные действия столь последовательно, что мы с женой стали вдруг взаимно вежливы, охотно предоставляя друг другу возможность вернуться домой первым. Смысл взаимной уступчивости в пояснениях вряд ли нуждается: кто первый приходит домой, тот и берется за веник и тряпку, ликвидируя последствия Капиных проказ.

Кстати, о тряпке – ее использовать приходилось лишь на первых порах: собачка быстро поняла, что «удобства» у нее на улице, чем значительно облегчила наше нелегкое бытие. А вскоре мы переехали на дачу, где в распоряжении Капы был не только большой участок, но и лес, куда мы часто ходили гулять. В лесу Капа демонстрировала нам свои многочисленные способности.

Будучи охотничьей собакой, она страстно любила лес, и особенно водоемы, за что наши друзья прозвали ее водяной собакой. Увидев пруд или речку, Капа бежала к берегу и, зайдя в воду по грудь, начинала методично прочесывать камышовые заросли, вспугивая укрывшихся там птиц. Закончив обследование, Капа выходила на берег, подолгу плавала, испытывая от этого большое удовольствие, а закончив купание, энергично отряхивалась, обдавая нас брызгами. Мы шарахались в стороны, стараясь увернуться от искусственного дождя, Капе же наши прыжки и возгласы доставляли немало радости. Потом она начинала кататься по траве, вытираясь зеленым шелестящим полотенцем.

Подобно многим собакам, Капа была на редкость жизнерадостной, грусть, вызванная нашим отсутствием, мгновенно сменялась у нее взрывами нерастраченной энергии; стоило только нам вернуться домой, как Капа начинала прыгать и носиться по квартире, а позднее, повзрослев, реагировала на наше появление так эмоционально, что буквальным образом билась головой о наши колени, об пол, подпрыгивала, визжала, лаяла, падала от избытка чувств, коротенькие ножки разъезжались на натертом паркете. Бурные приветствия Капы тотчас же смывали усталость и напряжение; все огорчения трудового дня улетучивались, теплела и радовалась душа. С Капой было удивительно легко; когда она немного подросла, проблем у нас с ней не возникало – покладистая, открытая, бесхитростная Капа была воплощением искренности и доброты.

Глядя на Капину фотографию, вспоминая Шани, Дину, других моих собак, о которых речь впереди, я прихожу к выводу, с которым изучающие животных ученые, возможно, не согласятся: собаки, по моему твердому убеждению, способны испытывать те же чувства, что и мы, они могут радоваться, печалиться, плакать, испытывать чувства собственной вины, нечто вроде угрызений совести, проявлять недоверие, сочувствие, снисходительность, тосковать, улыбаться. Им может быть стыдно, причем не только за себя, но и за нас!

Однажды я с друзьями отправился на велосипеде за грибами. Когда отмахали по шоссе, а затем и по грунтовой ухабистой дороге километров тридцать, Николай предложил заехать в деревушку, оставить у знакомых велосипеды и идти в лес. Так мы и сделали. Хозяин, большой хлебосол, встретил нас как дорогих гостей, усадил за стол, причем вид у него был такой, будто он только что из-за стола поднялся, просидев за ним Бог знает сколько времени. Мы наскоро подкрепились, хозяин, опрокинув по случаю нашего приезда еще пару стаканчиков, основательно охмелел – пел, плясал, виртуозно щелкая деревянными ложками, потом повел гостей показывать свое хозяйство – кур, гусей, корову с теленком. Нетвердо держась на ногах, он косноязычно пояснял, стараясь ничего не пропустить: «Вот это гуски, это утки, курей я на ночь загоняю вон в тот сарай…» Хозяина повсюду сопровождала неопределенного цвета кудлатая дворняга по имени Зажига. «Странное имя», – подумал я. Мужик повторял его на все лады, потом принялся собаку ругать. Чем Зажига ему не угодила, нам, а тем более собаке было совершенно непонятно, но мужик орал, размахивая руками на весь двор:

– Зажи-га! Зажи-га!

