Текст книги "За ядовитыми змеями. Дьявольское отродье"

Автор книги: Юрий Ильинский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 25 (всего у книги 30 страниц)

Вскоре мы въехали в лес, Сашка не обманул. Ветра здесь не было, только перестук подков да скрип полозьев нарушали тишину. Я смотрел на мелькавшие заиндевелые деревья, вспоминал предостережения провожавшего нас паренька: что, если действительно появятся волки? Я осторожно спросил об этом Сашку, летчик равнодушно пожал плечами и не ответил – думал, вероятно, о предстоящей встрече.

Все произошло мгновенно – к саням метнулась серая тень, клацнули челюсти, перепуганная лошадь взвилась на дыбы, помчалась бешеным наметом. Кошевка, подпрыгнув на ухабе, опрокинулась, сухо чмокнув, лопнули постромки, и обезумевшая лошадь, преследуемая десятком зверей, умчалась, оставив нас лежать на лесной дороге. Падая, я ударился коленом о ледяной бугорок и от боли чуть не потерял сознание. Летчик тоже сильно ушибся, ругаясь на чем свет стоит, он помог мне подняться. Нога болела отчаянно, стиснув зубы, я опустился на придорожный пень.

– Совсем обнаглели волки! Что теперь с лошадью будет? – сокрушался Саша. Я подумал, что, скорее всего, от незадачливой лошадки останутся рожки да ножки, но расстраивать товарища не стал.

– Идти, значит, не можешь? Не робей, я тебя донесу, силенкой, слава Богу, не обижен, – сказал Сашка. – Доберемся до ближайшей деревни, там что-нибудь придумаем.

Из-за темного частокола молодого ельника донесся унылый вой, к невидимому солисту присоединились и другие голоса, пара волков выбежала на дорогу.

– Вот они! – крикнул Саша. Показавшиеся на дороге волки тотчас исчезли, но вдали промелькнуло еще несколько зверей. Создавалось впечатление, что их немало. – Похоже, они сегодня не ужинали.

– А возможно, не обедали и не завтракали. Не исключено, что мы им кажемся довольно аппетитными.

Постепенно волки осмелели, вышли из кустов, расселись поодаль, зажав нас в полукольцо. Судя по их поведению, оставлять нас в покое они не собирались.

– Нужно самим на них напасть, – предложил Саша. – Зря, выходит, ружьишко не взяли – срезал бы я сейчас вон того, крайнего.

Наши голоса подействовали на волков возбуждающе, шерсть на загривках поднялась дыбом, узкие морды хищно оскалились. Саша закричал во все горло, замахнулся на ближайшего волка, стая подалась назад, но вскоре заняла прежнюю позицию. Волки по непонятным причинам медлили, казалось, ждали сигнала к атаке.

– Видят, паршивцы, что мы без оружия. – Саша вытер взмокший лоб. – Что ж, придется какое-то время провести в «приятном» обществе.

– Утром, быть может, они уберутся.

– Я ждать до утра не собираюсь. – Подобрав на обочине дороги какую-то палку, Саша пошел прямо на волков. Серые тени задвигались, внезапно от стаи отделился большой волк и кинулся на летчика. Забыв об ушибленном колене, я поспешил на помощь товарищу, впрочем, поспешил – не то слово, подковылял к нему. Саше удалось увернуться; лязгнув зубами, зверь вспорол ему полушубок и отскочил в сторону так быстро, что Саша не успел его ударить. Дело идет к развязке, нужно спешить.

– Спички есть? Разводи костер. Быстро!

Саша повеселел – огонь отпугнет волков, огня все звери боятся. Хворост разгорался медленно, спички гасли, обжигая пальцы, Саша ругался вполголоса. Волки не спускали с нас настороженных глаз. Тощая волчица подняла морду к небу, полился тоскливый вой.

Наконец вспыхнуло яркое пламя, костер разгорелся, над ним колыхнулось облачко дыма.

– Тащи побольше хвороста, Сашка!

