Текст книги "За ядовитыми змеями. Дьявольское отродье"

Автор книги: Юрий Ильинский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 30 страниц)

Глава вторая
Душа к природе потянулась

Рослый, широкоплечий таджик Эксонджон Усманов, закончив работу, вытер взмокший лоб и взглянул на часы: до вечера еще далеко, пожалуй, удастся съездить на Чумчук-Арал. Умывшись, Усманов завел свой старенький «Москвич» и отправился в путь.

Заходящее солнце золотило кремнистые красноватые горы, змеей вилась малахитовая лента реки, вздымались к бледно-голубому небу высокие ветвистые деревья, тихо шелестела тревожимая теплым ветерком листва, густая поросль прибрежных трав. Воробьиный остров, по-таджикски Чумчук-Арал, правильнее было бы назвать зеленым, он сплошь зарос густой осокой, камышом, утопал в буйной зелени. А воробьев здесь ничуть не больше, чем в городе, голубей, правда, много…

У отца Эксонджона тоже были голуби, птиц старик очень любил. Старательно приваживал окрестных изящных горлиц, желтоклювых майнушек, в саду, в клетках, подвешенных к яблоням, плавно качались кеклики – красивые горные куропатки.

Голуби жили в забранной частой металлической сеткой голубятне. Каких только здесь не было! Зобастые воркуны, трубачи с пышными хвостами, мохноногие турманы, дутыши… Когда птицы, рассекая сильными крыльями еще прохладный и чистый утренний воздух, дружно взмывали в небо, маленький Эксонджон замирал. Он часами наблюдал за рыжими турманами, которые постоянно кувыркались в воздухе, выделывая немыслимые кульбиты, переворачивались через крыло, через хвост. Порой голуби затевали ссору, особенно часто так было, когда им подсыпали корм. Отец разгонял драчунов, взъерошенные соперники обиженно расходились в стороны, чтобы через минуту дружно клевать зерно.

– Голуби тебя слушаются, папа!

– Животные любят доброе слово…

Осенью выезжали в горы. Небольшой ишачок, независимо помахивая хвостом, неторопливо брел узкой и обрывистой горной тропой. Эксонджон обычно сидел позади, держась за отцовский кушак, не спуская глаз с сокола, застывшего изваянием на отцовской руке. Сокол сидел неподвижно, готовый ежесекундно взлететь. Эксонджон любовался гордой и ловкой птицей, и, хотя жалел зайцев и куропаток, которых сокол замечал с высоты, преследовал и в конце концов настигал, мальчик с нетерпением ждал, когда отец вновь пустит добычливого хищника в стремительный полет.

Однажды отец принес домой щенка – кудлатого, мокрого, несчастного.

– Плохой человек выбросил его на улицу, а я подобрал. Собаки хороший народец, бери, сынок, воспитывай, старайся погасить его обиду. Пусть не держит зла на людей.

Пес вырос смышленым, Эксонджон брал его с собой на базар, собака важно шествовала с корзиной. Купив овощи и фрукты, мальчик прикрывал их газетой и отправлял четвероногого друга с покупками домой.

Батыр, держа в зубах тяжелую корзинку, трусил по улицам, скашивая янтарные глаза на встречных собак, и словно извинялся перед ними: «Простите, братцы-сестрицы, видите, я занят…» Вечерами вся семья поливала огород, воду носили из хауза – маленького зацементированного бассейна. Батыр тоже работал, очень ловко черпал воду маленьким ведерком и приносил хозяину, мальчик восхищался сообразительностью собаки. Много лет спустя, вспоминая о начале своего удивительного увлечения, Усманов обязательно рассказывал о Батыре:

– С тех пор душа моя к природе потянулась…

На луг, где неосмотрительная волчица устроила свое логово, вышла косилка. Ножи срезали двух волчат, последний уцелел. Валяться бы ему рядом с прочими, да вступился Усманов, попросил помиловать звереныша. Дехкане переглянулись – с волками у них были давние счеты, но Эксонджона в кишлаке уважали: всякую живность собирает, быть может, станет большим ученым…

