Текст книги "История Ближнего Востока в древности"
Автор книги: Юлия Заблоцка
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 29 страниц)
Если бы не посредничество аккадцев, нам мало бы что удалось узнать о фонетике шумерского языка. Аккадцами условно принято называть древнейшее семитское население Месопотамии, на протяжении столетий жившее по соседству с шумерами. Регион, особенно плотно заселенный аккадцами (к северу от линии Шуруппак Пиппур), в XXIV в. до н. э. стал называться страной Аккад.
Аккадский язык относится к большой афразийской семье языков, сформировавшейся, по-видимому, на территории Сахары в те далекие времена, когда этот район еще был пригоден для проживания[10]. В начале IV тысячелетия до н. э. в связи с изменением климата Сахара опустела. Ее население двинулось в двух направлениях – на северо-восток и на юг. Дальнейшие-миграции – в Нильскую долину, в Азию, по направлению к Судану и Эфиопии – привели к созданию языков, на основе которых после их смешения с местным языковым субстратом образовались помимо прочих три самостоятельные ветви: семитская, египетская, берберо-ливийская[11]. Наибольшее распространение среди них получили семитские языки, потому что их носители в доисторическую и историческую эпохи жили разбросанно в разных местах, порой весьма отдаленных друг от друга. В результате своеобразной языковой ассимиляции происходила языковая дифференциация, возникало-множество новых языков. Этот процесс отразился не только в лексике, но и в фонетике и грамматике{26}.
В специальной литературе до недавнего времени об этом процессе (особенно в связи с историей древней Месопотамии) говорилось как о «волнах» восточносемитских кочевников-пастухов, которые «накатывались» на территорию с оседлым населением. Новейшие исследования археологов, лингвистов и этнографов показали, что подобное суждение историков следует считать недостаточно обоснованным. Прежде всего у нас нет доказательств того, что все семитские племена на каком-то этапе вели кочевой или полукочевой образ жизни, так же как нет возможности установить, когда именно первые семиты осели на территории Месопотамии.
Археологические материалы, обнаруженные в Северной Сирии, достаточно определенно говорят о том, что племена семитов заселили этот район уже в IV тысячелетии до н. э. (если не раньше). Письменные же памятники подтверждают это, но только для более позднего времени – XXVI в. до н. э. Этим временем датируются древнейшие шумерские архивы – в Ниппуре и Кише, Адабе и Шуруппаке. В документах из этих архивов мы находим множество семитских имен, что, несомненно, свидетельствует о присутствии семитов в Южной Месопотамии. Многие представители этого народа служили писцами. А это значит, что они не просто жили рядом с шумерами, но являлись полноправными гражданами шумерских городов. Чем дальше к северу, тем более многочисленным было, по-видимому, семитское население. С севера пришла и первая историческая династия государства Мари, засвидетельствованная в середине III тысячелетия до н. э.
Все это ставит под сомнение традиционное представление о кочующих аккадцах, враждебных оседлым шумерам. Приведенные выше данные скорее говорят о длительном и мирном сосуществовании этих народов. О благоприятном развитии взаимоотношений между ними свидетельствует и создание орфографических и двуязычных шумеро-аккадских словарей, которые шумеры составляли для своих иноязычных сограждан, и силлабариев, в которых отдельные шумерские идеограммы передавались слоговым письмом. Во второй половине III тысячелетия до н. э. шумерский разговорный язык в обиходе уступил место аккадскому, сохранившись только как язык администрации[12].
Словари и силлабарии, составлявшиеся главным образом для нужд управления, естественно, не охватывали всего словарного богатства языка. Тем не менее они существенно облегчили, особенно на первых порах, изучение шумерского языка, хотя отправной точкой для расшифровки клинописи послужили не шумерские архаические таблички{27}, а надписи персидских царей, в особенности аккадская (вавилонская) версия надписи Дария I.