Летчика упрашивать не пришлось, подхлестываемый страхом, он развел такой огонь, что пламя могло перекинуться на стоящие рядом деревья. И чем ярче вспыхивало пламя, чем больше разгорался костер, тем дальше отходили волки. Обрадованный Сашка вложил в рот замерзшие пальцы и свистнул на весь лес. Резкий свист подействовал на волчий арьергард как заряд дроби – звери бросились наутек.

– Го-го-го! – заорал Сашка. – Ату их!

Ночью грянул мороз, заклубился молочно-белый воздух. У костра приходилось все время вертеться, подставляя огню то спину, то бок. Нога моя все еще ныла, кружилась голова, клонило ко сну. Покосившись на меня, Саша раскидал горящие ветки.

– Надо костер передвинуть.

– Зачем?

– Скоро поймешь.

Затоптав огонь, Саша еловой лапой старательно смел тлеющие угли, разжег костер на новом месте.

– Ложись сюда. Согреешься.

Я улегся на то место, где минуту назад пылал костер. Тепло, отданное костром земле, живительной влагой вливалось в мое тело. Казалось, что я лежу на широкой русской печке, неведомым образом очутившейся здесь, в лесу. Я задремал.

– Юрец, а Юрец! Спишь?

– Что? Волки?

– Не… Знал бы ты, какая это девушка! Какие письма мне на фронт писала!

Вот бесшабашный парень! Лес, мороз, темень, кругом голодное зверье, неизвестно, что с нами будет, а он…

– Значит, любит.

– Любит! – Сашка вскочил. – Она меня любит! Слышите вы, сволочи! Любит!

Выхватив из кострища две пылающих головни, Сашка побежал к ельнику, в котором укрылись волки, потрясая рассыпающими искры головнями, как факелами, вломился в ельник, перепуганные звери бросились наутек, вслед им полетели головни.

Брезжил рассвет.

Утром на дороге показался крестьянский обоз, Сашка выскочил наперерез, замахал руками. Степенные мужички, слушая нас, только ахали:

– Неужто всю ночь оборонялись? До чего же обнаглело зверье!

– Еще как обнаглело! Лошадку нашу угнали, до сих пор небось отдышаться не может. Ищи ее теперь по всей степи. Да и нас могли покусать.

– Покусать?! В лапшу порвали б запросто! Легко вы, ребята, отделались. А с кобылкой своей можете проститься, ей, горемыке, от волков не уйти.

Нас усадили в розвальни на солому, обоз тронулся, заскрипели полозья. Когда лес остался позади, пегобородый старик в потертой солдатской ушанке указал кнутовищем на нечто бесформенное, черневшее в стороне от дороги. Мы сошли с саней: на истоптанном снегу – множество волчьих следов, порванная сбруя, какие-то бурые клочья, чуть дальше валяется на боку кошевка, а рядом – припорошенное снежком то, что осталось от нашей лошадки.

– С волками не шуткуйте, ребята, – видите, что делают! Извести бы разбойников под корень, да как? Охотников-то в деревнях не осталось, а которые на войне уцелели, еще дослуживают в армии.

– Изведем, дедуля, дай срок. – Расстроенный Сашка собрал изгрызенную острыми зубами упряжь.

– Эх, сынок! Что ты один сделаешь? Волков развелось видимо-невидимо. Только чтобы наш район от них очистить, охотников нужен целый полк.

– Ничего, дед, сами справимся, не зря живем в век техники. Я этим гадам покажу, как чужих лошадей губить. Мне ведь за нее расплачиваться придется.

Сашка долго и виртуозно ругал волков – за растерзанную конягу, несостоявшееся свидание. Реальную же опасность, недавно грозившую ему самому, несмотря на испытанное минувшей ночью, всерьез не воспринимал.

Обозники довезли нас до ближайшего селения, помогли вернуться в Пихтовку. Два дня я отлеживался, растирал опухшее колено мазью, на третье утро разбудил меня Сашка:

– Боевая тревога, Юрец! Выходи строиться!