Волк, он и есть волк, серый разбойник, и, как его ни корми, он, согласно пословице, все равно в лес смотрит. Да и не только туда – зимой любит заглядывать в курятники, овчарни, изредка наведывается и в коровник, а подчас не прочь и оплошавшую собаку утащить. Родные отговаривали Эксонджона, соседи и вовсе всполошились – разломает зверь клетку, больших бед наделает. Однако волк вел себя вполне прилично, не шкодил, кур и цыплят не трогал, был, опровергая тысячелетнюю свою нелестную характеристику, смирен и добродушен, весело играл с козлятами, мирно спал рядом с теленком. Хозяина слушался беспрекословно, охотно и быстро выполнял все его приказания. Уволенный в запас пограничник, поглядев на играющего с волком Эксонджона, поразился:

– Он у тебя выдрессирован, как служебная собака!

– Нашего Эксонджона все слушаются, – восторженно заметил соседский мальчишка, оседлавший высокий, растрескавшийся дувал. – Даже ежик.

И в самом деле было так, что все животные, попав в «Живой уголок» Эксонджона, обретали одну характерную черту: они, что называется, души не чаяли в своем хозяине, и стоило ему появиться во дворе, как сразу со всех сторон сбегались, слетались, сползались те, кто содержался на воле, обитавшие же в клетках и вольерах поднимали неистовый визг, писк, вой, метались по своим тесноватым помещениям, не сводя преданных глаз с Эксонджона. Конечно же он выпускал их из заточения, давал возможность порезвиться, побегать по двору, для четвероногих это становилось настоящим праздником, они носились из конца в конец, ошалев от призрачной свободы, а вдоволь набегавшись, окружали хозяина, терлись о его ноги, лизали ему лицо и руки. Даже длинноухий ежик Борька, смешное, сугубо ночное создание, Бог весть как разузнав, что хозяин находится во дворе, торопливо покидал свою лежку и, стряхивая на ходу с ощетинившихся игл палые листья, спешил ткнуться черным влажным рыльцем в хозяйский сапог. Усманов чесал ежу за ухом, зверек сопел и хрюкал от наслаждения, но стоило кому-то чужому приблизиться, ежик тотчас же сворачивался клубком и лежал так до тех пор, покуда человек не уходил.

Волк между тем отъелся, заматерел; широкогрудый, пушистый, он был очень красив. Однажды спустившийся с гор старик чабан, приехавший навестить племянника, зашел полюбоваться на его домашний зоопарк, долго ходил от вольеры к вольере, от клетки к клетке, одобрительно цокая языком, но внезапно остановился пораженный, жестом крайнего изумления прикрыл ладонью рот и горестно покачал головой:

– Что ты наделал, несчастный! Держишь баранов вместе с презренным волком! Видно, Аллах помутил твой разум – разве ты не знаешь, что вытворяют эти бандиты на пастбищах? Их нужно уничтожать. Беспощадно уничтожать всех до одного!

– Не тревожьтесь, аксакал, мой Серый овечек не тронет.

– И это слова мужчины?! У нас в горах даже малые дети знают, что вытворяют волки!

Но Серый ничего предосудительного «не вытворял», винить его было не в чем. Много лет прожил он бок о бок с баранами и телятами и ни разу никого не обидел.

А «Живой уголок» Эксонджона Усманова тем временем разрастался, щедрая природа Таджикистана тому способствовала. Появился у Эксонджона красивый винторогий козел, знакомые охотники привезли в мешке маленького дикобраза, дети, возвращаясь из летних лагерей, приносили черепах и степных удавчиков, геологи однажды приволокли разъяренного варана, пойманного где-то в туркменских песках; мощные челюсти пресмыкающегося были крепко связаны. То и дело из-за глинобитного дувала доносились голоса:

– Эй, хозяин! Эксонджон-ака! Принимайте подарки!

Усманов устроил террариум, для варана пришлось соорудить специальное помещение. Затем появились и ядовитые змеи – кобры, эфы, щитомордники. Эти отнюдь не безопасные существа доставляли Эксонджону немало хлопот, но расставаться с ними не хотелось.