Первую попытку расшифровать эту огромную надпись, высеченную на отвесной скале вблизи Бисутуна в долине Керманшах в Иране, предпринял в 1761–1767 гг. К. Нибур. Он предположил, что Бисутунская надпись составлена на трех различных языках, о чем свидетельствуют три типа употребления знаков: большое число значков в одной части надписи и небольшое в двух остальных. Первые попытки расшифровки не удались. Лишь в 1802 г. Ф. Гротефенд сумел прочитать имена трех персидских царей: Гистаспа, Дария, Ксеркса. Всеобщий скептицизм был серьезно поколеблен, однако ближайшие годы не принесли заметных успехов.
Толчком к новым исследованиям послужила расшифровка Ж. Ф. Шампольоном иероглифического письма.
Еще одну попытку предпринял в 1837 г. Г. Раулинсон, скопировавший надпись на скале. В 1846 г. он опубликовал результаты своего труда. Ему удалось прочитать, а через несколько лет и перевести 414 строчек древнеперсидского текста.
В 1853 г. появилась новая публикация. Э. Норрис идентифицировал большинство слоговых знаков, составлявших второй языковой вариант надписи. Это был новоэламский язык.
Наибольшие трудности возникли при прочтении третьей части надписи, состоявшей всего из 141 строки. На основе изучения месопотамских надписей (а их в эти годы находили все больше и больше) удалось установить, что третий язык Бисутунской надписи – аккадский. Ф. Гротефенд и П. Ботта пытались прочитать этот текст, но безуспешно. Решающее значение имело открытие Э. Хинкса, установившего, что, в отличие от древнеперсидского и новоэламского, аккадское письмо является идеографическо-слоговым. Определив звучание ряда знаков и расшифровав детерминативы, Хинкс, таким образом, сделал возможным прочтение аккадского текста.
В процессе расшифровки текста на аккадском языке-стало ясно, что Бисутунская надпись отражает поздний этап развития клинописи. Новые тексты, обнаруженные в Дур-Шаррукине (П. Ботта, 1843), Ниневии и Кальху (Лэйярд, 1846, 1849–1851) убедили ученых в правильности этого вывода. Значит, должен был существовать народ, который некогда изобрел клинопись. Что это был за народ? Во время раскопок в Южной Месопотамии в районе Телло (шумер. Нгирсу), которые в 1877 г. проводил де Сарзек, впервые были обнаружены следы этого народа. В Нгирсу были найдены произведения искусства, не имевшие соответствий среди известных; прежде находок.
Подлинное значение этого открытия стало понятно лишь в 1893 г., когда Дж. Хейнс наткнулся в Ниппуре на огромное количество табличек (более 8000), заполненных клинописными знаками не встречавшейся прежде конфигурации. Вскоре стали известны аналогичные таблички из Шуруппака (X. фон Хильпрехт, 1900), Адаба (Э. Бэнкс, В. Персон, 1903–1904) и других южных поселений. Бурные дискуссии по поводу создателей этой письменности не прекратились даже тогда, когда в 1907 г. Ф. Тюро-Данжен расшифровал это письмо и сделал перевод шумерских царских надписей. И по сей день споры на эту тему не затихают.
Шумерология как наука моложе аккадистики, но круг нерешенных либо решенных гипотетически проблем и тут и там весьма широк, ибо обилие и многообразие памятников не может компенсировать их случайный характер. Это относится как к находкам, так и к публикациям[13].
Первооткрыватели месопотамских древностей искали прежде всего следы прекрасного и величественного в древней культуре. Их интересовали главным образом храмы, дворцы, монументальные рельефы и т. п. Между тем часто единственным результатом их труда оказывались невзрачные таблички, текст которых, если его удавалось прочесть и табличка не была повреждена, публиковался. Иначе находки отсылались в музейные хранилища, где большинство из них лежит до сих пор. Поэтому историк не может быть уверен, что выводы, сделанные, например, на основе изучения документов из Нгирсу, следует распространять на все месопотамские города. Отсутствие аналогичного материала, касающегося других районов, исключает возможность сопоставлений и выводов. Оговорки такого рода вызывает чуть ли не каждая группа источников.
Лишь в последние десятилетия положение начало выправляться. Археологи стали обращать большее внимание на жилые кварталы и небольшие поселения, расположенные в стороне от тех центров, где традиционно велись поиски. К тому же знание языка источников достигло такого уровня, что стала возможной публикация большинства даже сильно поврежденных текстов. Таким образом, в распоряжении исследователей оказался необычайно богатый материал, позволяющий судить об истории создателей языков и письменных систем на основе их же собственного наследия.