Армейский вездеход доставил нас на военный аэродром, подкатил к небольшому самолету. Саша сел за штурвал, рядом его приятель – летчик с карабином, я устроился позади, и самолет взлетел.

Внизу расстилалась заснеженная равнина. Самолет шел на небольшой высоте, минут через двадцать Саша поднял руку: внимание! По степи бежали волки, много, целая стая.

Самолет пошел на снижение; выровняв машину у самой земли, Саша начал преследование, волки вихрем мчались по степи; быстро настигнув их, самолет протарахтел над головами беглецов, звери приседали, припадали к земле, ощущая идущую с неба угрозу, круто, почти под прямым углом сворачивали в стороны, но бежать по глубокому снегу нелегко, и самолет настигал их снова и снова.

Загремели выстрелы, закувыркались срезанные меткими пулями волки, бились на снегу подранки, а самолет все носился над степью в поисках новых жертв.

Вот он настиг волчье семейство – взрослые волки бежали впереди, молодняк шел следом, семья пыталась скрыться, но куда там! Упали под выстрелами один за другим молодые, забился в судорогах матерый волчище, – видимо, пуля повредила ему позвоночник.

– Молодец, снайпер! – гаркнул Сашка. – Бей их! Бей – не жалей!

Старая волчица, вильнув в сторону, увернулась от предназначенной ей пули: то и дело припадая к земле, бросалась туда-сюда, уходя от выстрела, но выстрелы продолжали греметь. У стрелка кончились патроны, он долго перезаряжал карабин; Сашка же не оставил волчицу в покое, гонял ее по степи, прижимая к земле, гонял до тех пор, пока волчица не упала, хотя выстрела я не слышал, – у стрелка заело патрон. Описав полукруг, самолет возвратился к этому месту, – волчица, когда над ней скользнула крылатая тень, вскочила и бросилась бежать.

Захохотав, Сашка погрозил волчице кулаком и бросил послушную машину в пике, выровняв ее над самой землей. Волчица делала отчаянные попытки уйти от преследования, но не знала, бедная, с кем имеет дело. Нет, не напрасно Лиходеева называли бесшабашным – таких виражей и выкрутасов в воздухе я никогда в жизни не видел. Если бы Сашкино начальство узрело подобные трюки, боюсь, что Лиходеева изгнали бы из авиации либо по меньшей мере отправили бы на гауптвахту на максимальный, предусмотренный воинским уставом срок.

Самолет вертелся в воздухе, стремительно набирал высоту, устремлялся к земле, выравниваясь у самой ее поверхности. Не раз зависал я вниз головой на ремнях, чувствуя, как бунтует в желудке съеденный накануне завтрак. Так повторялось неоднократно, и я подозревал Сашку в том, что он не только вошел в охотничий азарт, но и вознамерился еще продемонстрировать мне свое мастерство, а заодно и хорошенько «укатать» меня, чтобы лишний раз подчеркнуть превосходство авиации над пехотой, в которой я провоевал всю войну.

Погоня за волчицей продолжалась, зверь явно устал и больше не метался из стороны в сторону, а бежал по прямой, и даже не бежал, а трусил. После очередного пике волчица с ходу зарылась узкой мордой в снег и осталась лежать неподвижно.

Из самолета я вылез зеленый, земля уплывала из-под ног. Возбужденный Сашка радостно хлопал по плечу товарища, все еще пытавшегося извлечь из карабина застрявший патрон:

– Спасибо, дружище! Скольких же ты перещелкал?

– Не считал…

– А что стряслось с волчицей? – еле ворочая языком, спросил я.

– Я ее до инфаркта довел, – засмеялся Сашка. – Слабовата оказалась.

– Как же ты будешь свои трофеи собирать?