С каждым днем Усманову прибавлялось работы, хватало и забот: нужно было хорошенько изучить норов и наклонности многочисленных питомцев, знать, чем их кормить, уметь, если понадобится, оказать животному медицинскую помощь. Усманов расспрашивал чабанов, зоотехников, охотников, ветеринарный врач из Душанбе подарил ему трехтомник Брема; труды выдающегося, всемирно известного ученого произвели на жителя кишлака большое впечатление. Эксонджон неоднократно перечитывал их, делая необходимые выписки.

Помогали Усманову не только книги. Когда в областной город приезжал передвижной зоопарк, Усманов подолгу расспрашивал сотрудников, как нужно ухаживать за животными, чем их кормить. Глубокой осенью в город приехал Новосибирский зоопарк, один сотрудник которого вскоре заболел. Узнав об этом, Усманов предложил свою помощь. Целый месяц, взяв отпуск (к тому времени Эксонджон уже освоил профессию водителя и работал на автобазе), Усманов трудился в зоопарке, где частенько советовался по тем либо иным вопросам, связанным с содержанием животных в неволе, с научными сотрудниками, а те с радостью помогали пытливому, немного застенчивому юноше.

Незадолго до отъезда в зоопарке случилась беда – тяжело захворал потешный медвежонок Улан. Маленький, страшно исхудавший, он угасал буквально на глазах. Работники зоопарка делали все возможное, но зверенышу становилось все хуже и хуже.

– Придется усыплять, больше ничего не остается, – проговорил расстроенный директор зоопарка. Усманов, стоявший возле бокса, где на соломе, бессильно откинув голову, лежал и часто-часто дышал умирающий медвежонок, услышал разговор директора с сотрудниками зоопарка.

– Пожалуйста, отдайте зверя мне. Вместо зарплаты…

– То есть как – вместо зарплаты?! И зачем он тебе? Шкуру хочешь продать? Напрасно – ничего на этом не заработаешь.

– Я Улана вылечу. А деньги мне, пожалуйста, не платите, ведь медвежонок стоит дорого.

Директор пожал плечами:

– Заработанное ты получишь полностью. Мы нарушать трудовое законодательство не собираемся. А зверя так и быть забирай: мы его спишем по акту.

Директор еще что-то говорил, отдавал какие-то распоряжения, но Усманов не слушал, он съездил домой за одеялом, закутал медвежонка, как младенца, взял на руки и привез Улана в свой «зоопарк». Ехал на автобусе, прижимая к груди впавшего в беспамятство медвежонка, а сердце радостно стучало – медведя в коллекции Усманова еще не было…

Транспортировка особого труда не составила, напротив, «молодому папаше», как Эксонджона окрестили пассажиры переполненного автобуса, даже уступили место. Знали бы ехавшие с базара женщины, какого ребеночка везет этот высокий парень в старенькой тюбетейке!

Предстояла длительная борьба за жизнь животного. От пищи медвежонок отказывался, он настолько ослабел, что, очнувшись от бессознательного состояния, не мог шевельнуться, лежал совершенно без движения, только маленькие ушки чуть заметно вздрагивали. Усманов подоил козу, раздобыл у соседки соску, взял медвежонка на руки.

– Пей, Уланчик, пей…

Поместив медвежонка в клетку, уложив его на подстилку из мягкого, душистого сена, Усманов отправился в горы. Карабкался на крутые склоны, заглядывал в расселины скал, собирал лекарственные растения и травы. Вернулся затемно и, не отдохнув, принялся готовить настойку, варить отвар. Шесть недель возился с медвежонком – лечил, отпаивал козьим молоком, кормил с ложки манной кашей, в которую подмешивал сдобренное медом целебное снадобье. И труды увенчались успехом, Улан выздоровел.