Собака раздражала его все больше, покорная, добродушная, обвешанная репьями, обляпанная засохшим навозом, – видимо, спала где-то в коровнике. Порицая невесть за что собаку, хозяин орал и орал, хватаясь за полусгнившее крыльцо, а собака глядела на нас виновато, помахивая хвостом, словно стыдясь за горластого пьянчужку, и в добрых слезящихся глазах ее читалось: «Вы уж простите его, люди добрые. Перебрал малость. С кем не бывает?»

Все-таки плохо мы знаем собак, а иной раз кажется, что и совсем их не знаем, хотя и утверждаем, что проникли во все их собачьи тайны. Нет, многое еще для нас остается за семью печатями, многое нам просто недоступно. Иной раз создается впечатление, что собаки понимают куда больше, чем нам представляется; в том, что слух у них острее, сомненья нет, но вот загадка: быть может, я ошибаюсь, но иногда по поведению собаки создается впечатление, что она видит что-то такое, чего не видим мы, что недоступно нашему взору; много еще в поведении собак неразгаданных тайн. Взять хотя бы беспредметную, казалось бы, тревогу накануне землетрясений, каких-либо бедствий, катаклизмов – такие факты общеизвестны, и их немало. Необычно ведет себя собака, если в доме покойник; собаки скорбят, потеряв хозяев, для них это страшный удар. Некоторые псы могут дать нам кое в чем фору – они искренни, бесхитростны, абсолютно не понимают и не принимают лжи – обманутая собака просто теряется, не знает, что предпринять…

Попробуйте в порядке эксперимента ввести в заблуждение свою собаку, и вы встретите недоумение, замешательство. Несколько секунд собака будет испытующе смотреть на вас, неуверенно помахивая хвостом, – шутить изволишь, хозяин? А убедившись, что вы не шутите, растеряется: человек обманывает – такое собачьему уму непостижимо.

А мы, вольно или невольно, подчас обманываем их, фальшивим и не стыдимся после этого глядеть им в глаза. Но они прощают нам обман, они нам все прощают…

Вспомните глаза вашего песика, провожающего вас до двери. Он давно привык к вашим каждодневным уходам и все равно всякий раз тоскует и грустит, втайне опасаясь, что расстается с вами навсегда.

А как они встречают нас, когда мы приходим домой с работы, возвращаемся из командировки или отпуска! Сколько визга, неподдельной радости и счастья доставляет собаке появление хозяина! Кто еще нас встречает столь радостно и бурно – знакомые, друзья, любимые?

А кто готов выполнить любой наш приказ, выполнить не по принуждению, а с превеликой охотой?

Вероятно, мы все же не всегда их понимаем, не разбираемся в тонкостях их непростой жизни, мы очень самоуверенны, полагая, что она вся на виду. Но это не так, есть у них секреты, в которые мы еще не проникли, есть…

И конечно же каждый пес – личность, яркая индивидуальность с присущими данному индивидууму способностями, наклонностями, характером – добрым и покладистым. Впрочем, характер может быть и достаточно дурным, однако зависит это прежде всего от нас, ибо собачий характер формируем мы сами, так сказать, по своему образу и подобию.

Многое, очень многое они нам прощают. Усталость и плохое настроение, недостаток внимания. Прощают и тех, кто выгоняет их из дома, бросает на улице, бьет, прощают подлость и вероломство, несправедливость по отношению к ним и корыстолюбие: продаем же мы друзей своих, продаем! Прощают и раздражение, и гнев, который, порой неоправданно, мы обращаем против безответного существа, на котором можно безбоязненно отыграться за свои обиды, неприятности и беды, сорвать злость, чтобы, говоря по-флотски, стравить пар…