– Зачем они мне? Пусть валяются в степи воронью на радость. Думаешь, мне шкуры нужны или премия? Нет, просто разозлился я на волков ужасно – лошадь задрали, подлецы, на нас с тобой страху нагнали. Теперь я с ними в расчете. А охоту я не люблю, сегодня впервые в жизни охотился, причем сам ни разу не стрелял.

В тот вечер Саша был необычно тихим, на душе у меня было скверно, впечатление от увиденного тягостное, бойня в степи казалась отвратительной, и, хоть волки за все свои злодеяния заслуживали наказания, возмездие больше походило на расправу.

…Все это отчетливо вспомнилось мне на лесном кордоне, когда я заглянул в мешок, на дне которого, сжавшись в комок, затаился чуть живой от страха волчонок.

Гордеич всю дорогу молча курил, изредка головой покачивал, дивился, видимо, про себя скудоумию московского гостя. Когда вдали показался кордон, лесник подвел невеселый итог своим размышлениям:

– Ну, все! Не видать нам теперь ни счастья, ни удачи.

– Почему?

– Мы волчихе дорогу указали, она ведь за нами шла. Теперь жди беды.

– Так уж и шла! Почему ж мы ее не видели?

– Она же не дура – себя показывать. По нашим следам топала, не сомневайся.

Навстречу нам радостно бросилась лайка, внезапно шерсть на загривке вздыбилась, зарычав, собака отпрянула, отбежала подальше, втягивая влажными ноздрями воздух. К мешку подковылял вислоухий веселый щенок – приблудыш; по словам лесника, щенок увязался за ним в деревне да так и пришел на кордон. Щенок завилял хвостом, но вдруг завизжал, метнулся под дом, однако не успокоился и там, в спасительном полумраке, – жалобно скулил.

– Почуяли волчий дух. – Гордеич посадил лайку на цепь, вернувшись, поднял мешок и вытряхнул из него волчат; звереныши шлепнулись на землю, и я не сразу определил живого – все они лежали неподвижно. Но вот один зашевелился, встал, покачиваясь: стоял, беспомощно озираясь вокруг, стоял среди мертвых братьев и сестер, прижав острые уши. Гордеич, забрав тушки, ушел, я взял волчонка – он не дрогнул, не попытался вырваться, лапы безжизненно повисли, дымчато-голубые глазки глядели в одну точку.

Я принес звереныша в свою комнату, опустил на пол, он пошатнулся, но не упал, так и остался стоять: шок. Ничего удивительного в этом не было – о том, что пережил волчонок, трясясь в душном мешке, на трупах других волчат, можно было только гадать.

Я вышел во двор, разыскал пустую консервную банку, плеснул в нее ковшиком воды из бочки, взял в сарае немного сена. Гордеич, развешивающий на заборе только что снятые волчьи шкурки, усмехнулся:

– Логово ладишь? Ну, ну…

Когда я вернулся, волчонок все еще стоял посреди комнаты. От воды он отказался, надо бы попросить у Гордеича для него молока, да язык не поворачивался – натерпелся лесник от волков предостаточно, в прошлом году волки загрызли телушку, которая вместе с коровой паслась невдалеке от дома. Корове удалось отбиться, но два дня спустя она погибла – раны, нанесенные волками, оказались смертельными. Покуда я раздумывал, как волчонка напоить, пришел Гордеич, принес немного мяса, нарубленного мелкими кусочками, положил на обрывок газеты:

– Пойдем покурим. Он при нас есть не будет.

Мы сидели на высоком крыльце, Гордеич курил, насмешливо поглядывал на меня:

– Намаешься ты с ним. Ох, намаешься!

– Похоже, ты прав, Гордеич. Я и сам так думаю.

– Пошто ж тогда вступился?

– Не мог я иначе – малыш ведь.

– Оно так. Но малыш подрастет – что тогда?

Я только руками развел – что тут ответишь? В тот день волчонок так и не притронулся ни к воде, ни к мясу, сидел в дальнем углу, таращил испуганные глаза. А ночью я проснулся от истошного лая – собаки буквально сходили с ума, рычали, визжали, заливисто лаяли, потом забились под дом; а из лесу наплывал тягучий тоскливый вой – волчица звала своего детеныша, оплакивала мертвых, выла до самого рассвета. Вот когда я узнал, что такой настоящий волчий вой – мурашки по спине бегали от завываний волчицы.