Прошли годы, Улан стал громадным, могучим зверем – когда он вставал на задние лапы, головой упирался в потолок своей клетки. Добротная, она была сработана из толстых металлических прутьев, надежно сваренных, – удержать натиск такого гиганта непросто. Глядя на матерого медведя, вряд ли кто-нибудь мог подумать, что его вернули с того света, вырвав у «человечьей болезни» – воспаления легких, и сделал это простой человек в рабочей спецовке с обожженным солнцем лицом и добрыми карими глазами…

Оставим ненадолго могучего Улана и познакомимся с другими питомцами Эксонджона Усманова. Но к Улану мы еще вернемся, бедному медведю пришлось немало испытать…

Какой же зоопарк без обезьян? Все началось с того, что возвратившийся из зарубежной командировки инженер привез в подарок жене двух обезьянок. Женщина не смогла по достоинству оценить столь ценный дар, так как проворные обезьянки переколотили дома всю посуду, а затем вообще поломали все, что можно было сломать. В результате возник семейный конфликт, запахло разводом, и инженер заметался по городу, умоляя знакомых выручить его из затруднительного положения. Все инженеру очень сочувствовали, но от обезьян решительно отказывались. Выручил беднягу Усманов, обезьянок забрал, и самое удивительное, что у него проказницы вели себя образцово, ничего не ломали, не портили. По всей вероятности, потому, что Усманов, к этому времени поселившийся в пригороде Ходжента, крупного областного центра, жил в просторном собственном доме, а свой «Живой уголок» разместил в большом, огражденном высоким дувалом саду, где многие питомцы Усманова получили возможность резвиться среди деревьев и густого кустарника, купаться в протекавшем через сад арыке, то есть находились как бы в естественных условиях.

«Живой уголок» Усманова тем временем расширялся и пополнялся. Эксонджон купил третью обезьянку, четвертую ему привезли знакомые из Африки. Были среди питомцев Усманова беркуты и грифы, павлины, королевские фазаны, куры-бентамки, страусы, черные и белые лебеди, дикие утки, улары, на редкость беспокойное семейство лис, куницы и бобры. Появился даже крокодил, которого привезли с Кубы. Усманов выкопал в саду еще один хауз, зацементировал его, обнес высокой сеткой, крокодил с наслаждением плавал и нырял, взбаламучивая хвостом воду, а в перерывах между купаниями грелся на солнышке.

Постепенно Усманов установил контакты со многими передвижными и стационарными зоопарками страны, обменивался с ними животными, пополняя свою коллекцию, раздобыл бухарских оленей, крупных попугаев ара, пони.

– Все у тебя есть, Эксонджон, – говорили друзья. – А царя зверей нет!

Усманов задумался и, когда в Ходженте появился очередной передвижной зоопарк, после долгих дипломатических переговоров совершил обмен – зеленую мартышку, павлина и пони обменял на двенадцатидневного львенка. Вот с кем пришлось повозиться!

Львенок попался хилый, никудышный, вскоре он заболел и едва не погиб, пришлось Усманову мобилизовать все свои знания и силы, вновь и вновь перечитывать верного своего советника Брема, консультироваться с ветеринарами – и болезнь удалось победить, львенок поправился. Несколько месяцев спустя он весело носился по двору наперегонки с собаками и козлятами. Вскоре Усманов перестал выпускать льва из клетки, изредка водил его по кишлаку на толстой цепи, возил в своем «Москвиче» в находящийся на окраине города гараж, в котором Усманов работал.

Иногда приходилось по делам приезжать в центр города со львенком. Такие поездки Усманов не любил, не хотел привлекать к себе внимания, однако поделать с человеческим любопытством ничего не мог: завидев за задним стеклом машины не раскрашенную дурацкую куклу, не львенка из папье-маше, а настоящего, живого, с блестящими зелеными глазами, водители обалдевали; за обшарпанным красным «Москвичом» выстраивался длинный хвост, машины сопровождали Усманова повсюду и не раз задерживали движение, способствуя возникновению «пробок».

Когда львенок подрос, подобные поездки прекратились – появляться с хищником на людях Усманов не рисковал. Он вообще осуждал любителей, которые держат у себя дома диких животных, подвергая риску и себя и окружающих, не уставая повторять всем, что легкомысленное, панибратское обращение с дикими животными может быть чревато серьезными последствиями. Сам Усманов никогда не выпускал из клеток взрослых животных и никому, даже членам своей многочисленной семьи, не разрешал общаться с ними, оставляя безраздельное право контакта с животными только за собой. Кормили обитателей «Живого уголка» дети Усманова с соблюдением разработанных отцом правил и норм техники безопасности.