Нерешенной осталась одна важнейшая задача: установить хронологию явлений и событий, соотнести во времени те или иные процессы, происходившие в древности, с нашей действительностью, вычислить время, отделяющее нас от фактов древней истории. Это не только важная, по и чрезвычайно трудная задача, поскольку древние жители Месопотамии, так же как население Сирии, Греции и многих других государств, пользовались лунным календарем, основанным на движении луны и ее фазах.
Первое появление на вечернем небосводе молодой луны, начало «лунного восхода», знаменовало начало нового месяца. Но месяцы официального календаря насчитывали по 29 или 30 дней. Таким образом, происходил сдвиг. До VI в. до н. э. год по месопотамскому лунному календарю состоял из 12 месяцев и насчитывал обычно 354 дня. Год лунного календаря оказывался короче солнечного, земледельческого. Это было неудобно для администрации. Сбор пошлин требовал большей точности.
Уже в середине III тысячелетия до н. э. делались попытки синхронизировать официальный календарь с солнечным годом. Документы того времени свидетельствуют о том, что в шумерских городах бухгалтерский учет велся в точном соответствии с днями, месяцами и годами земледельческого календаря. Периодически издавались царские указы, в соответствии с которыми лунный год дополнялся еще одним, тринадцатым месяцем. Год удлинялся, и одновременно устранялось несовпадение между официальным календарем и сезонами земледельческих работ. Однако полное соответствие так никогда и не было достигнуто, поскольку до VII века н. э. продолжительность календарного года регулировалась весьма произвольно[14]. Поэтому все попытки реконструировать месопотамскую хронологию на основе существовавшего там лунного календаря заведомо обречены на неудачу. Даже при наличии необходимых дополнительных данных установление точных дат (абсолютная хронология) представляет большие трудности.
Относительно надежна хронология I тысячелетия до н. э., поскольку сохранился список ассирийских эпонимов, высоких государственных сановников, по которым в Ассирии велась датировка. Рядом с именем и указанием должности сановника перечислялись важнейшие события года, например солнечное затмение. Одно из таких событий, по вычислениям астрономов, имело место 15 июня 763 г. до н. э. Ассирийский «канон эпонимов», в котором отмечено это событие, приводит имена всех эпонимов, занимавших свои должности между 911 и 648 гг. до н. э. Поскольку в те времена формула датировки любого документа включала имя эпонима, этот список представляется бесценным.
Однако чем дальше мы углубляемся в историю, тем серьезнее становятся трудности в определении абсолютных дат. Списки ассирийских царей, обнаруженные во дворце Саргона II в Дур-Шаррукине, кончаются серединой XV в. до н. э. с ошибкой ±10 лет. Датировка событий от середины XV до середины XXIV в. до н. э. еще более сомнительна, хотя их последовательность (относительная хронология) внутри отдельных периодов (Аккад, кутии, III династия Ура, Старовавилонский период) достаточно хорошо документирована.
В Южной Месопотамии со времен шумеров события датировались годами правления того или иного царя. В каждое царствование велась запись важнейших событий текущего года. Так постепенно составлялись более обширные записи. Подобные записи велись и в древней Вавилонии. Древнейшая из всех – шумерский царский список, дошедший до нас в копии XVIII в. до н. э.., но передающий значительно более древнюю традицию. В царском списке перечислены имена всех царей Южной Месопотамии начиная с того времени, «когда царственность спустилась с небес», и до конца I династии Иссина (1794 г. до н. э.).
Царский список составлен так, будто все династии царствовали независимо друг от друга поочередно и последовательно, одна за другой, в то время как из других источников известно, что некоторые из них существовали одновременно. Таким образом, царский список не может служить надежным источником по хронологии. Установить с его помощью абсолютную хронологию аккадской династии или событий Раннединастического периода очень трудно. Большую помощь в этом может оказать исследование археологического материала, благодаря которому удалось, например, синхронизировать египетскую герзейскую культуру и культуру Урук IV А. Радиоуглеродный метод позволил датировать памятники этих культур 2815 + 85 г. до н. э.