– Слыхал концерт? – спросил утром Гордеич. – Чует, проклятая, что волчонок живой.

На следующую ночь «концерт» повторился, выла волчица и днем, постоянно перебегая с места на место, наводила на четвероногих обитателей кордона страшную панику. Так продолжалось еще несколько суток, после чего вой прекратился, зато волчица напомнила о себе иным способом – утащила поросенка. Произошло это днем, когда Гордеич был в лесу. Я, как обычно, работал над рукописью, а пара поросят копалась в огороде, ревизуя убранные грядки. Короткий пронзительный визг, тотчас же оборвавшийся, известил о том, что одним питомцем у лесника стало меньше. Гордеич меня не упрекал, я же считал себя виновным в случившемся. Позднее мне пришлось ощутить себя виновным вдвойне, ибо лесник лишился еще и двух кур-несушек. Гордеич и на этот раз воздержался от упреков, но, потратив несколько дней, подстерег волчицу, метким выстрелом положив конец ее опустошительным набегам и ночным концертам.

А волчонок тем временем немного освоился, во всяком случае, доказал, что с аппетитом у него все в порядке, да и водобоязнью он не страдает. Когда я открывал дверь, звереныш шмыгал под стол, забивался под кровать, ночью же разгуливал по комнате, подкреплялся и весьма исправно делал то, что требовала природа, – пожертвованные Гордеичем для уборки тряпки целыми днями сушились за сараем на заборе.

Иногда мне удавалось получше рассмотреть волчонка: порой он отваживался покидать свое убежище и днем, принюхивался, вытянув длинную шею, к находящимся в комнате предметам, быстро перебегал открытое пространство – от стены к стене. Я пытался его приманить, протягивал кусочки мяса, очень хотелось, чтобы он взял пищу из рук, но, сколько я ни бился, ничего не получалось. Конечно, если бы я имел хоть какое-то представление о методах дрессировки животных, то, вероятно, поступал бы иначе, но я никакими приемами дрессировщиков не владел. Тем не менее отступать не хотелось, и я упорно, по нескольку раз в день пытался прикормить волчонка, заставить его брать пищу из моих рук, старался его приласкать. Обходилось это мне дорого, дрожащий от страха звереныш затравленно озирался, вырывался, неоднократно пытался меня укусить и нередко в этих попытках преуспевал.

И все же некоторые изменения в лучшую сторону происходили. Постепенно волчонок перестал меня бояться, на редкость трусливый прежде, теперь при моем появлении он не удирал, хотя и предпочитал держаться в некотором отдалении, близко не подходил, игнорируя все мои попытки его приманить. А однажды случилось чудо – волчонок медленно, шажок за шажком приблизился ко мне, схватил предложенный ему кусок мяса и юркнул под кровать.

Очень помогал мне приручить волчонка вислоухий щенок. Когда я принес щенка в комнату, волчонок по привычке удрал под кровать, щенок тоже изрядно струхнул, но не очень. Присмотревшись, принюхавшись друг к другу, волчонок и щенок первое время держались настороженно, но пару дней спустя уже весело носились по комнате, гонялись друг за дружкой, боролись, играли с утра и до вечера. Время от времени я подзывал щенка, подманивал его кусочком мяса, следом, робея, тянулся и волчонок, которому за проявленную доблесть перепадало мяса больше, чем щенку. Мог ли я представить, что пройдет еще какое-то время, и Дружок – так по настоянию Гордеича был назван волчонок, – увидев меня, будет не только бросаться ко мне со всех ног, но и мирно спать у меня на коленях?