Численность населения «Живого уголка» продолжала возрастать, появились еще два львенка, антилопа сайга, камышовые коты. Однажды Усманову привезли… дельфиненка. Для него приготовили просторный хауз, наполненный чистой и холодной водой, дельфин долго плавал и резвился в бассейне, но Усманов вовремя понял, что сырдарьинская вода хороша не для всех, и с дельфиненком пришлось расстаться.

С питанием животных у Усманова особых проблем не было: щедрая земля Таджикистана в изобилии поставляла различные овощи и фрукты, плоды и растения, что же касается хищников, то они довольствовались тем, что Усманову удавалось получить на бойне. На содержание зверинца Усмановы расходовали немалые деньги, каждый работающий член большой семьи отчислял в фонд «Живого уголка» часть своего заработка.

Слухи о шофере, создавшем собственный зоопарк, распространились по республике, а вскоре Эксонджон стал известен и далеко за пределами Таджикистана. Произошло это вскоре после того, как Усманов организовал по просьбе своих земляков выставку животных в городском парке, на омываемом Сырдарьей островке Чумчук-Арал. Здесь, в тени развесистых чинар и тополей, и разместилась первая в Советском Союзе частная выставка животных из коллекции простого шофера.

Маленький островок преобразился. Еще недавно значительную часть его занимало зловонное болото, многочисленные отдыхающие сюда не заглядывали, устраивались на галечном пляже. Рыболовы облюбовали кривую песчаную косу, спортсмены, тренировавшиеся на байдарках и каноэ, занимались на противоположном берегу реки. Большая же часть земли пустовала, пока не пришел сюда фронтовик Турсунбой Бегматов, приятель Усманова, потерявший под Сталинградом весь свой полк. В память о погибших товарищах ветеран посадил на острове тысячу двести тополей, гранатовых, персиковых, абрикосовых деревьев, яблонь, черешен, слив, высадил тысячи и тысячи розовых кустов. Вместе с помогавшим ему Усмановым Бегматов осушал заболоченную землю, вспахивал, рыхлил и удобрял почву, вновь и вновь сажал деревья и цветы, заботливо поливал их дважды в день и создал уникальный мемориал, назвав его «Вечно живые».

На Чумчук-Арал хлынули туристы, в воскресные дни здесь было особенно многолюдно. Дети и взрослые толпились вокруг клеток с животными, смеялись, фотографировались рядом с ними, местные художники приезжали сюда на этюды, многие приезжали издалека, всем хотелось посмотреть на зоопарк, созданный трудом одного человека. Добровольные помощники Усманова – школьники и студенты – ухаживали за животными, чистили клетки; завели специальную книгу отзывов и предложений, она заполнялась восторженными записями:

«Только человек, любящий природу, может сделать то, что сделал Усманов. Ведь сохранить фауну в непривычных для ее представителей условиях не так-то легко. Это чудо-уголок! Усманов может разговаривать с животными, они его понимают и любят. Сколько радости доставило нам это незабываемое посещение!

Туристы из Подмосковья».

«Нас поразило то обстоятельство, что звери любят Усманова! Все, включая медведя и льва!

Оренбуржцы».

«Нас до глубины души тронула любовь человека к животным и животных – к человеку.

Н. Чернышев и В. Минин, Киев».

И таких записей много, очень много…

Солнечным воскресным утром Воробьиный остров особенно многолюден: посетители подолгу простаивают у каждой клетки, особенно задерживаются возле обезьянника, с улыбкой наблюдают за ужимками и гримасами макак, прыгающих по перекладинам, рассматривают дикобразов, павлинов, останавливаются у клетки льва, молодого красавца Руслана.