Эта дата знаменует переход от доисторической эпохи к исторической. На ее основе была уточнена датировка исторических периодов. 1) Раннединастический период продолжался от изобретения первых письменных знаков до образования около 2340 г. до н. э. аккадской династии. 2) Начало правления III династии Ура приходится примерно на 2120 г. 3) Начало Старовавилонского периода относится приблизительно к 2025 г. Хронология III тысячелетия до н. э. послужила основой для построения так называемой «средней» хронологии (С. Смит, М. Свидерский), в соответствии с которой царствование Хаммурапи приходится на 1792–1750 гг. до н. э., а нашествие хеттов на Вавилонию произошло в 1595 г. до н. э. Наряду со «средней» существует так называемая «сокращенная» хронология (У. Олбрайт, Ф. Корнелиус), согласно которой события имели место позднее на 64 года, т. е. в период гелиокального восхождения Венеры. Хаммурапи по этой хронологии царствовал в 1728–1686 гг., а аккадская монархия началась в 2280 г. до н. э.{28}.
Обе описанные системы используются в научных трудах на равных правах, при этом каждая имеет свои недостатки и в каждой обнаруживаются ощутимые пробелы, особенно когда речь идет о древнейшем периоде. Таковы неизбежные последствия несовершенства древней системы датировок, а также нечеткости тогдашнего календаря. Надо полагать, что дальнейшие иссследования в этой области дадут возможность предпочесть одну из существующих ныне систем.
Общества Раннединастического периода
Изучение источников показало, что в IV и не позднее начала III тысячелетия до н. э. в районе Урука уже сложились почти все элементы, на которые должны опираться государство и политическая власть. Это значит, что создались предпосылки для преобразования городов в государства. Существовало еще одно непременное условие – необходимо было, чтобы группа людей, на выборных началах ведавшая культом, руководившая хозяйством и командовавшая войском, преобразовалась в правящую группу. Кроме того, должны были появиться соответствующие учреждения, призванные охранять и укреплять их власть.
Подробности этого процесса не отражены в источниках, но героический эпос и мифы в значительной мере помогают прояснить этапы формирования политической власти. Подлинность описываемых в них событий оспаривается некоторыми учеными. Тем не менее Т. Якобсену удалось именно на основе эпоса и мифов реконструировать политический строй месопотамских городов в III тысячелетний до н. э.{29}.
Согласно материалам из Урука, во главе города стоял эн, жрец-супруг богини Инаны. Верховная власть, дававшая право выбирать эна и решать вопросы войны и мира, находилась в руках «собрания воинов», свободных членов общины. Текущими делами ведал «совет старейшин». Об этих институтах и их полномочиях рассказывается в героическом эпосе. До нас дошли лишь относительно поздние записи конца XVIII в. до н. э. Но в них, несомненно, отражена устная традиция, уходящая корнями в глубокую древность, когда только начала создаваться независимая политическая власть.
Судя по древнейшим литературным памятникам – «Эн-Меркар и правитель Аратты», «Гильгамеш и Агга», «Эпос о Гильгамеше» (XI песнь){30}, эн в мирное время выполнял административно-хозяйственные функции, а во время войны становился военачальником. Это подтверждается древнейшими цилиндрическими печатями из Урука (около 3000 г. до н. э.). Эн представлен на них во время отправления различных хозяйственных, военных и культовых функций. Таким образом, искусство, в полном соответствии с данными топографической археологии и с памятниками храмовой архитектуры, отображало ситуацию, сложившуюся в конце IV тысячелетия до н. э. На основании тех же источников можно предположительно судить также о социальной базе власти.
О последующей эволюции должности эна дают представление, с одной стороны, эпическая песня о Гильгамеше и Агге, с другой – древнейшая надпись царя Эн-Менбарагеси из Киша. Эпос рассказывает о конфликте между Гильгамешем урукским и правителем города Киша Аггой, потребовавшим, чтобы Гильгамеш подчинился его власти. Но Гильгамеш, заручившись поддержкой «собрания воинов», решил отстаивать независимость своего города, хотя против такого решения выступили «старейшины». Народное собрание провозгласило Гильгамеша лугалем (царем), а позднее возникла и идея о царе как избраннике богов. На этой основе нетрудно сделать вывод о том, какова была социальная-база государственной власти. Идея божественного происхождения власти не могла родиться без поддержки людей, непосредственно ведавших культом. О том же говорит вступление к уже упоминавшемуся «Царскому списку», перечню царей, якобы поочередно и последовательно правивших в разных городах Месопотамии от начала мира, когда «царственность сошла с небес», т. е. с того момента, когда власть в городах стала независимой от воли их жителей.