А несчастное племя бродячих собак! Взгляните им в глаза – лиха им достается в избытке: голодают и холодают, и перепадает им вдосталь пинков, палок, а то и камней. Вы никогда не задумывались над тем, отчего многие бродячие собаки сильно хромают, а то и вовсе шкандыбают на трех ногах? Кто в этом виноват? А они готовы нам и это простить, они, кого вышвырнули за дверь, лишили родного крова, еще на что-то надеются, еще не отчаялись, не разуверились в человеке, потому и взирают на нас, проходящих мимо них, умильно, униженно, ластятся: авось покажусь, а вдруг меня возьмут? Потом надежда исчезает, и глаза смирившегося с незавидной своею долей пса блещут печалью. Но никогда вы не встретите взгляда недоброго, угрюмого, злобного даже у самой несчастной, голодной, самой забитой и истерзанной людьми бездомной собаки. Да, подчас она настороженна, недоверчива – людская «доброта» испытана ею в полной мере, но стоит вам улыбнуться, и уши собачьи дрогнут, взгляд посветлеет, станет пытливым, молящим, ожидающим хоть малую толику ласки, хоть доброго слова, кусочка хлеба…

Где же мы с вами встречали такие глаза – униженные, печальные, теплящиеся тщетной надеждой – а вдруг опомнятся, заберут? Не в провинциальных ли богадельнях – пристанищах брошенных стариков?

…Собаки не способны изменить своему хозяину, бросить его беспомощного, при любых обстоятельствах они будут защищать его от врагов, не считаясь ни с чем. Если на вас нападет лев, то болонка, невзирая на свою малость и ничтожность, будет вас защищать, защищать до конца!

Однажды случилось мне заночевать в лесу. Поужинав у костра, мы с Капой улеглись спать. Я заснул быстро, а Капа всю ночь не сомкнула глаз, настороженно вглядываясь в темноту, прислушивалась к каждому шороху, вздрагивала, рычала – эта малявка стояла на посту, выполняя обязанности часового, которые ей никто не поручал. И я хорошо знал, что, если мне будет угрожать опасность, собака сделает все, чтобы меня спасти.

Я неоднократно просыпался, заставал Капу бодрствующей, пытался уложить ее рядом с собой, но собака отказывалась, она была обязана охранять мой покой и берегла его до утра.

Как и многие собаки, Капа очень не любила расставаться со своими хозяевами, и каждое расставание было драматичным. Еще задолго до моего ухода Капа по каким-то неуловимым, только ей понятным признакам догадывалась, что я собираюсь ее покинуть, сникала, тускнели, затягивались туманной дымкой выразительные карие глаза, она начинала беспокойно сновать по квартире, тонко, чуть слышно повизгивая, и этот жалобный протест становился все громче. Когда я надевал ботинки, плащ или пальто, собаке становилось ясно, что предстоит неизбежное, она ложилась на свой матрасик, раскидывала «ручки-ножки», бахромчатые уши, распластывалась и устремляла взгляд не на меня, а куда-то вдаль, взгляд ее был отрешенным, каким-то безжизненным, всем своим поникшим видом собака показывала, что задержать меня не в силах и потому с уходом моим смирилась, хотя и скорбит. Когда я уходил, она не шевелилась, но стоило запереть снаружи дверь, вынуть ключ из замка, как начинался крик – жалобный, отчаянный, громкий. Кричала Капа не переставая, уверенная, что я больше не вернусь, покидаю ее навсегда, и, прощаясь со мной, была неутешна.

Зато как же она меня встречала! Как голосила, облизывала, плясала вокруг меня на коротеньких ножках! Счастью ее и радости не было конца…

Десять лет, что Капа прожила в моем доме, промелькнули счастливой вереницей. Я был счастлив, и казалось, что так будет всегда, но, увы, так только казалось…

Как-то раз, вычесывая у Капы завязшие репьи, которые она умудрялась набирать постоянно, я сделал маленькое открытие, вызвавшее у меня не только удивление, но и острый укол тревоги: на животе собаки вздулись большие желваки. Я подумал было, что ее нажгла крапива, необычно в это лето высокая и злая, но понял, что дело не в ней. Вскоре желваки заметно увеличились, что, впрочем, никоим образом не сказалось на собачьем настроении и поведении – бедная Капа была по-прежнему веселой и жизнерадостной; я же ее оптимизм не разделял, поэтому, усадив собаку в машину, поехал с ней в ветеринарную лечебницу, где миловидная женщина-врач буквально ошарашила меня:

– Новообразование. Нужно оперировать.