Когда безжалостное полуденное солнце зависает над головой и жара становится нестерпимой, разумнее всего укрыться под зеленым шатром деревьев, но люди все же не расходятся в надежде, что им повезет: в этот час на остров приезжает потрепанный красный «Москвич». Завидев знакомую машину, животные прыгают и мечутся в клетках, воют, визжат, скулят, пищат – в общем, всеми доступными способами проявляют неподдельную радость, встречая прежнего хозяина. (Год от года сдавало здоровье, и Усманов подарил свою коллекцию городу.) Эксонджон переходит от одной клетки к другой и для каждого зверя находит ласковое слово, для каждого припасен в большой брезентовой сумке лакомый гостинец.

А потом начинаются чудеса. Усманов входит в клетку льва, Руслан ластится, кладет Эксонджону на плечи тяжелые лапы. То же самое делают волки и могучий великан Улан. Восхищенные посетители восторженно аплодируют простому шоферу, сумевшему не только вырастить и приручить диких зверей, но и привить им любовь и нежность к человеку.

– Я люблю животных, и они отвечают мне тем же, – объяснял зрителям Усманов. – Дрессировщиков на свете немало, они умеют обращаться с животными, знают их повадки, изучают норов и достигают прекрасных результатов. Чего только не увидишь в цирке! Я уже не говорю о собаках, это настоящие наши друзья, на редкость смышленые. Поражают трюки, проделываемые в цирке слонами, медведями, лошадьми. Говорят, в Москве есть артист, который дрессирует кошек!<sup>[4]4
  Тогда известный ныне всему миру Юрий Куклачев только начинал свой путь к славе. – Примеч. авт.


[Закрыть]</sup> Вот уж ни за что бы не поверил, что кошку можно дрессировать, у меня, по крайней мере, отношения с ними как-то не заладились. К тому же я не дрессировщик, нет. Мне от животных ничего не нужно, я не заставляю животное работать, выполнять тот или иной номер, я только требую, чтобы зверь подчинялся моей воле, был послушен. Не более.

Чехов говорил, что заяц, если его бить, может спички зажигать. Великий писатель, конечно, шутил. Но животные понятливы и быстро соображают, что человек от них требует. К сожалению, некоторые укротители, укрощая своих питомцев, их бьют, таких я презираю. За всю свою жизнь я ни разу не ударил животное, и не было случая, чтобы животные причинили мне хоть малый вред. Лаской, только лаской можно сделать чрезвычайно много. Посмотрите, как льнет ко мне Руслан. А ведь это лев! Поглядите, наконец, как радуется моему приходу Улан, а у этого медведя есть все основания ненавидеть весь человеческий род. Люто ненавидеть!

…Еще несмышленышем Улан столкнулся с человеческой жестокостью. В ту пору он был, как и большинство животных его возраста, порядочным шалуном и проказником и каким-то неведомым способом сумел однажды днем выбраться из клетки. Очутившись на свободе, медвежонок захотел поближе познакомиться с окружающим миром, с кишлаком и, выскочив на улицу, оказался в компании женщин, стирающих в арыке белье и о чем-то судачивших, и своим неожиданным появлением перепугал их насмерть.

Послышались душераздирающие крики, на улицу высыпал народ. Одна из женщин истерически кричала, что зверь растерзает детей, ее поддержали остальные, оторопевший медвежонок ничего не понимал и, хотя испугался, все же нашел в себе силы пойти к людям – ждал ласки, чего-нибудь вкусненького. И тогда на него обрушился первый кол.

Медвежонок заметался по узкой улице, бросался от дувала к дувалу, и всюду его встречами дрекольем, били наотмашь, молотили увесистыми суковатыми дубинами, вспарывая шкурку. Ища спасения, Улан пустился наутек, толпа, вооруженная кирками, ломами, лопатами и прочими «подручными средствами», с воинственными воплями помчалась за ним, медвежонка быстро догнали, отрезали ему путь к отступлению.

Медвежонок кричал тонко, по-детски пронзительно, но его упрямо продолжали бить, били безжалостно, его убивали.

Крики и гомон услышали на сельской автобазе, какой-то мальчишка ворвался в распахнутые ворота:

– Дядя Эксонджон! Вашего медвежонка бьют!