Другим признаком зарождения единовластия является царский титул (лугаль)[15], впервые засвидетельствованный в связи с Эн-Менбарагеси из Киша. До недавнего времени Эн-Менбарагеси считался мифической фигурой, но после того, как была обнаружена надпись с его именем, его историчность не вызывает сомнений. Эн-Менбарагеси царствовал около 2700 г. до н. э. Потом власть в Кише перешла к его сыну Агге, соперничавшему с Гильгамешем.
Отсюда напрашивается вывод, что не позднее XXVII в. до н. э. в Южной Месопотамии сложилась государственная власть, которая, если судить на основании эпоса, со временем стала наследственной. К сожалению, имеющиеся в нашем распоряжении материалы, относятся только к двум центрам этого региона: Уруку на юге и Кишу на севере. Делать на их основании выводы, касающиеся процесса формирования государства в остальных городах Нижней Месопотамии, не представляется возможным, тем более что этот материал во многом разноречив. Так, наиболее распространенный мотив на печатях из Урука чрезвычайно редко встречается в северных городах Шумера, а в долине реки Дияла, в Эшнуне, он и вовсе не фигурирует. В Уруке, как и в Эреду, существовал храм, который не только руководил хозяйством, но и в первую очередь являлся центром, организующим окрестное население. Роль храма как центра, вокруг которого консолидировалось государство, столь же четко прослеживается несколько позже в Уре и в Хафаджи, в долине Диялы. О том же говорят храмовые архивы в Шуруппаке и Нгирсу (Телло){31}.
На иной основе развивалась государственная власть в Кише, где центром ее формирования в тот же самый период был, вероятно, не храм, а дворец.
Хотя материал источников слишком скуден и не позволяет в настоящее время судить о том, насколько единообразным было политическое устройство городов-государств Шумера, он все же дает возможность утверждать, что развитие всех населенных пунктов Месопотамии шло от институтов родового строя через постепенное сосредоточение власти в руках одного лица к созданию государства. Таким образом возникла царская власть, впервые засвидетельствованная в Кише (XXVII в. до н. э.). Сто лет спустя она существовала также на юге – в Уре и Лагаше. Территория, на которую распространялась власть того или иного царя, с течением времени, естественно, менялась, появлялись должностные лица, проводившие в жизнь царские указы на местах. Но основные принципы, впервые засвидетельствованные для XXVII в. до н. э., оставались неизменными.
Правитель города почитался как избранник богов, исполнявший их волю. Служение ему представлялось священным, и любой проступок, направленный против него, расценивался как грех против богов. В такой ситуации союз храма и дворца кажется более вероятным, чем соперничество между ними за власть. Подтверждение этому можно найти в поэме «Эн-Меркар и правитель Аратты». Эн-Меркар, как прежде его отец, был «жрецом – супругом богини и строителем Урука».
Иными словами, он сосредоточил в своих руках жреческие и административные функции. Исторические надписи тогдашних шумерских правителей еще более определенно свидетельствуют о некоторых существенных чертах государственного устройства, например, о том, что будущий царь, прежде чем быть возведенным в царский сан, занимал должность «управителя храма»{32}.
Следовательно, мы не можем говорить о шумерских теократических государствах, так как не располагаем аргументами в пользу традиционного представления о жреце-правителе. Во всех государствах древнего Востока царь был носителем административной, военной и культовой власти. Такое положение существовало уже в первой половине III тысячелетия до н. э.