Что скрывается под туманным словом «новообразование», сегодня знают едва ли не все, знал и я, но стоял оглушенный – услышанное не укладывалось в голове. Я пролепетал что-то несвязное, быть может, следует подождать, проверить. Анализы… Доктор смотрела на меня с сочувствием, но была непоколебима – промедление недопустимо.

У меня звенело в ушах, когда я вел Капу в операционную, а Капа с любопытством принюхивалась к незнакомым запахам.

– Ставьте ее на стол. Теперь положите на спину и свяжите ноги. – Автоматически я выполнил требования женщины в белом халате, когда же связывал Капе ноги широким бинтом, столкнулся с ее взглядом! Двадцать лет прошло с того проклятого дня, но я помню расширенные страхом собачьи глаза: что же ты со мной делаешь, хозяин? Своими руками связываешь! На что обрекаешь?!

Капа все поняла…

Неделю спустя она уже бегала по больничному двору, прыгала вокруг меня весело и беззаботно, как и прежде, я гладил ее, стараясь не глядеть на кривые малиновые рубцы, оставшиеся на месте желваков. Мы вернулись домой счастливые, но счастье было недолгим: страшные желваки выросли снова. На мой вопрос о повторной операции врач покачала головой – бесполезно, на внутренних органах прощупываются такие же. Их много. Самое лучшее – усыпить…

Усыпить! Безобидно слово, придуманное в утешение близким; все мое существо воспротивилось этому. Мы вернулись домой, и Капа не понимала, чем озабочены, почему печалятся хозяева, старалась нас утешить.

Вскоре она стала угасать – слабела, на улицу я выносил ее на руках. Свои дела Капа делала, не принимая обычную позу, а стояла как истукан, но все, что полагалось, выполняла исправно. Дальше было все хуже и хуже, сознание собаки затуманилось, и я жалел, что не последовал совету доктора. Нет, все же я поступил правильно, еще несколько недель Капа оставалась со мной…

А собаке становилось все хуже и хуже, начались боли, мучилась она ужасно, видеть ее муки было невыносимо, и мы повезли Капу в ветлечебницу, чтобы положить конец ее страданиям. Капа лежала на заднем сиденье машины безучастная, молчала. Я осторожно опустил ее на стол врача, тот набрал в большой шприц бесцветную жидкость, я поцеловал Капу и вышел из комнаты. Вскоре врач позвал меня обратно, я вошел, Капа лежала неподвижно…

Домой мы ехали молча, я не смог вести машину – перед глазами стояло маленькое жалкое тельце, вытянувшееся на белом столе.

После этой трагедии мы решили собак больше не заводить, слишком тяжело расставанье с дорогим тебе существом. Но жизнь берет свое, и через пять лет…

Возвратившись с работы, я нашел на своей постели черную каракулевую шапку. Откуда она взялась и зачем понадобилась летом? Подойдя поближе, я увидел курчавую-прекурчавую собачку, которая крепко спала. На столе лежала записка жены: «Это Габби. Очень важная особа».

Я сел на постель, коснулся рукой спящей, она тотчас пробудилась, моментально облизав мне лицо и руки. Собачка так обрадовалась моему появлению, что хоть и падала то и дело, нетвердо держась на ногах, кувыркалась, все же вставала и вновь устремлялась ко мне. Обхватив передними лапками мою руку, собачка крепко держала ее, не выпуская, и вылизывала, вылизывала, потом, не прерывая своего занятия, вдруг присела, и по покрывалу поползла янтарная струйка. Что поделаешь – дитя есть дитя…

Когда вернулась с работы жена, выяснились некоторые подробности: во-первых, оказалось, что Габби – пудель, во-вторых, что брюнеткой она будет недолго, до первой стрижки, а вообще-то должна быть пепельной, в-третьих, что она иностранка, представительница знатного рода, а полное ее имя Ян-Габби-Нут. Ни больше ни меньше!