Постепенно волчонок освоился настолько, что стал вести себя в моей комнате как хозяин; бояться, шарахаться при первом же непонятном звуке перестал. Пора было переводить его в более подходящее помещение, в специально оборудованную вольеру, которую мы с Гордеичем соорудили за сараем. Лесник для этой цели пожертвовал большой кусок проволочной сетки.

К моей идее приручить волчонка Гордеич, в принципе ее не одобрявший, все же относился снисходительно, зато приезжавшие к нему охотники мою затею осуждали, а узнав имя волка, захохотали:

– Хорош дружок! Этому дружку зимой в лесу лучше на глаза не попадаться. Это он сейчас, пока мал, тихий, а вырастет, покажет, на что способен.

Однажды мы с Дружком пошли в лес, повел я его без поводка – волк о нем понятия не имел. В лесу он поначалу растерялся, от меня не отходил ни на шаг, потом немного освоился, но удрать не пытался, трусил за мной, как собачонка.

Привязываясь ко мне все больше, волчонок, когда его выпускали из вольеры, был счастлив и носился по двору совсем как расшалившаяся собака, подбегал, смотрел на меня, словно приглашая побегать с ним наперегонки. И я бегал, бросал волчонку палку, любая собака была бы этому рада и тотчас помчалась бы за палкой, волчонок же поступать так не желал, на палку не обращал внимания. У него были свои игры, он играл с приятелем-щенком, хотя давно перерос приземистого вислоухого коротышку, который постоянно путался у него под ногами.

Многое в поведении волчонка меня удивляло: когда я водил его в лес, он не пытался что-либо там отыскать, поймать какую-нибудь добычу, – иной раз хоть и гонялся за птицами, но в общем оставался равнодушным к окружающему миру, и я совершенно не представлял, что с ним станет, если отпустить его на свободу – сможет ли волчонок добывать себе пропитание. Гордеич мои сомнения рассеял:

– Ты за него не беспокойся, не пропадет. Денек-другой поголодает, а потом начнет разбойничать. И нечего удивляться – волку так и положено.

Стремясь научить волчонка выполнять простейшие команды: «Сидеть», «Лежать», «Ко мне», я потратил много времени и сил, но потерпел неудачу, хотя на мой голос волчонок реагировал, – услышав его, мчался ко мне со всех ног, однако дальше этого не шло. То, чему за каких-то полчаса можно научить любую собаку, на волчонка не действовало, но, скорее всего, он в этом не был виноват, просто-напросто я был никудышным учителем, очевидно, все заключалось только в этом.

Когда я подходил к вольере, волчонок метался по ней, проявляя бурную радость. Он любил, когда его гладят, прижимался к моим ногам, поднимал лобастую голову, подолгу смотрел на меня, и, казалось, счастью его не было предела.

Мне доводилось слышать о попытках приручения волков, и я очень жалел, что прежде никогда этой проблемой не интересовался: опыт других сейчас бы пригодился. И все же мне кое-что удалось. Дружок привязывался ко мне все сильнее, думаю, он даже полюбил меня и очень скучал и тосковал, когда я уходил. Ему нравилось находиться рядом со мной, когда я работал, волчонок в это время всегда лежал под столом и устраивался так, чтобы головой касаться моих ног. Когда я гладил волчонка, называл по имени, все еще надеясь, что он привыкнет и станет как-то откликаться, реагировать на него, Дружок склонял голову набок и смотрел на меня исподлобья, силясь понять, что я от него хочу.

Я же чувствовал, что привязываюсь к волчонку все больше, и с горечью думал, что остается все меньше времени до моего отъезда, который разлучит нас с Дружком, очевидно, навсегда. О судьбе Дружка я позаботился заранее. Зная, что у московских киношников есть какая-то зообаза, где живут четвероногие и пернатые артисты, периодически снимающиеся в художественных и документальных фильмах, я написал Марку, попросил его связаться с руководством этой организации и предложить им моего волчонка. Марк быстро договорился с базовским начальством и поехал к нему, прихватив с собой Ваську, который в таких делах был просто незаменим, ибо мог уговорить кого угодно на что угодно.