Образование государства было подготовлено переменами, происходившими еще в недрах родового строя… Все началось с того, что храм в Уруке отделился от общины. Внешним проявлением этого послужила передача общиной некоего участка земли, который становился собственностью бога – покровителя Урука. Так возникла новая форма собственности – государственная, которая с этого времени развивалась самостоятельно и независимо от собственности общины. В таких городах, как Урук или Лагаш, государственная собственность скорее всего существовала только как собственность храма. Об этом, по-видимому, свидетельствует более поздняя реформа Уруинимгины из Лагаша (около 2378–2371), связанная, очевидно, со злоупотреблениями царской администрации на «землях бога».
Представление об аграрных отношениях тех времен (особенно с начала XXVI в. до н. э.) дают тысячи документов юридического характера, обнаруженных не только на юге Месопотамии – в Нгирсу, Шуруппаке и Адабе, но и на севере – в Дильбате, Кише, Сиппаре, а также за пределами Месопотамии, в устье реки Дияла. Анализ текстов, имеющих отношение к XXVI–XXII вв. до н. э., приводит к следующим выводам: хозяйство шумерских городов-государств, картины которого столь ярко представлены на культовой вазе из Ура, развивалось в рамках двух форм собственности – государственной и общинной. Люди не осознавали этого разграничения. Всякое хозяйство в их понимании было «домом». Либо это был «дом» патриархальной семьи, домашнего коллектива, либо «дом» бога или царя – «большой дом», как его иногда называли.
В действительности между «домом» и «большим домом» существовала колоссальная разница. Задачей «дома» было обеспечить своим членам сносное существование, а также создать некий излишек продуктов, необходимый для нормального функционирования хозяйства. Экономика же «большого дома» носила общегосударственный характер. Его основная задача – обеспечить преемственность культа и прежде всего совместное потребление продуктов жертвоприношений богам. В «большой дом» поступали также различные дары богам от населения. Если вначале жертвоприношения и дары носили добровольный и спорадический характер, то по прошествии веков они превратились в регулярную дань. «Большой дом», кроме того, распоряжался излишками продукции, благодаря которым стал возможен регулярный межгосударственный обмен.
Первоначально храм («дом бога», «большой дом») не имел ни специального персонала для отправления культа, ни административного аппарата. В основе авторитета жрецов и царей лежало их происхождение из родов, сумевших уже в рамках родового строя возвыситься над основной массой общинников. К той же категории принадлежали «купцы», тамкары, снабжавшие общины необходимым сырьем.
Представители знатных родов сравнительно рано обособили свои хозяйства, исключив их из коллективной собственности общин. Подтверждением этому могут служить характерные для конца IV – начала III тысячелетия постоянные местные стычки, приводившие к тому, что военачальники приобретали новые земельные участки и расширяли свои хозяйства. Таким образом, первые шумерские правители и, конечно, высшие жрецы имели собственные хозяйства, которые были еще связаны с общиной, но уже не подчинялись законам коллективной собственности, представлявшей собой, очевидно, отнюдь не мелкие участки, а огромные поля, по нескольку десятков или даже сотен гектаров. Доказательством может служить, например, контракт конца XXVII в. до н. э. о продаже восьми земельных участков общей площадью около 900 га. В числе продавцов – владельцев этих участков назван «Энхегаль, царь Лагаша». Покупателем был жрец Лугалькигаль{33}. Этот пример, далеко не единичный, показывает, сколь велики были богатства, сосредоточившиеся в руках родовой аристократии городов-государств Шумера в III тысячелетии до н. э. Заметим, что ни в один из последующих периодов истории Месопотамии земельные владения аристократии не были так обширны, как в первой половине III тысячелетия до н. э. Это объясняется тем, что поместья родовой аристократии вырастали из «полей вождей», появившихся на последнем этапе существования первобытнообщинного строя. Начиная со II тысячелетия до н. э. крупные земельные владения образовывались за счет служебных наделов или пожалований царей. В том и другом случае их источником была государственная собственность.