Усманов остолбенел. Тяжелый гаечный ключ выпал из рук, со звоном ударился о камень, срикошетил, стукнул по колену, но Эксонджон даже не почувствовал боли, стоял, недоумевающе глядя на мальчика…

А бедному зверенышу приходилось совсем худо, окружившая его разъяренная толпа, осмелев, набросилась на прижавшееся к глинобитному забору перепуганное создание и, выражаясь языком официального лица – участкового милиционера, расследовавшего впоследствии это происшествие, – оказала на возмутителя спокойствия «усиленное физическое воздействие».

– Скорее, дядя Эксонджон! Ведь его убьют!

Усманов выбежал за ворота, молодой шофер Саид, ремонтировавший поблизости самосвал, поспешил за ним, из ямы, над которой громоздился другой грузовик, выскочил еще один водитель, и все трое помчались навстречу орущей, улюлюкающей толпе.

Усманов бросился ей наперерез, седой, нездоровый человек, прижимая руку к сердцу, мчался со всех ног. Перескочив через дувал, он пробежал огородами и, выбежав на улицу, замер: медвежонка загнали в угол, в тесную щель между сараями, и какой-то доброхот занес над ним острую пешню.

– Стой! Остановись, гад!

Усманов гаркнул так, что его услышали на противоположном конце кишлака. Толпа замерла, медвежонок, увидев хозяина, со всех ног кинулся к нему, обнял лапами, прижался всем телом, уткнулся в ноги Усманова и, захлебываясь в плаче, жаловался на людскую несправедливость. Он весь дрожал, крупные слезы стекали по окровавленной мордочке. Сжав тяжелые кулаки, нагнув голову, Усманов медленно пошел на толпу – и толпа подалась назад… Взяв израненного медвежонка на руки, Усманов зашагал к дому, товарищи молча шли следом за ним…

Улан вырос добрым, покладистым, но чего это стоило Эксонджону Усманову! Многие животные памятливы, сколько же терпения, усилий, ласки потребовалось, чтобы стереть из памяти измордованного медвежонка тот злополучный день…

Усманов был терпелив, не жалел времени, потраченного на воспитание травмированного и обозленного случившимся медвежонка. Медленно, не торопясь, исподволь Усманов повседневной лаской укрощал злобу, не позволив ей превратиться в холодную ненависть, умиротворял медвежонка, преодолевал вспыхнувшие у него, что было вполне естественно, страх и недоверие к людям и постепенно добился своего. Улан снова стал самим собой – веселым и жизнерадостным медвежонком, потешным и общительным, простил неразумным людям причиненное ему зло, простил и позабыл о случившемся благодаря неустанным заботам и благотворному воздействию Усманова.

Вместе с другими обитателями усмановского «Живого уголка» Улан очутился на Воробьином острове, где его поджидали, к сожалению, тяжелые испытания…

Миновала ласковая таджикская осень, прошла короткая дождливая зима, наступила весна, зацвели сады, загудели в теплом воздухе пчелы, а на Чумчук-Арал потянулись тысячи и тысячи экскурсантов, и все они останавливались возле клетки, в которой находился огромный бурый медведь. Могучий красавец Улан привлекал всеобщее внимание, около его клетки всегда было многолюдно, посетителям зоовыставки очень хотелось, чтобы медведь встал на задние лапы, и, когда это случалось, зрители дружно ахали: ну и гигант!

Но, как это ни печально, среди посетителей нашлись «шутники», решившие использовать доверчивость зверя для осуществления весьма и весьма, как им казалось, остроумных «фокусов». Накупив в ближайшей чайхане беляшей и самсы, они подкармливали зверя, который, к вящему удовлетворению зрителей, любил, схватив вкусный пирожок передними лапами, «всплывать» на задние и лакомиться подаянием, прохаживаясь перед публикой, словно благодаря ее за доставленное ему удовольствие.

Целую неделю Улан ежедневно получал жареные пирожки, теперь он еще издали узнавал своих благодетелей, и, когда юные меценаты, смеясь, приближались к клетке, медведь радостно рюхал и приветственно качал головой.