Узнав, что речь идет о волке, встретившее моих друзей ответственное лицо изменилось в лице – своих волков девать некуда. Интеллигентные увещевания Марка лицо во внимание не приняло и даже издевательски ухмылялось – много, мол, вас таких ходит, предлагает бог весть что. И тогда Марк выпустил в «свободный полет» Ваську, этот церемониться не привык и (неизвестно, каким способом) быстро уломал несговорчивого начальника, скорее всего что-то ему пообещав; бедный начальник, конечно, не знал, что выполняет свои обещания наш Вася не слишком часто…

Выяснилось, что некий кинорежиссер собирается снимать фильм, где есть эпизоды с волками; съемки этого фильма будут проходить в Сибири. Заполучив московский телефон и адрес режиссера, Васька поехал к нему, моментально его очаровал – Вася это умел, как никто другой, – и режиссер согласился пригласить моего Дружка на съемки. Мало того, Васька, памятуя нашу «медвежью эпопею», договорился с режиссером и о том, что после окончания съемок Дружок останется на базе, войдет в число ее «штатных сотрудников».

Я был очень благодарен друзьям – они помогли решить непростую проблему. Гордеич, разумеется, волка на кордоне никогда бы не оставил, а отпускать Дружка на волю было рискованно – серые собратья могли его не принять. Кроме того, молодой волк, не боящийся людей, сделался бы легкой добычей охотников.

Когда положение прояснилось, я начал готовить волка к предстоящей ему поездке заблаговременно. Прежде всего решил приучить его к наморднику, изготовленному Гордеичем по моей просьбе. Лесник не верил, что мне удастся надеть на волка намордник, и не ошибся – Дружок воспротивился этому, тряс головой, стараясь сбросить намордник, глаза его загорались недобрым огнем, едва я подходил к нему с этой странной штуковиной. Потом волчонок весьма неохотно подчинился и позволял надевать намордник, но вел в нем себя так, что я решил пользоваться намордником лишь в крайнем случае. А в остальном все оставалось по-прежнему: Дружок был весел и жизнерадостен, каждый день я ходил с ним в лес, предоставляя ему там полную свободу, и любовался им – волк был очень красив.

Как же он меня встречал! Как прыгал, стараясь положить передние лапы мне на плечи, радостно носился по двору, а мне становилось грустно, потому что день разлуки неумолимо приближался. Помня об этом, я забросил свою рукопись и все время проводил с волком.

Двое ребят – представителей киногруппы, приехавших за волком, – были мастерами своего дела. Несколько дней они прожили на кордоне, постоянно общаясь с Дружком, потом увезли его на санях, и даже намордник не понадобился – у парней были свои приспособления для транспортировки будущих артистов.

Я не видел, как они «упаковывали» Дружка, не хотел этого видеть. За час до расставания я привел Дружка в комнату, он по привычке хотел было залезть под стол, чтобы уткнуться потом в мои ноги, но я сел на кровать и взял Дружка на руки. Сидел, качая на руках матерого волчину, гладил его, говорил что-то подобающее моменту, а волк смотрел на меня добрыми желтыми глазами и – впервые за все время, ничего подобного прежде не было – лизал мои руки, на которых оставил столько шрамов, лизал лицо, инстинктивно предчувствуя скорое расставание.

Я любил, этого зверя. Очень любил. Предвижу саркастические улыбки отдельных читателей – любить волка?! Натяжка, преувеличение, писательский вымысел. Думайте что угодно, уважаемые, но я любил это создание, хотя подавляющее большинство человечества люто ненавидит все его племя. Я любил волка, и он отвечал мне тем же, только выражал свои чувства по-своему. Я любил его, помню его и поныне и знаю, более того, твердо убежден, что любовью, и только любовью, можно укротить дикое животное, приручить, привязать к себе.

Любовь, и только любовь, должна двигать нами при общении с «братьями меньшими», ибо все мы – дети одной матери.

Только любовь!