Таким образом, с одной стороны, существовал «большой дом», управляемый в Лагаше жрецом, с другой – развивалось собственное хозяйство жреца и «дом царя», избранника богов, тесно связанного с храмом и культовой практикой. Такое положение давало широкую возможность для всякого рода злоупотреблений. Возможно, по этой причине собственность храма была поделена на три самостоятельные категории, о чем позволяют судить документы XXVI–XXV вв. до н. э. из храмового архива в Шуруппаке. Первую категорию составляла собственность бога, предназначавшаяся для нужд культа и содержания высших жрецов. Другая – так называемые «поля кормления» – использовалась для вознаграждения за службу храмового персонала. Третью категорию составляли поля, которые обрабатывались издольщиками, получавшими от храма рабочий скот, орудия и семена для посева. При подобной системе земледельцы оказались в полной зависимости от храма.
Разница между «домом» и «большим домом» выражалась не только в различии экономических целей, но и в том, что в них по-разному был организован сам трудовой процесс. Если в «доме» трудилась вся домовая община – хозяин, его семья и очень редко рабыни и их потомки (военнопленных в тот период убивали), то в производстве «большого дома» были заняты преимущественно люди зависимые, входившие в состав патриархальной общины, возглавлявшейся богом в лице жреца.
С социальной точки зрения этот коллектив был чрезвычайно неоднороден. В него входили не только свободные, отдавшие себя или отданные под покровительство храма общинники, но и рабы. Однако экономическое положение тех и других было одинаково: все они находились на содержании храма, лишь форма оплаты труда была различной{34}.
Все эти перемены способствовали упрочению царской власти и дальнейшему разрушению традиционного родового уклада внутри общины. В их основе лежало развитие государственной (храмовой) и частной собственности, преобразившее коллектив совладельцев, совместно владеющих общинной собственностью, в коллектив собственников земельных участков. Так родовая община преобразовалась в гражданскую.
Проблема частной собственности на землю в странах Ближнего Востока давно уже стала предметом оживленных дискуссий, особенно в связи с концепцией так называемого «азиатского способа производства».
«Земельная собственность, – по К. Марксу, – предполагает монополию известных лиц распоряжаться определенными участками земли как исключительными, только им подчиненными сферами их личной воли. При таком предположении дело сводится к тому, чтобы выяснить экономическое значение, то есть использование этой монополии на основе капиталистического производства. Юридическая власть этих лиц, их власть пользоваться участками земли и злоупотреблять ими еще ничего не решает. Использование всецело зависит от экономических условий, не зависимых от воли этих лиц»{35}.
Площадь обрабатываемых земельных участков в странах древнего Востока зависела от ряда объективных экономических факторов: большой зависимости человека от природных и географических условий; относительно низкого уровня развития техники и низкой производительности труда; небольшой плотности населения и связанной с ней постоянной нехваткой рабочей силы; автаркии отдельных регионов; значительной зависимости личности от коллектива, особенно проявляющейся в аллювиальных районах, и т. п.
Таким образом, мы можем с полным основанием утверждать, что в тех условиях, о которых идет речь, частная собственность, полная и независимая, как при капитализме, не могла сформироваться. До середины II тысячелетия до н. э. она не могла существовать даже вне гражданского коллектива. Поэтому земледелец, как некогда совладелец общинной собственности, нес определенные повинности: участвовал в строительстве ирригационных сооружений, дорог, оборонительных сооружений, в военных походах; временами выплачивал налоги натурой, которые шли на нужды храмов и дворца.
Таковы были конкретные рамки, ограничивавшие возможность для земледельца свободно распоряжаться своей собственностью. Но эти ограничения обусловленные экономически, были необходимы для нормального функционирования общества.
О возникновении не позднее 3000 г. до н. э. частной земельной собственности и ее тесной связи с общиной говорят тысячи документов частной юридической практики. Это была, без сомнения, частная собственность, которую для тех экономических условий следует признать полной и независимой.
Характерно, что в это время появилась также мелкая собственность крестьян на землю – преимущественно небольшие участки, по площади редко превышавшие 6 га. Хозяйства этого типа, каждое из которых было самостоятельной экономической единицей, по-видимому, составляли экономическую основу гражданской общины. Их площадь соответствовала уровню сельскохозяйственной техники того времени и реальным производственным возможностям ее владельцев. Дробление общинных земель таило в себе серьезную опасность – оно грозило в будущем привести к пауперизации крестьян Крестьянские хозяйства были не только экономически несамостоятельны, но и слишком слабы, чтобы нормально функционировать, опираясь на кредит и местный рынок.