В тот день Улан столь же радостно поприветствовал своих знакомцев и, как обычно, получил от них причитающуюся ему порцию. Ухватив двумя лапами пирожок, медведь вкусно захрустел поджаристой корочкой и… взревел от нестерпимой боли – в глотку ему впился рыболовный крючок!

Обезумев, огромный зверь катался по дощатому полу, поднимая тучи пыли, расплющил в лепешку металлическую кормушку, попавшую под многопудовую тушу, опрокинул и сломал поилку; толстые прутья массивной решетки гнулись, как медная проволока, сотрясалась вся клетка, а стая затянутых в джинсы мерзавцев, хватаясь за животики, визжала от восторга – еще бы! Мишка-то, мишка – без музыки пляшет! Вот потеха!

Посетители зоовыставки, понятия не имевшие об истинной подоплеке случившегося, недоумевали – что произошло с мирным, добродушным Уланом? И диву давались, глядя на отчаянные прыжки и судорожные попытки медведя вытащить застрявший крючок. Но один паренек, видимо, о чем-то догадался и, вскочив на велосипед, помчался на автобазу.

Усманов смело вошел в клетку и тотчас же отпрянул к стене – обезумевший от боли медведь метнулся к нему, с силой ударился всей тушей о решетку, клетка затряслась, с потолка густо посыпалась пыль.

– Улан! Уланчик…

Усманов потрепал зверя по загривку, медведь встал на задние лапы, передними горестно обхватил оскаленную морду и стоял, раскачиваясь, как правоверный на молитве.

– Уланчик, Уланчик, нагнись. Нагнись же, мне не достать…

Медведь понял, неловко сел, задрал голову, возможно, так ему было чуточку легче. Усманов, засучив рукава, ухватил зверя за нижнюю челюсть, и тотчас раздался отчаянный женский крик:

– Не надо! Не надо!

– Надо! – Разжав медведю челюсти, Усманов всматривался зверю в пасть. – Отойдите все от клетки! Не мешайте работать!

Он долго не мог найти причину внезапно вспыхнувшей острой боли и все же наконец заметил торчащее вороненое жало. Но рыболовный крючок не так-то просто извлечь, он вонзается глубоко и удерживается с помощью специального ответвления, своеобразного стопора. Что же делать? Страстный рыболов Усманов знал, как трудно иногда снять с крючка пойманную рыбу. Что делать? Дергать или тянуть потихоньку?

Усманов дернул…

Выйдя из клетки, он вытер обильный пот и устало прислонился к стволу кряжистого шелковичного дерева. Позади тихонько рюхал и терся о решетку медведь, вдали галдели испуганные посетители выставки, не решаясь подойти ближе. Усманов постоял, бессильно уронив руки, затем, нашарив в кармане таблетку нитроглицерина, привычно смахнул ее с мозолистой ладони в рот, ссутулился и, волоча ноги, побрел к своему «Москвичу».

А местное хулиганье жаждало новых зрелищ, и вновь пошли в ход рыболовные снасти. На сей раз подонки применили прочнейшие щучьи и сомовьи крючки. В Сырдарье сомы в сотню килограммов не редкость, их ловят на толстые стальные крючья-тройники…

Сколько раз вытаскивал Усманов эти орудия пытки из щек, нёба, языка несчастного страдальца-медведя! И словно понимающий, что хозяин старается ему помочь, зверь не только не рычал, не проявлял малейшей враждебности, но даже и не шевелился, только лишь тихо постанывал, он верил вырастившему его человеку, верил и доверял и потому покорно переносил тяжелейшие муки. А человек очень рисковал, рисковал жизнью, безусловно, рисковал: страшные челюсти, мощные, способные уложить на месте быка лапы – все эти атрибуты своей власти зверь мог пустить в ход в любую минуту. – Весь могучий арсенал средств мог быть использован разом или по отдельности, а результат был бы лишь один… По словам очевидцев, настолько страшно было наблюдать за ходом этих операций, что люди не выдерживали и уходили, а женщины рыдали, умоляя Усманова не входить в клетку.